Цукими Мацури

— Таро? — на грани слышимости шепчет он сухими губами. Парень лишь кивает головой. Уголки губ слабо растягиваются в подобии улыбки, но тут же опускаются. Сил нет держать ее. Твари, что ставят себя выше других, растерзали его душу и тело на части. А у Юнги от этой улыбки мир вверх дном и конец света внутри. Таро никогда не улыбался так. Поломано. Всегда только широко и искренне. Что же с ним сделали? Во что превратили? А главное, за что? Омега не в силах больше стоять на ногах. Он оседает на пол безвольной куклой, кажется, сдирает кожу на коленях, но не чувствует этого. Весь спектр боли сейчас там, внутри. Собирается в склизкий комок с утыканными иголками, катается по всей грудной клетке, протыкает легкие, заставляя задыхаться. Не может быть так. Почему? Почему жизнь так несправедлива? Почему светлые и чистые люди в прошлом такие изломанные, испорченные сейчас, а гребаные ублюдки как жили без забот, так и продолжают? Таро осторожно подползает к младшему, не в силах встать на ноги, и берет в руки его лицо, ласково стирая слезы, катящиеся градом из глаз. — Тише, малыш, не плачь, — все так же мягко шепчет старший омега, прижимая чужую растрепанную рыжую макушку к плечу. — Ну чего ты? А Юнги только сейчас замечает, что плачет. Он прикусывает нижнюю губу до крови, что трясется, и не может больше сдерживаться. Лис крепко и судорожно сжимает в кулаке тонкую ткань чужого халата и начинает рыдать, не сдерживаясь. Он мечтает о том, что это всего лишь кошмар, что сейчас он ущипнет себя за плечо, и все исчезнет, растворится. Вот только не помогает. На бледной коже образуется красное пятно, которое обязательно потом превратится в синяк, а происходящее все не исчезает. Таро не в силах сдержать слез. Они тихо стекают по щекам, капая на рыжую макушку. Чужие задушенные и такие тяжелые всхлипы ранят сердце похуже собственной недалекой смерти. Почему же этот мальчишка тоже здесь? Что он мог натворить, если сам господин Чон привел его? Или… Неужели… Его тоже засунут в ряды здешних омег? От этой мысли хочется собственноручно задушить себя. Хотя смысл? Его и так убьют. Ироничная усмешка на две секунды расплывается на чужих губах и снова стирается. У омеги истерика. Юнги чувствует, как старший лис усмехается, и это заставляет его хоть немного взять себя в руки. Мысль о том, что побыть наедине им долго не дадут, заставляет отстраниться от парня и стереть дрожащими ледяными пальцами влагу с щек. Он смотрит на того, кто был единственным другом в далеком детстве, на того, с кем они сбегали в лес купаться на речку, как расцарапывали кожу, когда пытались прятаться друг от друга в кустах крыжовника, как обещали дружить несмотря ни на что, как мечтали о том, что будут гулять вместе со своими будущими детьми, и как они могут поженить своих деток, если у кого-нибудь будет бета. Как же это все? Почему же жизнь так жестоко издевается над ними? Почему оба сейчас обнимают себя руками, пытаясь сдержать отпадающие части своей души, чтобы совсем не развалиться? Чтобы не размазало обоих по полу от боли? Почему? Мину с трудом удается сдержать новый поток слез. Он подползает ближе к старшему и обнимает его осунувшееся лицо руками. — Таро, что… произошло? — хриплым голосом спрашивает парень, останавливаясь после каждого слова, чтобы сглотнуть вязкий ком, и заглядывая в полные отчаяния глаза. — Почему… ты здесь? — Юни, так много времени прошло, а ты все такой же, — Таро улыбается поломано и грустно, старается подольше продержать уголки губ поднятыми, но сил не хватает, и его улыбка осыпается на пол осколками, а голос садится до тихого шепота. — Меня забрали, когда ты пропал с радаров. К нам в дом просто пришли трое здоровенных альф и насильно увели меня вместе со старшим братом. В машине нам вкололи какое-то дерьмо, из-за которого я отключился. Очнулся уже здесь, в одной из общих комнат. Куда делся Хиро — не знаю. Я пытался узнать, спрашивал, искал в пределах этого борделя, но так ничего и не добился, — омега опускает голову и смотрит на свои дрожащие пальцы, то сжимая их в кулаки, то снова выпрямляя. — Знаешь, когда ты перестал появляться на нашем месте, я очень испугался за тебя. Переживал, что тебя забрали или с тобой что-то сделали. Только уже в борделе я узнал о том, что у тебя будет ребенок. Знаешь, я так хотел тебя увидеть в тот момент, — парень прикрывает глаза и судорожно выдыхает. — В первое время мысль о том, как бы ты выглядел с круглым животом, как бы смешно и мило передвигался, спасала меня, позволяла отвлечься от того ада, что творится здесь. Чувство вины больно колет в груди, мешая нормально дышать. Юнги же так и не сказал другу о том, что произошло. — Прости меня, — тихо говорит кицунэ умоляющим тоном. Он знает, что словами не исправишь прошлого, и что легче от этого никому не станет, но все же он повторяет это загнанное: — Прости. Папа после того случая никуда меня не отпускал. Да и сам я не особо рвался. Боялся. Да, я знаю, что трус, но, пожалуйста, прости меня. — Эй, ты