увидят, придут и протянут ладони

Я не люблю, когда меня расспрашивают. Сатин. «На дне» – М. Горький

Олег умудряется потратить впустую добрую половину казенной банки йода, чтобы нарисовать на желтушном кафеле под раковиной эмблему Арии, – Сережа глазам своим не верит. Пусть даже эмблема довольно узнаваемая получилась. – Тебе лет сколько? Олег оборачивается на голос, улыбается краешком рта. Он сидит на корточках под обшарпанным умывальником в своей выпендрежной кожанке – собирался копить полтора года, справился за восемь месяцев с хвостиком, он же упрямый – в драных джинсах – и выглядит таким ослепительно ярким. Как оригинал статуи Давида в невзрачных декорациях какого-нибудь сельского музейчика, отвоевавшего редкий экспонат по чистой случайности. Сережа думает нередко – не без горечи, не без нежности – что его Олег здесь чужой, не подходящий этому богом забытому месту. Хоть и считается «своим» уже восемь с хвостиком лет. Волк в клетке. Красивый, гордый. Отчаянно желающий быть свободным. Наверное, из них двоих не один Сережа все-таки это понимает. Именно поэтому в последнее время Олег все чаще – все мечтательнее – говорит про «вот выпущусь и свалю отсюда в армию». Не «свалим», а «свалю». Не «вместе», а «ну я в армию, а ты еще куда-нибудь, Серый». Не дословно, ради справедливости. Но все равно больно. Потому что не «мы» – почему не «мы», всегда же так было. Сережа молчит. Молчит так много в последнее время, что готов на стенку лезть. Если отвечать – это снова ругаться. С Олегом ругаться не хочется. Много чего хочется – все хочется – но уж точно не про армию спорить. – Возраст искусству не помеха, – сообщает Олег важно, машет вдохновенно ватной палочкой с йодом, как художник кистью. – Сам же говорил. Ты что, медкабинет обчистил? Он поднимается на ноги, потягивается расслабленно – макушка в мелких брызгах-бисеринках от сломанного, не до конца завинчивающегося крана, лицо в свежих ссадинах. Сережа вздыхает. Пачку ваты не выходит разорвать аккуратно – движение слишком дерганое, руки дрожат – и белый пух засыпает его потертые тапки и кеды Олега. – Не скажешь, да? – выходит мрачно и, наверное, совсем не вопросительно. Олег послушный, позволяет тыкать себе в лицо ватой, даже глаза прикрывает – делай, что хочешь: – А как ты думаешь? Окей, заслуженно. Сережа никогда не отвечает Олегу на вопросы «откуда» и «кто». Откуда синяк на локте новый? Ой, не заливай, что об тумбочку, я и ей наваляю за тебя, если надо. Кто тебе учебник порвал? Да хорош морозиться, Серый, сэкономим время, все равно ж эту сволочь найду. С Олегом обычно проще – по гуляющим по детдому или школе сплетням все ясно сразу. «Волчара бешеный, Яковлева батя аж домой отпросил». «Волков Белякову навалял, там вой на весь медкабинет стоял». Даже ничего додумывать не надо. Но на этот раз что-то не так. Олег пропадает на полдня без предупреждения – воскресенье, начало зимних каникул, Сережа грандиозные «питерские» планы на двоих строит вслух всю неделю. А в итоге остается в холодной спальне мрачно слушать, как Беляков и Тимошин играют в карты, шлепают шумно замызганными кусками картона о старое линялое покрывало. – А ты че один, Разум? Волков наконец девчонку себе нормальную нашел и кинул тебя? Сережа об этом думать не хочет вот вообще – ну, об этой предполагаемой девчонке Олега. Наверняка красивой, умной и разбирающийся в рок-музыке куда лучше, чем даже сам Волков. Не хочет, но думает. Олег ведь замечательный, он только такую девушку и заслуживает, и не Белякову над этим насмехаться. Поэтому Сережа огрызается только в ответ, уворачивается от лениво запущенной в него коробочки из-под карт, закручивается в хлипкое одеяло и честно старается не раскиснуть вконец. Из него друг ужасный, наверное, – Олег узнает если, вообще общаться перестанет. Вся проблема в том, что в начале года они с Олегом совершают ошибку. Большую Страшную Ошибку – каждое слово с заглавной буквы жирным шрифтом. На дворе март – долгий, тягучий и до странного, до непривычного теплый. На вербах зреют ранние почки, толстые и сонные, и крыльцо приюта тонет в талой