Я буду продолжать жить в нём

15 минутами ранее. Марк шумно выдыхает, тихо притопывая ногой по полу, сжимая и потирая правой рукой пальцы левой. Он терпеливо ждёт новостей в зале ожидания, стараясь не нервничать слишком сильно, но это у него получается не очень хорошо. Парень пытается отвлечься на воспоминания, думая обо всём произошедшем утром и вечером. В голове оживают крепкие объятия Кита, цепляющегося за его плечи и шею, и поцелуй в губы, заставивший снова слегка нахмуриться. Малыш до этого ни разу так не целовал его, и Марк всё пытается понять, чем был вызван такой отчаянный поцелуй. В голове пронеслась мысль, что он был похож на тот, что дарят на прощание, от чего Марк хмурится сильнее и качает головой. Просто его омега очень переживал, вот это и вылилось в такой поцелуй, ничего более, он уверен в этом. Марк ерошит пряди и замирает с пальцами в волосах, ощутив чужой прилив радости и тепла. Тонкие губы растягиваются в улыбке, а глаза едва заметно заблестели от эмоций и понимания. Кит мог так сильно обрадоваться только увидев сына. Альфа не перестаёт улыбаться, ощущая его радость как свою собственную, опустив руки на колени. Раз Кит встретился с сыном, значит операция почти закончилась, и он скоро увидит своих парней. От этой мысли Марк радуется ещё сильнее, с трудом сидя на диванчике уже от этих эмоций, а не от переживаний. Он посматривает на часы и на вход в зал, ожидая появления медсестры или врача Кита, чувствуя радостное волнение. Но оно понемногу сменяется непонятным слабым ощущением, заставившим Марка замереть и задумчиво слегка нахмуриться. В груди появляется давящее беспокойное чувство, а сердце начинает всё сильнее ныть и неровно стучать. Марк прижимает ладонь к груди и медленно потирает кожу от центра к левой стороне, несильно надавливая на грудь, кривясь и непонимающе смотря вниз. Когда он хочет вновь посмотреть на время, сердце отдаётся такой болью, что перед глазами темнеет, а рот приоткрывается в беззвучном вскрике. Альфа сгибается, сжав колено и футболку на груди до побелевших кончиков пальцев. С губ слетает сиплое болезненное дыхание с тихим стоном, а перед глазами расплывается и продолжает редко темнеть всего на несколько секунд. Борясь с болью и слезами, Марк с трудом фокусирует взгляд на часах, время — двадцать три двадцать. Боль не отпускает, но становится чуть слабее, позволив ему выпрямиться и откинуться на спинку дивана, немного разжав пальцы. Он пытается отвлечься на что-нибудь, не в силах пока здраво размышлять о том, что могло вызвать эту резкую и такую сильную боль. Он закрывает глаза и пытается настроиться на их связь с Китом, но долго не может её ощутить, а когда удаётся, понимает, что та изменилась. Марк испуганно распахивает глаза, продолжая прислушиваться к изменениям. Связь своего рода нить, но очень прочная, если сосредоточиться и ментально, мысленно идти вдоль неё, можно ощутить своего истинного. У Марка это всегда получалось быстро и без проблем, но прямо сейчас он не может пробиться к Киту из-за того, что их связь будто бы обрывается на полпути. Это с каждой секундой и неудачей почувствовать своего омегу всё сильнее пугает его, и беспокоит и без того по-прежнему болящее, неровно бьющееся сердце. Полностью поддаться панике он не успевает, краем глаза заметив человека в белом халате. Марк поворачивает голову и видит приближающегося врача Кита. Слишком резко встаёт и убирает руку от груди, всё это время сжимающую футболку. Мужчина останавливается напротив него и решает начать разговор с хорошей новости: -Малыш родился необычайно крепкий и здоровый, с весом три девятьсот и ростом пятьдесят два сантиметра, — врач выглядит выдержанно-спокойным благодаря своему стажу работы. Марк с облегчением улыбается, услышав хорошие новости о сыне, на минуту позабыв о боли со страхом