увидят, придут и протянут ладони

Сережа не злится. Сереже страшно. Он за Олега боится больше, чем за себя, – всегда боялся, с первой встречи. Олег безбашенный, отчаянный. Олегу море по колено, горы по плечо. Олегу новые синяки и ссадины – да брось, Серый, заживет как на собаке, точно тебе говорю! Теперь Олег сворачивается неуютным клубком на соседней с Сережиной кровати, ворочается под тонким одеялом, кашляет хрипло – как каркает. «Твои чертовы кеды, – думает Сережа отчаянно. На потолке, прямо над его кроватью, трещина длиной в руку, выпуклая, ощетинившаяся ошметками побелки. – Лучшая обувь для нашей зимы, конечно. Спрятать бы их, но ты же тогда в носках на улицу пойдешь». Олег, кажется, ругается сквозь зубы сдавленно между порывами кашля, кровать под ним скрипит тоскливо, и Сережа не выдерживает. Они завязывают с делением на двоих одной приютской кровати – теплее, безопаснее, я Белякову морду набью, если он что скажет, иди ко мне – этой весной. Сразу после Большой Страшной Ошибки, верно. Получается неловко, но предсказуемо – Олег во время совместных ночевок держится все скованнее, ложится от Сережи все дальше, на самый угол кровати откатывается – еще немного и на полу досыпать будет. В последние пару ночей и вовсе сбегает из-под одеяла, как только думает, что Сережа засыпает. К себе возвращается. Сказать, что это больно, – вообще ничего не сказать. Сережа прекращает эту пытку – для них обоих – первым. Он – переживет. Олег и комфорт Олега важнее. Олег, кажется, не удивляется, – ожидал, ожидал, может быть, надеялся даже, что так поскорее случится, черт. Виноватым выглядит – да, поглядывает неловко исподлобья – да. Но не удивляется. И вернуть все, как было, не просит. Сережа старается не думать о том, что, может быть, Олег наконец понял. Понял – и не знает, как сказать осторожно, как дружбу не разрушить отказом. Ну пошутили, ну попробовали, Серег, ну че ты серьезно так воспринял. Как-то так, наверное, будет. Сережа это слышать не хочет. Не сможет. На месте замертво рухнет, наверное. Как в сказке. Он первую ночь в одиночестве проводит без сна – слишком сосредоточен, слишком занят тем, чтобы не позволить себе плюнуть на все и залезть к Олегу – на Олега, может, даже – лишь бы ближе, лишь бы как раньше. Во вторую ночь тоже не спит – молча дрожит, потому что один, потому что снова один, совсем один, возьми себя в руки в конце концов, тряпка. А потом привыкает. Или убеждает себя, что привык. Какая разница. Но сейчас иначе просто не получается. Сережа скидывает одеяло решительно, спускает босые ноги на ледяной пол. Если задержаться, если дать себе время передумать, он струсит, наверное, ляжет обратно и слушать будет всю ночь хриплый кашель Олега. Пока сердце не разорвется. Олег – ступни как ледышки, Сережа едва обратно из-под чужого одеяла не выпрыгивает, когда касается случайно, – стучит на него зубами удивленно, блестит широко распахнутыми глазами в слабом свете, проникающем в комнату из окна. Выгонит? Сережа решительно заворачивает их обоих в одеяло, отрезая и Олегу, и себе пути к отступлению. Он готов к дискуссии, если что, – даже если сердце в пятки уходит, когда Олег переворачивается на другой бок, чтобы лицом к лицу лежать. Все правильно, так спорить будет проще, и… Олег закрывает глаза, лбом утыкается Сереже в грудь. И дышит так… глубоко дышит, жадно, у Сережи – мурашки, бабочки и все вот это вот от чужого дыхания. Будто так и надо, будто и не было семи с лишним месяцев сна порознь. – Я твои глупые кеды выкину, – обещает Сережа шепотом. Получается не так уверенно, как планировалось, скорее как-то по-дурацки нежно. Главное, чтобы Олег не заметил и этот прокол тоже, он ведь внимательный. – Ты так воспаление легких подхватишь. Олег мычит что-то несогласное, но вслух не спорит. Его руки каким-то неведомым образом оказываются на Сережиной спине, смыкаются в плотный замок. Сережа обнимает в ответ, зарывается подбородком в чужие волосы и уговаривает себя ни о чем не думать. Может, ему повезет, и Олег не отпустит его никогда.