воде. Олег тащит Сережу подальше от этих бесконечных луж и сомнительных запахов оттаивающих улиц на чердак – в спальне воздух сырой и влажный, недолго простуду подхватить, а под крышей, в их любимом уголке, сухо и тепло. Все должно идти привычно – все идет не так. И – Серый, куда столько учебников притащил, мы же отдыхать сюда пришли. И – я или история, выбирай. И – Олег, дай сюда книгу, ты ее как варвар держишь, не смешно! Действительно не смешно получается. Скорее как-то по-дурацки. Они больше кусаются, чем целуются, и совсем не знают, куда деть руки. У Олега губы на вкус как сигареты, и «Сережик» он ими, этими губами своими невозможными, выдает на выдохе так пьяно, что у Сережи желудок делает какой-то совершенно вдохновенный кульбит. Чертова забытая книга по истории мешается между ними, мстительно ощетиниваясь острыми углами. Они целуются вплоть до ужина, молча – за исключением периодически изобретаемых Олегом вариаций Сережиного имени – и сосредоточенно, будто к сложному экзамену готовятся. А после ужина – сбегают друг от друга, не сговариваясь, Сережа – к учебникам, Олег – к пацанам и картам. Малодушно выходит. Гадко. Не круто. Последствия Большой Страшной Ошибки в действии, думает Сережа мрачно. Олег, видимо, выигрывает партию, потому что Беляков отбрасывает карты и стонет разочарованно. У Олега уши все еще ярко-красные, Сереже даже с кровати видно. Он и сам не лучше – горят губы, горит где-то в груди, до боли, до копоти. Не надо было и пробовать. Не надо было, не надо. Что им не жилось, как им жить теперь. Как Сереже жить. Неловкий побег занимает два дня – впору зарубки на стенах делать – а потом Олег возвращается. Притаскивает гору шоколадок – все тебе, Серый, ешь – заглядывает через плечо в учебник – отдыхать от учебы не пробовал, пойдем лучше гулять, там такая погода. Неловкие темы – связанные с поцелуями, если говорить, то уж хотя бы самому себе прямо, – они так и не поднимают, и на чердак, не сговариваясь, больше не ползают. А Сережа ненавидит самого себя за то, что не может отпустить. За то, что даже сейчас мерзкий, противный, старательно прикидывающийся участливым, голос в Сережиной голове нашептывает ему, что так, может, даже лучше будет – скажи, признайся – сознайся, с повинной приди – не будь тряпкой. Уйдет – так нам же и лучше с тобой. Кому такой нужен. На девчонку вон нас променял. И лучше бы Волков правда с девчонкой на свиданке был – чем вот так возвращался домой уже в сумерках, уже в синяках, отстраненный и пугающе сосредоточенный. Он прыгает по сугробам, как заяц, в мокрых насквозь кедах – из окна видно во всей красе – и встревоженному, встречающему на пороге Сереже бросает только «забей, Серый, ничего серьезного, ты ужинал?». Ужинал. Он серьезно? У Олега разбиты костяшки, уже покрываются неприглядной кровавой корочкой, и Сережа смотрит на чужую руку в своей ладони сердито. Олег напряжение, повисшее между ними, чувствует безошибочно – натренировался различать за восемь лет дружбы. Разжимает пальцы, ныряет ими без предупреждения под рукав Сережиного свитера, гладит запястье. У него руки ледяные, а касание – на контрасте – нежное. Таких между ними теперь все меньше. Уже не дети, несолидно друг к другу жаться, верно? Верно? – Там иначе никак было, – говорит Олег виновато, заглядывает в глаза своим невыносимым щенячьим взглядом. Сережино запястье зудит, горит под его ласковыми пальцами. – Или в драку, или сбежать, как трус, и как тогда дальше жить? Ты бы точно со мной согласился, Серый, если бы знал. Сам в первых рядах бы драться кинулся. – Ну так скажи, – огрызается Сережа. Высвободить свою руку из чужой оказывается тяжело – вот навстречу податься точно легче было бы. Но он сейчас сердится, поэтому так надо, так надо. – Скажи, чтобы я согласился, чтобы сказал «да, Олег, ты совершенно прав, тут только кулаками». А так я только смотрю на твою избитую физиономию и даже причины не знаю. Олег прячет руки в карманы джинсов, отдаляется, отстраняется, смотрит хмуро и несчастно. Но упрямо, упрямо, черт возьми. – Я не могу сказать, Сереж. Не злись на меня, хорошо?