и переживанием. -А как Кит, через сколько мне можно к нему? — спрашивает всё ещё с улыбкой, нетерпеливо и немного взволнованно ожидая ответ. -Мне очень жаль, — врач с нейтральным выражением лица смотрит на него, медленно договаривая. — Я сделал всё возможное, но не смог его спасти. Марк непонимающе смотрит, отступив на шаг и упёршись ногами в диван позади. Он пытается осмыслить услышанное, чувствуя, как сердце ускорило неровный болезненный ритм. -Твой омега умер от остановки сердца, — эти слова достигли его ушей, ударив по ним и оглушив как гром среди ясного неба, вызвав дрожь и шок. Врач серьёзно смотрит на него, прекрасно видя всю смену эмоций, и собирается рассказать о диагнозе, раскрыв тайну, столько времени скрываемую Китом. -Я предупреждал его об этом в конце первого триместра, но он… Марк не дослушивает, резко сорвавшись с места, со всех сил побежав в сторону операционной, в которую увезли его омегу. Сердце колотится в груди и отдаётся гулом в ушах, заглушая все звуки, в том числе и голос врача, пытающегося догнать его и кричащего, что ему нельзя туда. Марк чудом не врезается в стены, почти ничего не видя перед собой. Он врывается в операционную и не видит ничего и никого кроме Кита. Не слушает причитаний и приказов медперсонала покинуть помещение. Отталкивает нескольких из них от себя и быстро оказывается рядом с операционным столом. Сгребает своего омегу в объятия вместе с простынёй, подхватив его на руки, и резко оседает на пол. Отчаянно прижимает его к себе, беспорядочно касаясь его головы, рук и торса. Марк чувствует его слабое тепло и полное отсутствие сердцебиения с дыханием. Он угрожающе рычит, не позволив никому подойти и забрать его омегу. Этот рык сменяется жалобным стоном убитого горем альфы, мечущегося внутри Марка. Слёзы затуманивают взор, а его сильные руки с каждой минутой всё крепче прижимают любимого омегу к груди. Марк утыкается носом в мягкие растрёпанные волосы и чует, насколько изменился приятный запах мёда. Горе и боль охватывают с такой силой, что в какой-то момент он отключается, потеряв сознание, завалившись на пол с Китом в объятиях.       ••• Утро встречает его головной болью и вялостью во всём теле, стоило немного вынырнуть из беспокойного сна. Широкая ладонь опускается на лоб, закрыв и глаза от солнечного света, проникающего через небольшое окно. Марк продолжает едва двигаться, почувствовав под собой в меру мягкий матрас и тонкое одеяло. Глаза медленно приоткрываются и тут же отдаются болью и сухостью после пролитых слёз. Даже когда он уже спал, слёзы не останавливались ещё какое-то время, а боль в груди стихла только под утро. Сейчас же она постепенно возвращается, стоило воспоминаниям всплыть в гудящей голове, за которую Марк хватается руками и сворачивается калачиком, перевернувшись набок. Желание встать и снова отправиться на поиски своего омеги, становится сильнее вместе с горем. Марк не слышит, как открывается дверь палаты и заходит Ваю. Он приехал в больницу под утро, сразу же после звонка врача Кита, воспользовавшегося телефоном Марка. Мужчина оповестил и родителей омеги, взяв его телефон, сейчас они едут в больницу. Ю садится на край кровати и осторожно сжимает его плечо. -Кит… — Марк резко подскакивает и разворачивается, но видит вместо своего любимого, полные грусти глаза лучшего друга. Ваю сочувствующе смотрит на него и обнимает. Спустя несколько секунд Марк начинает цепляться за него и тихо всхлипывать в плечо. Новость о случившемся глубоко потрясла омегу, и понимая, в каком состоянии окажется его друг, Ю сломя голову мчался в больницу. Пока Марк спал, он успел узнать обо всём в подробностях от врача и увидел Имрана, спящего в небольшом манеже в комнате с другими новорождёнными. Обнимая и успокаивающе поглаживая друга по волосам, Ваю вместе с ним не