не виноват в том, что произошло. Я прекрасно тебя понимаю, — Таро снова улыбается, поглаживая парнишку по плечу почти так же, как в детстве. Почти. — Так что с твоим малышом? — омега кусает нижнюю губу. Он пытается осторожно спросить, ведь никто не знает, были ли роды. В таком раннем возрасте даже для кицунэ выносить малыша было бы очень затруднительно. — С ним все в порядке. Он сейчас с папой дома. Знаешь, он такой непоседа. Ему всего три, а такое ощущение, словно я всю жизнь с ним живу, — губы растягиваются в теплой улыбке при воспоминаниях о сыне. Как он там? Все ли с ними хорошо? Чужая улыбка греет старшему сердце. Он рад, что хотя бы у кого-нибудь из них двоих будет более-менее счастливая жизнь. — Это настоящее чудо, Юнги, — омега снова обнимает Мина и искренне за него радуется. — Настоящее чудо — это то, что он родился альфой, — тихо шепчет младший, опасливо оглядываясь по сторонам, будто кто-то невидимый может здесь прятаться. Таро хмурит брови и отодвигает от себя младшего, заглядывая в его испуганные глаза. — Как так-то? — непонимающе шепчет лис. — А вот так. Я не знаю, кто его отец, я не помню о нем ничего: ни лица, ни природного запаха, ни тембра голоса. Ничего. Но Лиран родился альфой. Я не могу никак это объяснить, — тихо оправдывается Мин. Он слишком боится делиться этим фактом с кем-то, но пересиливает себя, зная, что старшему можно доверять. — Это… это… — парень выдыхает пораженно и отрицательно качает головой, не в силах вымолвить ни слова. Боже. Такого никогда не было. Немыслимо. — Пути господни неисповедимы. Никогда никому не рассказывай больше об этом. Это очень рискованно. Если узнают, то заберут его для исследований. А мы, увы, не на той ступеньке иерархической лестницы, чтобы пытаться отстоять свои права. — Я знаю об этом. Знаешь, как я боюсь того дня, когда за ним придут? — обреченно шепчет Мин. Он и правда боится. Одна мысль об этом, и все внутренности стягиваются в морские узлы, а липкий холодный страх течет по венам и артериям. — Я уверен, все будет хорошо. — Таро, почему ты здесь? Что ты… О чем говорил господин Чон? Почему тебя должны наказать? — Юнги смотрит в чужие глаза, пытается понять, что же здесь все-таки происходит и из-за чего. Омега опускает глаза в пол и тихо произносит: — Я повел себя так же, как и большая часть кицунэ. Своими действиями я лишь подпитываю ненависть к нам, к лисам, — Таро самому противно это говорить. Он помнит, как говорил младшему о том, что когда вырастет — обязательно заставит всех поверить, что кицунэ — тоже люди, и что они абсолютно ничем не отличаются. Вот только он, наоборот, лишь сильнее втоптал себя и свою расу в грязь. Младший непонимающе смотрит на омегу, хмурит брови, уже строя в голове картину, как Таро пытался подстроить убийство президента Южной Кореи. Омега не давит на парня, прекрасно все понимает и ждет, когда он продолжит. — Я пытался обокрасть одного из клиентов. Что? Серьезно? И это преступление века? Сколько еще таких же, которые пытались обокрасть кого-то? Да каждый день. Но неужели за это нужно наказывать? Юнги ошарашенно смотрит на старшего. Таро начинает лихорадочно оправдываться. — Прости меня, я просто хотел сбежать, хотел исчезнуть, — истерично тараторит омега, глотая слезы. — Я слишком устал здесь находиться. Устал. Не могу больше. Я просто хотел сбежать. Мин притягивает к себе парня, не в силах смотреть на чужие слезы, не в силах видеть весь ужас в чужих карих глазах. Он даже представить не может, через что прошел друг, что он пережил здесь. Юнги проклинает всех, кто мог быть связан с этим местом. Потому что это жестоко. Слишком. Фантомная боль растекается в груди, заставляя парня одной рукой сжать ткань футболки в районе сердца. Паника подкатывает к горлу, застревая там противным комом с длинными и острыми иглами. Омега усердно гонит ее прочь, он не хочет снова задыхаться, раздирая короткими ногтями кожу. Он лишь поглаживает старшего по спине и тихо говорит, шепчет бессвязно: — Таро, ты не виноват. Я все понимаю. Ты дурачок. Никого ты не позоришь. Это они. Во всем виноваты только те, кто построил это гребанное здание, кто ходит сюда. Они втаптывают нас в грязь, издеваются, считая, что лучше и выше. Нет. Когда-нибудь настанет время, когда кицунэ докажут, что выше всех, — сказать немного легче, чем сделать, а главное, поверить. Юнги не верит своим же словам, но старается вкладывать в них всю уверенность. Лишь бы старший перестал бы винить себя. — Что же тебе грозит за это? — Смерть, — истерично усмехается старший. — Как? — тихо выдыхает Мин, оседая. Даже руки не поднять, пальцем не пошевелить. Потому что тело не слушается. Внутри все срывается и падает куда-то вниз, сердце скатывается по ребрам, отчаянно продолжает работать, содрогается в последних биениях. Юнги кажется, что он падает. Куда-то вниз, в пустоту, в черный омут, где призрачные руки обнимают все его тело, не собираясь отпускать. Лис теряет сознание от нервного перенапряжения, обмякая в чужих руках тряпичной куклой.

