увидят, придут и протянут ладони

У них с Олегом не выходит поговорить до вечера. Сережу с Даником сцапывают еще с порога, тащат за руки, не дав раздеться, – сначала на ковер к директору слушать заунывные оды о вселенском позоре, потом на кухню чистить картошку к ужину под надзором поварихи и мыть посуду. – Ты не в порядке, да, – подытоживает Олег, и это даже не вопросительно звучит. Он втискивается боком в душевую, прикрывает за собой дверь осторожно. Детдом уже спит, а Сережу только выпускают с кухни. Ну хоть милость проявляют – разрешают душ принять быстренько. Хоть какие-то права ему, как заключенному, полагаются. – В порядке, – откровенную ложь сейчас даже прикрыть нечем – не в свитере же мыться. Олег смотрит на синяки на чужой груди с нечитаемым выражением лица. – Заживет, как на собаке, верно? Сережа не хочет думать о том, как сложно вставать будет ближайшие пару дней, – он и сегодня-то с дивана Игоря еле скатился, кряхтел и охал над своими синяками, как древний старик. – Заживет, – соглашается Олег мрачно, а потом срывается – с бесцветного голоса на отчаянный. – Сереж, если бегать от меня хочешь, скажи просто, хорошо? Не надо только так больше. У него руки холодные, а у Сережи ноги мерзнут нестерпимо на ледяном кафеле душевой. Они стоят друг друга, наверное, два идиота. – Я не бегаю, – это, скорее всего, не должно звучать как какая-то дурацкая клятва. Но почему-то все равно звучит. – Мне без тебя никуда, Олеж. Коридор от душа до мальчишеской спальни черный и какой-то неестественно длинный, дальний конец теряется в глубоких тенях. Сережа руки Олега локтем касается тихонько: – Как из фильма ужасов, да? Жутко. – Интересный ты человек, Разумовский, – заявляет Олег. Сережа чувствует его холодные ищущие пальцы на своих, раскрывает ладонь навстречу. – Один против четверых пойти не испугался, а коридора, по которому уже восемь лет ходишь, боишься. Они за руки держатся, как несмышленыши из малышового блока, – крепко, надежно, вовек не расцепить теперь. – Я еще откровенных разговоров боюсь, – Сережа вздыхает. – Ты знал? Олег должен был улыбнуться – Сережа надеется, что он улыбнется, – но не прокатывает: – Ага. Недавно вот выяснили. Я… готов подождать. Наверное, – думает Сережа – думать так боязно, но очень хочется. – Наверное, Большой Страшной Ошибкой можно считать не те жадные, голодные поцелуи на чердаке, а то, как они с Олегом вели себя после. Как два идиота. Два Круглых Идиота. – Мы должны были поговорить еще тогда, – говорит Сережа отчаянно. Олег смотрит внимательно – и лишь бы руку не отпускал. – В марте, когда мы… Олег краснеет – от кончиков волос до ворота футболки – ерошит непослушные прядки на макушке растерянно. – С другой стороны, – говорит он жалобно. – Может, нам и не стоит обсуждать? Я не железный – такое вспоминать. В красках. Он серьезно, нет, подождите. – Ты же сбежал тогда, – Сережа надеется только, что в его голосе нет этой глупой отчаянной тоски. – Играть с пацанами в… Олег целует его на слове «карты» в темном приютском коридоре – с языком во рту, с ласковыми пальцами, зарывающимися в волосы на затылке – такого точно не было в Сережином сумасшедшем плане на этот день. Сережа хотел бы, чтобы это было в его планах на каждый день. – Я на себя так злился, – признается Олег несчастным шепотом. – Ты не хотел, ты даже не думал об этом, Серый, вдруг ты не простил бы меня за то, что я… Я этот чертов март в течение года каждый день хотел повторить, веришь, нет? Сережа верит. Он их Большие Страшные Ошибки уже считать устал – а сколько их еще будет. Сколько их будет, если и правда, если и правда когда-нибудь – наш с тобой дом, Серый, твой кабинет, моя кухня, вот это вот все. Может, не такие уж они и страшные, эти ошибки? Он прислоняется лбом ко лбу Олега – Олега, Олежи, родного, встревоженного, виноватого. Пылающего такой искренней надеждой, что смотреть больно. – Каждый день еще что. Я – каждую минуту, наверное, что ты со мной сделал, Олежа.

***

Снежком в окно над Сережиной кроватью – это Игорь. Это всегда Игорь. – Рассказать ничего не хочешь? – спрашивает он с живым интересом, когда Сережа спускается на улицу. Он румянее сегодня, смотрит хитрее и живее, даже синева под глазом не такая пронзительная – может, получилось?.. Олег останавливается в двух шагах от них, пытается, ругаясь тихо, зажечь сигарету. На него смотреть холодно – майка под распахнутой курткой, кулон с клыком забился под ткань, топорщит изнутри. И кеды, конечно, кеды. Сережа их выкинет когда-нибудь, обязательно. – Смотря о чем, – отзывается Сережа осторожно. По каменному лицу Игоря ведь и не поймешь особо – может, помочь удалось, а может, все хуже стало только. Сережа исправит, если так, починит то, что сам сломал в попытках помочь. Игорь хмыкает, Олег косится на него предупреждающе. – А ты посмотри получше. Глядишь – и вспомнишь, почему сегодня утром все компьютеры в моей школе показывали одно и то же видео. Сережа помнит. О, разумеется. – Не сработало? – спрашивает он несчастно. – Ох, я был уверен, что смонтировал достаточно доходчиво, может, ролик в более влиятельные инстанции надо отправить, может… Игорь вздыхает так тяжело, будто на его плечах – все бремя мира. Конечно, все остальные-то нести отказываются. – Сработало, – говорит он нехотя. – Нападение вчетвером на беззащитного прохожего, и я на служебной машине в противовес, весь такой типа герой. Даже наш директор призадумался. Олег подходит ближе, голову Сереже на плечо кладет – у него подбородок тяжелый, а повернись – и в темную вихрастую макушку носом уткнешься: – Так оправдали тебя, Гром? По всем статьям? – Все дисциплинарные выговоры отозвали, – соглашается Игорь. Он хмурится все еще на Сережу, упрямый. – Будут пересматривать все это с учетом новых обстоятельств. Сережа, хрень ты все-таки сделал, подставился этим уродам. Мое это дело было, не стоило вам обоим в него влезать и страдать за меня. – Ты такой осел, Игорь, – сообщает Олег торжественно. Как с языка снял, Сережа думает. Но локтем в бок все равно тычет – не надо так грубо. – Одному быть все время – дохлое дело. То ли дело, в команде. Игорь рукой на него машет – на них обоих сразу – в священном ужасе: – Не, парни, с такой командой проще сразу в гроб ложиться и ручки на груди складывать. Вы еще этого, мелкого позовите, который конфеты у меня все вчера подъел, – так вообще мечта. Шутит. Простил. Олег наваливается сзади теплой тяжестью, ледяную ладонь запускает под Сережин свитер – сдурел, что ли, Волков, холодно! – а Игорь по лбу себя хлопает: – Сереж, я Горького твоего купил. И снова забыл, прикинь. У Федора Иваныча дома оставил, когда встречать его ходил. Ну, не в автобусе хоть, и на том спасибо. Съездим? Они с теть Леной вас обоих на обед звали. Соскучились. Хотя вроде было бы по кому, да?