сдерживает слёз. Ещё в университете у него и Кита сложились очень хорошие дружеские отношения, и он радовался, что именно этот омега оказался истинным Марка. Ему больно от утраты друга, но такой боли, какую ощущает Марк, никто не сможет почувствовать. Утрата истинного — непередаваемое горе и боль, которые вполне могут убить из-за того, что сердце с трудом выдерживает всё это. Марку сейчас как никогда необходима поддержка хотя бы первые два-три дня, потом сердцу будет чуточку легче. Ему ничего не помогает справиться с горькой тоской, болью в груди и истерикой, кроме сильного успокоительного. Стоило тому подействовать, как Марк просто замер, сидя в центре кровати, притянув колени к груди и обняв себя руками. Его взгляд опустел, веки и сосуды в глазах покраснели вместе с кончиком носа от слёз. Врач Кита попросил Ваю оставить их одних, после чего сел на стул сбоку кровати. Мужчина понимает, что говорить с Марком нужно осторожнее и мягче, чем со всеми остальными родственниками и друзьями погибшего. Он обязан рассказать обо всём ничего не утаивая, это его обязанность как врача, хочет Марк слушать его или нет. Пока действует успокоительное, ему будет легче выслушать всё, поэтому мужчина и решил поговорить сейчас. Он тихо заговаривает, внимательно наблюдая за парнем, стараясь говорить мягче и не слишком быстро. Марк не меняет положения и продолжает смотреть перед собой, кажется, что он ничего не слышит. Весь его вид напоминает статую, и только редкие дёрганья ресниц и слабое движение плеч при дыхании выдают в нём живого человека. Врач, закончив говорить, встаёт и несильно сжимает его плечо. Марк ничего не переспрашивает, не интересуется о сыне и не просит принести его. Поэтому мужчина решается мягко спросить об этом: -Хочешь увидеть сына? — впервые за всё это время Марк задвигался, отрицательно качнув головой, после чего лёг, свернувшись калачиком. Альфа вздыхает, осмотрев его положение, и направляется к выходу. До завтрашнего дня он будет наблюдать за Марком и ребёнком, дабы для своего спокойствия убедиться, что они в порядке. Ему ещё нужно будет подготовить документы, которыми он займётся позже, сейчас его ждёт разговор с родственниками Кита. Ваю почти не отходит от Марка, присматривая за ним и стараясь не расстраивать сильнее. Это же делают и все остальные друзья и родственники. Они лишь заглядывают в палату, молча проверяя его состояние, чаще это делают Сэб, Пхай и Тхану. Родители Кита, немного придя в себя, начали понемногу подготавливать всё к похоронам, не став подключать к этому Марка, желая, чтобы он немного пришёл в себя. К тому же сейчас он сильнее остальных уязвим и не сможет ни на чём сосредоточиться даже под действием успокоительного. Марк слишком сильно погрузился в себя, ничего не слыша вокруг. Он раз за разом прислушивается к их разорванной связи, желая ощутить Кита, но чувствует только пустоту и холод. Опустошённость становится сильнее, отчаяние не отпускает вместе с болью. Он весь день молча отказывается от еды, а воду пьёт, только когда принимает лекарство. Не покидает пределов кровати и почти не меняет положения. Сон сморил его резко и незаметно из-за сильной усталости от переживаний, изводимых весь день. Ваю продолжал находиться рядом с ним даже ночью.       ••• Когда пришло время похорон, Ю ещё более пристально наблюдал за другом, всячески помогая и поддерживая. Нового эмоционального срыва не произошло благодаря успокоительному, которое Марк принял перед поездкой на кладбище. Всё время он будто бы находится в прострации, двигаясь на автомате, не запоминая маршрута и ничего не видя перед собой. Он более-менее приходит в себя, когда его взгляд замечает такое родное лицо на фотографии в руках матери Кита. В этот момент его слух начал слабо улавливать звуки вокруг, а взгляд приобрёл ещё больше ясности и медленно заскользил по округе и одежде на нём. -Как он ещё окончательно не свихнулся, лишившись истинного? — раздаётся совсем тихий голос позади, принадлежащий одному из коллег Кита. -Меня больше удивляет, как он ещё жив, — раздался ещё более тихий голос. — Друг моего знакомого умер почти сразу вслед за своим истинным. Хоть со стороны это и незаметно, но Марк продолжает прекрасно слышать их и думает, что лучше бы умер. Потому что как теперь жить, лишившись части своей души, ещё и настолько важной? Он вновь стал неполноценным, как до встречи с Китом, но в этот раз эту неполноценность уже ничто не сможет заполнить. Из-за опустошённости и действия лекарства, Марк почти с равнодушием смотрит на могилу перед собой, которая всё больше заполняется землёй. Появляется невысокий холм и устанавливается крест напротив, к которому прикрепляют фото, привлёкшее его внимание до этого. Марк не сводит с него глаз, смотря на легко улыбающегося любимого, и в очередной раз погружается в себя, перестав замечать окружающих, которые понемногу расходятся. Остаются только некоторые друзья и младший брат Кита. Марк сильнее сжимает зубы, напрягая линию челюсти, начав чувствовать усилившуюся боль. Тело пробивает дрожь, и он падает на колени, продолжая смотреть на фото. Взгляд, полный усталости и горя, медленно опускается на землю, к которой руки потянулись сами собой. Длинные пальцы зарываются в неё и сжимают в кулаки. Слёзы медленно скатываются по щекам, пока руки всё активнее зарываются в тёмную холодную землю, начав раскидывать её в стороны и подгребать под Марка, начавшего всхлипывать и стонать, с каждой минутой дрожа всё сильнее. Ваю и Пхай обнимают его, пытаясь успокоить и остановить, схватив за руки, по локти испачканные землёй. Белые манжеты рубашки потемнели, окрасившись в коричнево-чёрный цвет, а грязь забилась под короткие ногти. Ю кое-как обтирает его руки платком и вместе с Пхаем поднимает на ноги, обнимая и помогая стоять. Марк наотрез отказывается сдвигаться с места, порываясь продолжить прерванное занятие. Тхану перехватывает его у омег, крепко держит и силой тащит к выходу, удерживая его, несмотря на активное сопротивление. Вывести Марка к машине помогли и Джек с Дью, когда тот почти вырвался из рук Тхану, желая вернуться к могиле. В машине его успокаивал Ваю, обхватив лицо ладонями, глядя в покрасневшие, безумные от горя глаза. С большим трудом ему удалось дозваться до Марка и немного успокоить, тот даже задремал в его руках по пути в больницу. Им нужно забрать документы и Имрана, после чего отвезти в квартиру. Ю тихо разговаривает со своим альфой, поглаживая друга по волосам, бережно обнимая. Омега хочет остаться в квартире Марка на два дня, чтобы присмотреть за ним и позаботиться об Имране. За это время Марку должно стать чуточку легче, и он уже сам продолжит заботиться о сыне. По крайней мере, Ваю на это надеется. Тхану предложил остаться с ними, но омега отказался, сказав, что он справится один, его альфа согласился с его решением. Ваю остался в машине с дремавшим другом, а Тхану пошёл забирать документы и малыша. Через пятнадцать минут он тихо открыл заднюю дверь и пристегнул автокресло со спящим крохой. Ю ласково улыбается, осторожно коснувшись его сжатого кулачка, Имранчик едва слышно кряхтит, зашевелившись и крепче заснув. Путь до квартиры проходит в тишине, на парковке омега разбудил друга, а после достал автокресло с малышом. Тхану несёт сумку и документы, держа за руку, чуть выше локтя, сонного Марка. Открывает дверь и пропускает вперёд своего омегу, заходя после него с парнем. Ваю занимается ребёнком, завернув с ним в детскую, а Тхану помогает Марку, приведя его в порядок. Он находится в квартире ещё полчаса, пока Ваю не отправляет его домой, чтобы альфа отдохнул перед работой. Омега смотрит