×××

Приходит в себя омега от того, что кто-то бьет его по щекам. Раскрывая веки, парень видит перед собой незнакомого альфу, который улыбается высокомерно, смотрит с таким презрением, что Юнги кажется, будто он от самой макушки и до кончиков пальцев весь в грязи, в липком, черном мазуте, который не оттирается. От этого чувства хочется вскрыться. Кицунэ дергается в сторону, хочет сбежать, уйти, вот только его руки, скрестив за спиной, держит какой-то бугай, сжимая с такой силой, что Мин слышит хруст собственных костей. Стоит дернуться, и оба плеча простреливает болью. Омега кривит губы, сжимая до скрежета челюсти. Лишь бы не закричать. Со стороны он слышит голос главы клана Чон: — Не пытайся сбежать, или Джаспер сломает тебе руки, — от невозмутимости и безразличия тошнит. Хочется выблевать весь яд, растекающийся в венах из-за чужих слов. — Подведите его ближе к балкону. Пусть смотрит. Альфа тянет парня к перилам, которыми окружен небольшой балкончик. Помимо них на нем еще несколько охранников, незнакомый полный альфа в дорогом костюме, который смотрит своими свиными глазами на площадку небольшого зала с жадностью и мерзким превосходством. Краем глаза Мин цепляет знакомый силуэт. Хосок молча и с каменным лицом стоит позади Чонгука. Мин переводит взгляд на зал. Он мечтает снова потерять сознание. Площадка зала окружена кучей низких лавочек, на которых сидят омеги разных возрастов, но все выглядят одинаково. Одинаково пустые и изломанные. В центре зала стоит Таро на коленях. Сзади двое альф, удерживающие за руки. Жирный альфа машет рукой, призывая начать, и с садистской улыбкой смотрит. Раздается монотонный, холодный голос: — Чхве Таро. Обвиняется в нанесении телесных повреждений клиенту, в попытке кражи имущества и попытке побега, — откуда доносится голос, Мин не имеет понятия. Все его внимание сосредоточено на хрупком омеге. — По желанию пострадавшей стороны приговаривается к смерти особым способом. Двое альф поднимают парня на ноги и принимаются избивать. Первый удар приходится в лицо. Вторым альфа бьет ногой под колено. Кицунэ падает на пол, трясет головой и болезненно кривит лицо. Юнги трясет в истерике. Нет! Почему так? Прекратите! Остановитесь! Хочется закричать во всю глотку, и ему кажется, что он кричит, но на самом деле просто открывает рот и хрипит раненным зверем. Лис внутри рычит, скулит, бьется в припадке, будто это его избивают. Ноги не держат омегу, он продолжает стоять на них только из-за удерживающих его альф. Мин не хочет смотреть на то, как друга детства продолжают избивать альфы, он вертит судорожно головой, пытается вырваться из стального захвата. Его лицо хватают рукой, поворачивая к залу, сжимают скулы до синяков на бледной коже, заставляют смотреть. Альфы уже наносят удары ногами, омега, лежащий на полу, даже не пытается защитить себя. Он лишь крепко сжимает челюсти. Нет. Он не доставит этим моральным уродам такого удовольствия, он не будет кричать. Лишь слезы беззвучно заливают лицо, смывают кровь, текущую из разбитого носа и брови. Кажется, Таро теряет сознание от боли. Он, не двигаясь, лежит на полу. Юнги громко рыдает, не переставая дергаться, падает на колени, умудряется укусить удерживающую его лицо ладонь до крови. А внутри мясорубка. Крутит, перемалывает все то, что осталось, не переставая. Все внутренности вместе с сердцем, легкими. Мин сплевывает чужую кровь, а ему кажется, что это его, что стоит снова открыть рот, и он выплюнет все кровавое месиво, которое там, внутри. Альфа отвешивает парню звонкую пощечину, но тот не замечает этого. В руках одного из карателей блестит длинная катана. — Нет! — срывается оглушительный истошный крик, который разрезает воздух острым кинжалом. Омеги на лавках вздрагивают, но не поворачивают головы в сторону звука. Знают, что могут оказаться на месте их сородича. — Конченные ублюдки! Вы все! Как вы так можете! Горите в аду, я ненавижу всех вас! Юнги, не переставая, истошно кричит, вырывается, кидается через перила, но его удерживают, бьют под колено, чтобы не вырывался. Омега падает на колени, но продолжает рваться, не замечая боли. Чонгук кивает Хосоку, и альфа подходит к омеге, хватает его поперек груди и уводит с балкона. — Пусти меня, отпусти! — орет парень, захлебываясь рыданиями. Горло нещадно дерет, но внутри еще хуже. Там все та же мясорубка перемалывает кости, чьи осколки впиваются в оголенное мясо. Хосок сжимает челюсти, тащит брыкающегося лиса, уводит подальше. У самого зверь цепь натягивает, рвется к парню, рычит оглушительно, но сейчас это не важно. Хосоку чудом удается утащить омегу к черному ходу, где уже припаркован автомобиль альфы. Он заталкивает парня в машину, садится сам, блокирует двери, заводя двигатель, и давит педаль газа в пол, уезжая подальше от города. Юнги не перестает дергать ручку двери, хочет выйти на бешеной скорости, мечтает разбить голову об асфальт, лишь бы не чувствовать ничего. Он словно оголенный нерв. Каждая клеточка тела пропитана насквозь болью. Мозг будто сильнее издевается, подкидывает картинки не двигающегося тела омеги, его окровавленное лицо. Хосок старается не смотреть на то, как омегу размазывает по салону, пытается сосредоточиться на дороге, чтобы не влететь с размаху в дерево. За окном низкие домики сменяются полями и деревьями, мелькающими тенями. Альфа не выдерживает чужих рыданий. У самого свербит в груди. Вервольф резко бьет по тормозам и снимает блокировку двери. Юнги выскакивает из машины и несется далеко в лес, чудом не врезаясь в деревья. Легкие и горло нещадно дерет, воздуха катастрофически не хватает. Парень падает на колени, острые камешки, торчащие из земли, больно впиваются в кожу, но с тем, что творится внутри, — не сравнимо. Юнги делает несколько глубоких вдохов и кричит, спугивая сидящих на ветках птиц. Он кричит, бьет кулаками землю, сдирая кожу