на приоткрытую дверь спальни и решает попробовать привести друга в чувства. Осторожно взяв на руки Имрана из манежа, Ю идёт в спальню и подходит к сидящему на своей половине кровати Марку, тихо спрашивает: -Марк, ты же его так и не видел? — он мягко просит. — Посмотри на него, хотя бы немного. Марк смотрит перед собой, специально не обращая внимания на сына. Но Ю не оставляет попыток дозваться до него и его инстинктов альфы, пытаясь побудить друга позаботиться о сыне. -Посмотри, какие у него крохотные пальчики, и какие пухлые щёчки и губки, — пытается обратить взгляд отца на малыша, заглядывая в лицо Марка. — А глазки как у К… -Убери его от меня, — он проговорил это со злым рычанием, заставив омегу вздрогнуть и отпрянуть, прижав к себе Имрана. Марк отворачивает от них голову, зло хмурясь. За прошедшие дни он впервые разозлился, продемонстрировав новую эмоцию, хоть что-то помимо горя и отчаяния. Ваю тоскливо смотрит на него, опускает глаза на кряхтящего малыша и тихо выходит из комнаты. Омега присматривает за Имраном и Марком, пока тот не забирает весь имеющийся алкоголь из кухни и не запирается в спальне, отгородившись ото всех. Ваю решает не трогать его, полностью сосредоточившись на ребёнке. Марк забился в углу спальни, сжимая бутылку за горлышко и заливая в себя алкоголь, стремительно пьянея. Это помогает совсем немного забыться и притупить боль. К вечеру он кое-как поднимается с пола и, шатаясь, доходит до кровати. Заваливается на неё, упав лицом в подушку, не сразу заметив, что она принадлежала Киту. Тонкая ткань и набивка прочно впитали в себя его запах. Марк медленно вдыхает и глухо стонет в подушку, не в силах перестать вдыхать запах своего омеги. Такой до боли любимый сладкий запах мёда отдаёт горечью, вещая о том, что его обладатель мёртв. Ещё той ночью Марк ощутил это изменение в запахе Кита, зарываясь носом в его мягкие волосы, прижимая его к себе. С каждым вдохом любимый запах оседает в лёгких, принося боль своей сладкой-горечью, напоминая об утрате дорогого человека. Он сгребает подушку в объятия и не перестаёт утыкаться в неё носом, тонкая ткань намокает от нового потока слёз. Марк так и засыпает, окончательно обессилив, сжимая подушку железной хваткой, ничуть не ослабевшей во сне. День спустя. POV Марк Морщусь от яркого света в лицо, закрываю глаза ладонью и сразу жалею, что вообще начал двигаться. Голова раскалывается, а во рту такое ощущение, будто неделю стоит засуха. Я ещё не успел привыкнуть к похмелью по утрам, но было бы неплохо не обращать на это внимания. Медленно поворачиваюсь на другой бок, спрятав лицо от света, нос вжался в подушку, а запах вызвал грусть. Обнимаю двумя руками подушку и сильнее зарываюсь в неё лицом, дыша запахом Кита, до сих пор надёжно хранящимся в его подушке и на остальных его вещах. Я не знаю, как долго запах ещё будет храниться на его вещах. Со временем, понемногу он выветрится и останется только тот, что на мне. Его запах, крепко переплётшийся с моим, останется со мной до смерти. Но за эти дни я ни разу не пробовал учуять любимый аромат мёда на себе. Навечно такой горячо любимый, пусть и отдаёт теперь неприятной горечью. Если считать дни с тем вечером, то сегодня пятый день, как Кита нет рядом со мной. Четвёртое утро, мрачное и нерадостное, такое же наполненное тоской и болью, хоть уже и не такой острой. Сердце продолжает болезненно покалывать и ныть, но теперь эта боль становится терпимее. Алкоголь два дня помогал забыться и на короткий промежуток времени приглушал боль с отчаянием. Правда, за это приходится платить, мучаясь от похмелья и головной боли. Но лучше такая боль и прочие не лучшие ощущения, чем сжирающая тоска с горем и разрывающимся сердцем. Я не знаю, как вообще пережил первые два дня. Тот первый день я помню обрывками, как и второй, запомнив