с костяшек, пытается справиться с болью, выпустить хоть ее маленькую часть наружу, чтобы мясорубка наконец прекратила перемалывать его душу, чтобы в памяти перестали мелькать картинки с площадки зала, чтобы не слышать. Костяшки пальцев сбиты в кровь, она течет по рукам. Мин слышит крик, вой, но не понимает, что это его собственный. Голова раскалывается на части, хочется ничего не слышать, и омега с силой прижимает окровавленные ладошки к ушам, просит всевышнего, чтобы все прекратилось. У Хосока, стоит омеге ринуться в лес, в груди свербит сильнее, в глазах от рыка собственного зверя темнеть начинает. Зверь полосует грудную клетку когтями, недоволен, что лисичку заставили страдать. Заставляет своего человека пойти за ним, догнать, успокоить, пойти найти тех, кто заставил его кричать. Вот только одним из них был и сам Чон. От абсурдности ситуации хочется рассмеяться в голос, истерически. Нет. Этого просто не может быть. Это какая-то ошибка, сбой в системе. Его волк не должен реагировать на рыжую лисицу. Альфа пару секунд сидит в машине, пытаясь собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Хорошо, что они далеко за городом и проезжающие машины здесь — редкость. Из леса доносится крик, вервольф дергается от него, как от сильного неожиданного удара. Он слышит, что крик не прерывается, и не знает, как успокоить Мина. В голову лезет лишь одна мысль. Рука сама тянется к бардачку, и Хосок, недолго думая, достает с самого дна шприц и ампулу, в которой смесь сильного снотворного и транквилизатора. Обычно их используют, чтобы вырубить людей и довезти до нужного места. Эта адская смесь имеет такие же побочки, как и сильные наркотики. Пичкать омегу этим дерьмом в планы не входило, но выбора особо нет. Сам Юнги вряд ли успокоится. Новый приступ истошного вопля заставляет альфу поторопиться. Он неаккуратно набирает из ампулы содержимое и быстрым шагом идет в сторону, где не прекращаясь звучат чужие вопли. Он быстро находит омегу и видит, как лис бьется в агонии, кричит надрывно, бьет кулаками по земле, сдирая костяшки, а затем закрывает собственные уши, продолжая срывать голос от отчаяния. Наблюдать за чужими страданиями невыносимо, хочется самому голову расшибить, поэтому Хосок не медлит. Он крепче сжимает шприц в руке и тихо подходит к парню, стараясь не спугнуть, не сделать еще хуже, хотя куда еще. Юнги ничего не слышит и не видит, он срывает голос и продолжает лишь хрипеть задушено, сжимая руками голову и качаясь из стороны в сторону. Он сейчас где-то не здесь, не в этом лесу, а все еще там, в проклятом борделе. Кицунэ чувствует, как кто-то хватает его сзади поперек груди, и пытается вырваться, но не выходит. Хосок крепко прижимает к своей груди парня, старается удержать одной рукой, а второй колет содержимое шприца в сонную артерию. Так быстрее подействует. Альфа еле успевает вытащить шприц, как омега бьет его затылком в подбородок, разбивая губу и заставляя прикусить щеку изнутри. От привкуса собственной крови хочется блевать, но Чон лишь продолжает удерживать Юнги, пока он не обмякает в чужих руках, отключаясь. Мужчина тихо выдыхает с неким облегчением и осторожно поднимает парня на руки, унося в сторону брошенной машины.

×××

Хосок заезжает во двор своего особняка и останавливается посередине двора. Небо начинает темнеть в преддверии ночи, а воздух колышет прохладный ветер. Омега на соседнем сидении спит почти безмятежно. Лишь изредка он что-то сонно бормочет неразборчиво и подергивает тонкими пальцами. Альфа вылезает из салона и просит подошедшего немого бету принести плед. Даже несмотря на футболку с длинными рукавами, у лиса ледяные руки и лоб. Бета быстро возвращается с пледом, узор которого смутно знаком мужчине. Кажется, он из комнаты, в которой спал Юнги. Хосок принимает из чужих рук одеяло и накрывает им Мина, отстегивая ремень. Он поднимает парня на руки и неспеша несет в дом. На слегка удивленный взгляд слуги Чон лишь сардонически хмыкает. Он сам в шоке с себя. Откуда в нем это странное желание позаботиться о парне? Когда он крепко спит, а не ругается, не кричит и не пытается сбежать, он выглядит слишком беззащитным. Домашним. Непонятные чувства растекаются теплом в груди, и в какой-то момент вервольф уже хочет улыбнуться, ведь Юнги так смешно причмокивает губами. Но улыбка так и остается где-то там, внутри, стоит уловить носом знакомый запах. Мимо проходящий слуга низко кланяется господину и тихим голосом оповещает, что господин Енсу приехал еще в три часа дня и ждет его в библиотеке. Чон молча кивает, отпуская омегу, и поднимается на второй этаж. Только старшего сейчас не хватало. Нет, альфа безумно сильно любит человека, который вырастил его и заменил обоих родителей, но сейчас он не хочет, чтобы Енсу видел омегу. Вервольфу сначала нужно самому во всем разобраться, разложить все по полочкам и понять, что делать дальше. Потому что к лису тянет. И если раньше альфа не принимал, не верил, пытался не обращать внимания, то сейчас отрицать то, что эта его тяга усилилась, невозможно. Енсу сейчас будет лишним. Он не найдет слов, чтобы объяснить. Как объяснить то, что сам понять пока не в силах? Ответ прост. Никак. Мужчина хочет пройти незамеченным, двигается максимально тихо. Вот только столкновение неизбежно — Енсу уже стоит на вершине лестницы, скрестив руки на груди и выжидающе смотря на своего уже совсем взрослого ребенка. Он вроде не маленький давно, но мужчина все равно волнуется и беспокоится. Хосок мысленно возводит глаза к потолку, когда старший омега опускает взгляд на парня и хмурит густые, идеальные брови в непонимании. — Хосок, что происходит? — Енсу узнал мальчишку. Он помнит его. Неужели все это время парень был здесь? — Енсу, пожалуйста, иди в гостиную. Я сейчас приду и все объясню, — тихо и устало просит альфа, умоляюще смотря на мужчину, который пытался начать возражать. Взгляд родных темных глаз заставил повиноваться. — Ты просто невыносим, — бормочет омега и неспеша идет в сторону гостиной. Хосок лишь по-доброму улыбается уголком губ и удобнее перехватывает чужое тельце, направляясь в сторону его комнаты. Альфа проходит в спальню и укладывает закутанного в плед омегу прямо на расправленную постель. Бета выходит из ванной и подходит к большим окнам, приоткрывая форточку. Вервольф не обращает внимания на слугу и рассматривает в тусклом свете комнаты чужие черты лица. Кажется, они стали еще острее. Коснись скулы или ключицы пальцем — можешь порезаться. Но, тем не менее, даже такой болезненный вид не портит хрупкой красоты. А рыжие волосы, рассыпанные по белоснежной подушке, — как отдельный вид искусства. Как дорогостоящая картина, которую нужно запереть и больше никому никогда не показывать. Ненароком в голове пролетает шальная мысль — может, все-таки оставить себе? Любоваться холодными ночами и восхищаться нежностью кожи. Даже с темными кругами под глазами, пересохшими и потрескавшимися губами Мин выглядит нереально. Словно хрусталь. Вот только сердце у него такое же — хрустальное, и альфа не представляет, сколько трещин на хрупком стекле. Наверное, коснешься — и оно вовсе рассыпется, разлетится стеклянной крошкой в чужих руках. Нет. Его нельзя больше держать здесь — он должен быть далеко-далеко от Хосока и его преступного мира. Юнги сильный, но даже самый твердый гранит рано или поздно ломается. Чон как никто это знает. Хосок оставляет парня на попечение беты и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. Его ждет долгий и не самый приятный разговор с Енсу. Омега сидит на кресле, периодически отпивая из фарфоровой чашки ароматный чай. Стоит Чону появиться в комнате, Енсу поднимает на него выжидающий взгляд. Вервольф чувствует себя маленьким мальчиком, когда он на него так смотрит. Это именно то чувство, когда ты где-то напортачил, а об этом узнал родитель, и он ждет, когда ты сам ему сознаешься. Разговор хочется отложить в дальний ящик, но судьба сегодня не на стороне оборотня. — Я внимательно слушаю твои вопросы, — Хосок садится в кресло напротив и скрещивает руки на груди в защитной позе. Глубина глаз омеги будто достает до самых потаенных частей души и разума, полностью обнажая их. Неприятное чувство, оно никогда не нравилось альфе, но ничего поделать он не в силах. — Кто этот омега, почему он здесь и почему он в таком состоянии? — с расстановками, ровным голосом, словно следователь на допросе, чеканит старший, пытливо смотря на своего подопечного. Чон тяжело вздыхает и весь оседает, понимая, что придется рассказать все от начала и до конца. Разговор длится долгое время. Енсу внимательно все слушает, стараясь сохранять спокойствие и непринужденность, но в некоторых моментах хотелось со всей силой отвесить этому взрослому и наглому оболтусу хорошую оплеуху. Как можно было так поступить? Омега знает прекрасно, что в приступах гнева альфа бывает хуже самого дьявола, но даже для него это перебор. — Ты меня разочаровал, — хмыкает Енсу. Он с виду сдержан, собран, но Хосок знает, что глубоко внутри старший сильно переживает. — Я и сам не в восторге от своих поступков и действий, — удрученно и разочарованно отвечает вервольф. — Знаешь, этот омега — единственный, кто засел в моей голове. Мало того, только на этого лиса откликнулся мой волк. И меня это пугает, — мужчина смотрит на старшего с такой надеждой, умоляя помочь хотя бы разобраться с этим. Он не понимает. Енсу удивлен. Ему очень хочется пообщаться с этим пареньком, познакомиться поближе. Увидеть, в конце концов, сколько эти два придурка, которые думают, основываясь только на глупые стереотипы, натворили. Насколько все плохо. Описанное Хосоком — бесчеловечно, но Енсу, как бы странно это ни звучало, в какой-то степени привык. Это преступный бизнес, и по-другому никак. — Тебе нужно все обдумать. Я не вправе решать за тебя и давать тебе советов не собираюсь, — отрезает мужчина, прекрасно заметив немую просьбу подопечного. — Ты должен сам разобраться, — Енсу встает с теплого кресла и ставит пустую чашку на кофейный столик. Фарфор тихо звенит. — Единственное, о чем я тебя попрошу — не действуй на эмоциях. А то от парня совсем ничего не останется. Омега уходит, проведя рукой по чужому крепкому плечу. Может, Енсу и не стал прямо говорить альфе о том, что нужно сделать, но он хотя бы попытался намекнуть ему. Он очень надеется, что Хосок сделает все правильно.

×××

Мужчина расслабленно сидит перед телевизором, щелкая каналы в поиске годного фильма для вечера. Небольшая квартирка не пестрит чистотой, но, кажется, ее обитателя это не очень-то смущает. Раздается дверной звонок. Альфа средних лет встает с насиженного места и идет открывать. — Крис, ты сегодня опаздываешь, — без капли недовольства замечает мужчина. — Да, черт, Чанель задержал, ему нужно было какие-то документы в центр отвезти, — вышеупомянутый Крис заходит в квартиру, разуваясь на пороге. В руках — два больших черных пакета, в которых тихо звенят стеклянные бутылки. — Там сейчас такие пробки. Куча мудаков лезут куда не надо. Задрали, — раздраженно бубнит альфа. — Не нервничай. Сейчас выпьем и расслабишься, — мужчина забирает у него пакеты и несет в гостиную. — Ты бы хоть прибрался бы уже. Срач полнейший, — неудовлетворенно хмыкает Крис, осматривая коридор с раскиданной обувью и пакетом не вынесенного мусора. — Да когда? Я по две смены вкалываю, а потом сил вообще нет. — Пить меньше надо, — Крис проходит в гостиную, стягивая пиджак и плюхаясь на диван. — А вот если бы ты спьяну не вмазал Чанелю, до сих пор со мной работал бы. Второй мужчина кидает острый взгляд на друга и достает из пакетов пиво, расставляя на столике. — Ладно, что у нас там по телику? — Крис берет бутылку и открывает ее, сразу отпивая.