только его половину, начиная с нахождения на кладбище. Вчерашний день я помню более ясно, а вот вечер крайне смутно, потому как был уже слишком пьян для запоминания происходящего. Но все эти дни почти не отличаются друг от друга, так как мои ощущения не меняются, как и то, что я просто не могу перестать прокручивать в голове всё случившееся. Хоть и смутно, но я помню монолог врача Кита почти до мельчайших деталей. В тот день благодаря успокоительному мне было легче переварить всё услышанное, но не после похорон. Действие лекарства ослабло ещё на кладбище, а дома уже полностью сошло на нет. Начав в очередной раз прокручивать в голове произошедшее, я вспоминал услышанное от врача. После чего мысли свернули к воспоминаниям всех прошедших месяцев и особенно последних недель перед родами. В голове оживали воспоминания о милых странностях Кита. Некоторые из его слов, которым я не придавал тогда особого значения. Его поведение в некоторые моменты и мои мимолётные ощущения вдали и рядом с ним. Чем чаще и дольше я прокручивал всё в голове, тем сильнее винил и ненавидел себя. Начав понимать, почему Кит другой раз так странно себя вёл, почему делал те или иные вещи, что значили некоторые слова и его грустное задумчивое лицо, когда он поглаживал живот или украдкой смотрел на меня. Как и то, почему он не хотел, чтобы я был рядом во время операции, так грустно смотря тем вечером, прося ждать на диванчике, и почему так цеплялся за меня и поцеловал в больнице. Кит все эти месяцы знал, что медленно умирает и так тщательно скрывал это от меня. А я, идиот, верил его словам, думая, что он не врёт о своём самочувствии, слепо не замечая очевидного, даже когда чувствовал, что что-то не так. Вот почему последний месяц он выглядел таким исхудавшим и изнеможённым. Его истощала болезнь, с которой организм уже с трудом боролся и окончательно не выдержал при родах. Как он столько времени справлялся со всем в одиночку? Как выдерживал, зная, чем закончится его беременность? Он молчал, чтобы я не мучился столько месяцев от бессилия. Я помню слова врача. Если бы Кит мне всё рассказал сразу, я действительно не позволил бы ему принять такой выбор. Не позволил бы ему оставить меня одного с этой мучительной болью и горем. Если бы я знал, что этим всё закончится, никогда бы не позволил Киту забеременеть. Как бы сильно он не желал бы этого, я не позволил бы этому случиться. Не старался бы так сильно дать ему это. Не зря все попытки до этого были неудачными, что малыш столько не мог забеременеть. Лучше бы и этот последний раз оказался неудачным. Из этих мыслей, вгонявших в тоску и злость, выводит тихий плач, заставивший скривиться. Прошедшие два дня я периодически слышал его, и при этом за всё прошедшее время ни разу не смотрел на ребёнка. Ваю пару раз пытался заставить меня посмотреть на Имрана, но я каждый раз прогонял друга, отворачиваясь от них обоих. Накрываю голову подушкой, приглушая противный визг. Лежу так минуты три, нехотя опускаю подушку и дотягиваюсь до телефона, смотрю на время и какой день недели. Раздражённо цокаю, с трудом вспомнив, что Ваю вчера поздно вечером уехал домой, потому что сегодня ему нужно на работу. Больше отлынивать от неё он не мог, поэтому и оставил меня одного. Почти одного. Это мелкое орущее недоразумение продолжает вопить на полквартиры, действуя мне на нервы. Голова и так трещит, так ещё и этот истошный плач бьёт по ней и ушам. -Замолчи, — бормочу в матрас и громко вскрикиваю на всю комнату, резко сев. — Заткнись! Кривлюсь от прострелившей голову боли и сжимаю её, закрыв уши ладонями. -Это твоя вина, — бормочу под нос и перевожу взгляд на закрытую дверь. — Я никогда не забуду той боли, которую ощутил с его смертью из-за тебя. Твоё рождение отняло у меня любимого. Уже не знаю, в который раз думаю о