×××

Во всей квартире стоит сплошная темнота. И только в гостиной тихо работает телевизор, слегка освещая комнату. Двое мужчин, полуразвалившись, спят на одном диване, сморенные градусом. Крис пинает друга во сне ногой, от чего альфа просыпается, непонимающе оглядываясь вокруг. Он садится на диване и трет лицо руками, решая сходить в туалет. Вот только до туалета он не доходит. В коридоре кто-то бьет его под больное колено, от чего он вскрикивает и падает на пол, болезненно шипя. В гостиной второй альфа зашевелился, услышав чей-то вопль. До пьяного мозга долго доходит происходящее. Но незнакомца это не останавливает. Он лишь снова наносит удар ногой в широкую спину, заставляя мужчину упасть животом на пол. Сзади на силуэт в темной одежде нападает Крис. Он с силой бьет кулаком под ребра, выбивая весь кислород из легких. Нападавший шипит тихо и резко разворачивается, вонзая острый кинжал в плечо. Альфа падает спиной на стену, начиная сползать вниз, размазывая кровь по светлым обоям. Силуэт снова вскидывает руку с кинжалом, вонзая его в чужую грудь. Крис открывает рот, пытается что-то сказать, но не выходит. Он только хрипит, дергает руками и ногами, закатывая глаза от боли. Да уж, никогда он не думал, что будет умирать вот так, в грязной квартире, от рук какого-то воришки. Были бы силы, он бы рассмеялся. Вот только их нет. Они стремительно покидают тело, которое медленно начинает обмякать. Силуэт следит за тем, как в чужих глазах затухает жизнь, и вырывает кинжал из груди с мерзким хлюпающим звуком. Алая кровь сочится из раны, заливая белоснежную рубашку и пол в коридоре. Он поворачивается ко второму, который видит холодный и безжалостный блеск чужих глаз в темноте, пугается и начинает отползать назад, судорожно качая головой из стороны в сторону. — Н-н-нет. Не надо. За что? — от страха голос дрожит, и парня в черной маске передергивает от отвращения. Как же он жалок. Убийца бьет ногой в челюсть, кажется, ломая кость, отчего мужчина вскрикивает и хватается руками за свое лицо, тихо скуля от боли. Незнакомец не останавливается. Он подходит ближе и хватает его за волосы, рывком заставляя поднять голову. — Посмотри своей смерти в глаза, — хриплым голосом тянет парень. Мужчина смотрит вынужденно, кривит губы от тупой боли в лице. В чужих глазах нет ничего. Лишь пустота. И пугающая зелень. Изумрудная. — Ты спрашиваешь «за что?» Неужели считаешь себя невинным ангелком? — издевательски тянет грудной голос. — Так вот, я тебя огорчу — ты всего лишь кусок дерьма под моими ботинками, — парень отпускает чужие волосы, прикладывая затылком об пол. Альфа теряет ориентацию в пространстве. Перед глазами все мутнеет, и последнее, что он видит, — это рука с кинжалом, занесенная над ним. — Сдохни, ублюдок. Кинжал вонзается в чужую грудь по самую рукоятку. Силуэт отходит на пару шагов и осматривает дело своих рук. Нездоровая ухмылка расползается на красивом лице. Парень кидает взгляд на рукоятку кинжала, воткнутого в самое сердце, рассматривая еле заметную гравировку. На губах снова играет ухмылка. Только в этот раз более хитрая. Может, теперь его оставят в покое? 4/5. Осталась последняя жертва. И он обязательно за ней придет.

×××

Юнги медленно раскрывает веки. В комнате царит полумрак, а за окном виднеется багровый закат. Уже вечер, вот только омега не знает, сколько времени проспал. Голова нещадно раскалывается, все лицо опухло. К пробуждающемуся мозгу медленно доходит осознание, что он снова в этой комнате. Почему? Что еще им надо от него? Мин жутко устал. Он не знает, как попал сюда, последнее, что помнит, — это лес, истерика и невыносимая боль в груди. Мин присаживается на постели и судорожно выдыхает, чувствуя, как саднит горло. Кажется, он сорвал голос. На прикроватной тумбочке лежат две таблетки от головной боли и стакан воды. Рядом — маленький клочок бумаги с аккуратно выведенными словами: «Выпей. Полегчает». Омега пьет таблетки и идет в сторону ванны. В голове абсолютно пусто. Мясорубка перемолола все, что находилось там, внутри. Теперь там пустота. Нет ничего. Юнги сам удивляется, как еще держится на поверхности этого болота. Только двое дорогих сердцу людей все еще заставляют держаться на плаву, не позволяют зыбкой трясине затянуть. Омега снимает все вещи и лезет под горячие струи воды. Только сейчас он осознает, насколько сильно дрожит. Ему холодно, будто за окном не начало лета, а лютая зима. Кожа покрывается мурашками, и как бы он ни тер ее, как бы ни пытался заставить гореть, все равно мерзнет. Он не понимает, что от холода, который идет изнутри, не спастись, не согреться. Вылезая из душа, он кутается в два больших махровых полотенца. Большое зеркало на полстены он обходит стороной. Не помнит уже, когда последний раз смотрел в него. Боится, что не увидит там того, кого можно было увидеть раньше, месяц назад. Как же его угораздило так? Как же это лис в руки волков попал? И когда все волки уже наиграются, когда отпустят? Мин выходит из ванной и видит знакомого бету, который стоит у входной двери и выжидающе смотрит на парня. Кицунэ смущается и сильнее кутается в полотенце, тихо спрашивая: — Вы что-то хотели? — голос дрожит и отдает хрипотой. Честно говоря, ему все равно на ответ. Наверное, впервые за все его пребывание здесь. Бета лишь кивает на идеально заправленную кровать, где на темном покрывале выделяется лист бумаги, сложенный пополам. Лис подходит к кровати и осторожно присаживается на край, принимаясь читать записку. Почерк отличается от того, который был на бумажке на тумбочке. «Молодой господин, вас просят прийти в библиотеку». Здесь есть библиотека? — А где она находится? — спрашивает Юнги, хмуря брови. Бета машет рукой, мол, пойдемте, провожу. — Сейчас. Я оденусь. Мужчина положительно качает головой и выходит из комнаты, позволяя парню спокойно переодеться. Юнги быстро надевает простую футболку и синие джинсы, а на ноги обувает вчерашние кеды. Влажные рыжие пряди зачесывает пальцами назад, чтобы не мешались. Парень выходит из комнаты и удивленно приподнимает брови. По всему дому звучит красивая композиция, которую играют на рояле. Это странно. Раньше Юнги не слышал, чтобы кто-то играл. Бета проводит его в большое помещение с расставленными стеллажами книг. У самого входа стоят два мягких кресла и небольшой столик. Бета уходит, а Мин осознает, что музыка становится громче. Кицунэ идет на звук, осторожно обходя лабиринты из забитых книгами деревянных стеллажей. Здесь красиво и очень спокойно, будто какое-то заколдованное место. Оно окружено волшебным полем, которое не пропускает весь ужас внешнего мира. Омега уже вроде давно взрослый, свой сын есть, а сам сейчас ведет себя, как ребенок. Верит в волшебство, словно ему десять. Пора было бы уже привыкнуть, что в мире все обманчиво и пропитано ложью. От понимания такой простой и всем уже известной истины тошнит. Или от усилившегося запаха хвойного леса. Мин точно и не знает. Спустя несколько коридоров из шкафов с книгами он выходит на большую пустую часть комнаты. На голом паркете из темного дерева стоит огромный рояль. За ним сидит Хосок, сосредоточенно и самозабвенно играя эту самую мелодию. Композиция, которая изначально казалась нежной, приобретает мрачные нотки. От них хочется выть зверем, раздирая глотку. Юнги не ожидал, что альфа умеет играть. Да он, в принципе, ничего о нем и не знает. Мин осторожно садится на кушетку, которая приставлена к шкафу. Головная боль прошла, вот только во всем теле появилась жуткая слабость. Словно кости стали похожи на вату, на желе, а не на что-то твердое. Как бы иронично это ни звучало, но композиция безумно сильно схожа с ситуацией. Она — отражение всего того, через что прошел кицунэ. Хосок будто снова издевается. Специально играет, выворачивая душу омеги наизнанку, он будто показывает, хвастается тем, что сотворил, демонстрирует каждую рану, нанесенную собственноручно. Давит на них, заставляя алую кровь стекать ручьями. Мин сглатывает комок, мешающий дышать. По его холодным щекам беззвучно текут горячие слезы, капая на острые колени. Он не ревет раненным зверем, не бьется в истерике. Он просто тихо плачет, устало и измотанно. Лис внутри лежит на холодной земле и тихо поскуливает тоскливо. Казалось бы, как может такой монстр, как Чон, понимать чужую боль настолько глубоко, словно это его собственная? На это, наверное, только сам дьявол способен. Юнги поднимает взгляд на мужчину. В комнате полумрак, и только загорающиеся звезды проникают своим светом сквозь панорамные окна. Они — единственный источник света здесь. Хосок сидит ссутулившись, будто на его плечах все бремя мира лежит, он плавно, но умело, перебирает длинными пальцами по черно-белым клавишам. Глаза прикрыты, и вид весь у него такой, будто он где-то не здесь, будто он далеко отсюда. Внезапно в мозгу рождается странное осознание. Не его боль, не душу лиса выворачивают здесь сегодня наизнанку. От удивления глаза становятся шире. Чон играет так, как сам чувствует. Невозможно угадать на все сто процентов чужое состояние, чужие мысли. Невозможно вложить в музыку чужие страдания и боль. В музыку, которую создаешь сам, ты можешь вложить только свою душу. Все эти мысли странные до жути. Думать о таком непривычно, сердце не хочет принимать, понимать. Оно кричит о том, что Хосок — монстр, что в нем нет ни капли, ни грамма человечности. И только сознание тихо, но твердо, говорит о том, что невозможно родиться без сердца. Но вероятность потерять его, отдать другим, очень велика. А Хосок все продолжает писать чистосердечное через ноты, погружаясь с головой в то, что всегда помогало избавиться от лишних эмоций. Он знает, что омега здесь. Он чувствует запах сирени и жасмина и ни капли не жалеет о том, что позволяет видеть себя в момент слабости. Даже наоборот, специально продолжает со сжатыми до скрежета зубами обнажать свою запятнанную душу миллиметр за миллиметром, нота за нотой, аккорд за аккордом. Так будет честно. Даже после этого вечера, после нескольких минут откровения, он не ждет прощения. Он на него даже и не надеется. Прекрасно понимает, что своими поступками и действиями рыл яму мальчишке. Яму, которая с каждой секундой разрастается все больше, образуя бездонную пропасть. Раны на теле заживут, а вот на душе — никогда. Музыка становится все тише и тише, пока не умолкает вовсе. В гробовой тишине слишком отчетливо слышится чужое сердцебиение и тяжелое дыхание. Хосок почти беззвучно опускает крышку рояля, склоняя голову. Ему нужно успокоиться. Волк внутри воет так жалостливо, словно маленький щеночек. Он тоже страдает. Он тоже все помнит и терпит вместе со своим человеком. Отперев дверцу, позволив себе быть откровенным, Чон поднял со дна омута всю грязь, весь липкий ил, и сейчас самое главное — не позволить ему подняться еще выше. Иначе он снова причинит боль тому, кто сейчас тихо шмыгает носом, утирая соленые дорожки с щек. Чон не знает, понял ли его омега, услышал ли то, что пытались ему донести. И узнать ответ на этот вопрос он не желает. Альфа встает и медленно подходит к Мину, что сидит, низко опустив голову. Переплетенные в замок пальцы мелко подрагивают, и как бы омега ни пытался это скрыть, сжимая их до побеления костяшек, у него это плохо получается. Чужие шаги отдаются гулкими ударами сердца. Юнги не хочет себе признаваться, но стоит мужчине приблизиться — и лиса начинает трясти от паники. Слишком свежи и картинки в голове, и ощущения чужих грубых рук на его теле. Мин не поднимает головы, знает, что не сможет сдержать себя чем-то целым, развалится на части под тяжелым взглядом черных глаз. Парень прикусывает губу и ждет с опаской дальнейших действий вервольфа. Лис в груди подбирается весь, но выглядит настолько измотанным, будто в следующую секунду свалится намертво. Но он пытается твердо стоять на всех четырех лапах, готовый в любой момент ринуться на защиту своего человечка. Однако Хосок удивляет всех. Он молча опускается на колени, упираясь лбом в чужие костлявые. Альфа просто повинуется своему зверю, позволяет взять верх над холодным разумом. Волк тоже морду опускает, готовый послушно лежать у ног лиса, греть его своим боком и вставать на его защиту. Чон просто устал бороться. Устал натягивать цепь, натирая кровавые мозоли, пытаясь удержать собственного зверя подальше. Уже поздно. Уже не поможет. Юнги сидит в полном шоке, не зная, как реагировать, что говорить. Разум не хочет выдавать хоть какие-то идеи. Бледные щеки покрываются легким румянцем. Все это слишком смущающе. — Я знаю, что слова не исправят ничего. Но я обязан, — тихо произносит вервольф, обхватывая своими руками чужие, холодные, словно лед. — Прости. Прости меня за все. Что? Этот альфа просит прощение? Может, это снова какое-то издевательство? Вот только в чужом голосе нет ни намека на наигранность. У Юнги в голове сбой системы, вскипающий механизм, который отказывается верить, принимать. — Прости за мои поступки, за поступки моего брата. За Таро, — на грани слышимости шепчет Чон. Он знает, что не имеет даже права на прощение. Но все равно стоит на коленях. Потому что так правильно. Таро. Отголоски боли снова вспыхивают пожаром. Он распространяется со скоростью света, выедая все на своем пути, оставляя лишь угли и пепел. Больно. Но не только за друга. Сколько было таких же, как он? Юнги вытягивает свои ладони из чужих, пряча их за спиной. Омега отворачивает голову в сторону. Он не хочет смотреть на мужчину. Он ведь знает, что все это фальшь. Он знает, что к нему все относятся так же, как и к остальным — с презрением. — А сколько было таких же, как Таро? — надрывным голосом спрашивает Мин. Кицунэ пытается говорить ровно и спокойно, но выходит из рук вон плохо. — Сколько омег вы погубили? Почему же вы думаете, что все мы — лживые и продажные? Вы ничего о нас не знаете. Вы не живете так, как живем мы. Кто вам дал право распоряжаться нашими жизнями? — плевать, пусть голос предательски дрожит, пусть слезы медленно текут по лицу, но Юнги больше не хочет молчать. Сколько еще кицунэ будут это терпеть? Сколько еще они должны страдать? Слова, подпитываемые яростью, звучат тверже, режут воздух, словно хорошо заточенный клинок. — Почему вы решили, что мы хуже вас? У всех есть свои недостатки и свои преимущества. Все разные. Люди, вервольфы, бакеноко, вампиры. Никто не должен быть выше других. В чужих словах есть смысл. Они заставляют открыть наконец глаза. Хосок вздрагивает, как от пощечины, потому что омега говорит о том, что действительно имеет смысл. Вот только есть ли толк? Правда всегда такая. Грубая и соленая на вкус, кому, как не Хосоку, знать об этом? Он прекрасно помнит свое детство. Он прекрасно знает, каково это — жить, зная настоящую правду, а не ту, что навязали другим чужие языки. Нет, ему не понять всего ужаса и всех страданий расы лисов, но впервые в жизни его устойчивые понятия дали сбой, пошатнулись под натиском рыжего урагана. Он пришел, перевернул все вверх дном, заставил ручного монстра главы сильнейшего клана в стране упасть перед хрупкой фигуркой на колени, склонив голову, словно верный пес. Вот только ураган приходит и также уходит. И Юнги пора. Как бы не хотелось оставить, запереть и не дать возможности сбежать. Но если он его не отпустит, то сломает окончательно. Он будет причинять боль снова и снова. Никто не знает, сколько способен вынести человек. Вервольф в последний раз вдыхает полной грудью чужой запах и снова натягивает цепь своего зверя. Потому что так нужно. Так будет правильно. Чон встает на ноги и смотрит черными омутами в чужие янтарные, сжимает кулаки, впиваясь короткими ногтями в кожу на ладони. — Твоя невиновность доказана и проверена. Поэтому глава клана Чон, господин Чонгук, приказал отпустить тебя, — у Юнги сердце замирает. Он безумно сильно боится, что это сон, боится, что это новое издевательство. Но в чужих глазах ни намека на издевку. — Спускайся во двор. Ожидающая там машина отвезет тебя домой, к родным. Хосок разворачивается и уходит, оставляя парня одного. Волк внутри снова воет оглушительно, полосует когтями внутренности, рычит в ярости. Но его человек лишь хлопает дверцей своего кабинета, достает из мини-бара лучшую бутылку виски и принимается пить большими глотками прямо с горла. Потому что раны нужно прижигать спиртом, чтобы не болели и не гноились.

×××

Мерседес плавно тормозит у маленького старенького домишки. Юнги выскакивает из машины и бежит в дом, не оглядываясь, подгоняемый жутким страхом, что его сейчас догонят, схватят и увезут обратно. Вот только этого не происходит. Стоит Юнги закрыть входную дверь за своей спиной, как рычащий звук двигателя удаляется, пока совсем не стихает. В коридоре стоит тьма. Мин облегченно выдыхает, скатываясь по двери спиной. Только сейчас он чувствует, насколько сильно был напряжен. Со стороны лестницы слышатся тихие шаги. В коридоре зажигается свет, и Шихек неверяще смотрит на парня. Он спешно подходит к сыну, прихрамывая и опираясь на клюку, медленно опускаясь рядом с омегой на колени. — Юнги, — дрожащим голосом, глазами, полными слез. смотрит в самую душу. Старший омега осторожно берет лицо сына в руки и покрывает спешными поцелуями. Он не верит в то, что сын дома. Он крепко обнимает его за плечи, прижимая к родительской груди. Младший обнимает папу в ответ слабыми руками, тихо шепча в родную шею: — Все хорошо, пап. Я дома. Слезы брызгают из глаз, текут ручьем, оставляют мокрые следы на ночной рубашке родителя. Шихек лишь крепче прижимает к себе голову омеги, успокаивающе поглаживая по спине. Теперь все будет хорошо. Должно быть именно так.