том, что Кит неверно назвал его. Нужно было выбирать имя со значением смерти, а не жизни для этого маленького губителя. Зло шиплю сквозь сжатые зубы и встаю, плетусь в ванную, плещу холодную воду в лицо и смотрю на своё бледное измученное отражение. Зачёсываю чёлку, намочив пряди, вытираю мокрую кожу и направляюсь на кухню. Мелочь всё это время не замолкает, продолжая действовать на нервы. Принимаю таблетку от головной боли и делаю кофе, есть совершенно не хочется. Ухмыляюсь, услышав наконец-то тишину, но спустя минуту шумно выдыхаю от нового вопля из детской. Я догадываюсь, чего он добивается и мельком смотрю на банку смеси. Фыркаю и продолжаю игнорировать плач. Поголодает день, ничего с ним не стрясётся от этого, если завтра Ю решит нагрянуть, то покормит его сам. Мою кружку от остатков кофе и собираюсь вернуться в спальню и запереться в ней на полдня. Замираю посреди комнаты, смотря на сумку возле шкафа, приседаю напротив неё и расстёгиваю молнию. Взгляду предстали сложенные вещи и телефон на них, тянусь к нему задрожавшими пальцами. Осматриваю и включаю, взгляд упёрся в наше с Китом фото на заставке блокировки. Мой омега широко улыбается, прищурив глаза и немного наклонив голову вбок, пока я обнимаю его за плечи со спины, наклонившись вперёд с улыбкой. Экран гаснет, опускаю телефон на бёдра, сев на пол, и неторопливо достаю вещи Кита. Ничего из этого ему так и не пригодилось, но малыш всё равно собрал вещи, наверное, чтобы я ничего не заподозрил и не спрашивал. Смотрю, что осталось на дне сумки и достаю детскую одёжку, вспоминаю эти пинетки в виде мышек — одна из первых покупок Кита для ребёнка. Сжимаю пинетки в кулаке и резко отшвыриваю их в стену. Поднимаюсь и аккуратно убираю вещи своего омеги в шкаф, а телефон возвращаю на тумбочку, где он чаще всего лежал. Мельком смотрю на плюшевого медведя с краю кровати у изголовья и тянусь к нему. Сжимаю его бока и осматриваю, вспоминая, как Кит спал с ним в обнимку, выглядя милее обычного. Подношу игрушку к носу и чую сильный запах мёда с горечью. Сильнее зарываюсь носом в пушистый материал, закрыв глаза и представив, что утыкаюсь носом в мягкие волосы любимого. В груди привычно давит и ноет, но я уже не обращаю на это внимания, как и на совсем тихий плач. Незаметно для себя я лёг набок и обнял игрушку, продолжая утыкаться в неё носом. Только сейчас понимаю, что в квартире стало слишком тихо. Неужели устал вопить или же заснул, не дождавшись внимания и еды? Приоткрываю глаз, навострив уши, но по-прежнему ничего не слышу. Возвращаю игрушку на место и обнимаю вместо неё подушку своего истинного. Головная боль прошла, а в квартире тихо, что позволяет сосредоточиться на мыслях. Пару раз слышу звук входящего сообщения на своём телефоне, но не прикасаюсь к нему, думая о Ките. Вспоминаю счастливые моменты и милую улыбку с ямочками на пухленьких мягких щеках, которые я так обожал сжимать. Его возмущения и лёгкие шлепки по какой-либо части моего тела. Милое опустошение холодильника по ночам и просьбы купить что-нибудь, будя меня посреди ночи. Очаровательно выпяченные губы в определённые моменты и нежные поглаживания меня по голове. Любящий, ласковый и нежный, недовольный и возмущённый, грустный или злой, я любил все проявления его чувств и эмоций. И сейчас всё бы отдал, чтобы обнять его и прижать к себе, увидеть любимое лицо, неважно, с какой эмоцией на нём. Почувствовать чистый сладчайший запах мёда без этой горечи, каждый раз напоминающей о его смерти. Я настолько глубоко погряз в воспоминаниях, что не заметил наступления вечера. За окном понемногу темнеет, облака окрашиваются в оранжевый и розовый цвет от заходящего солнца. До ушей доносится тихое хныканье, но оно быстро стихает, оставив в тишине. Медленно сажусь и смотрю на тумбочку, снова беру в руки телефон Кита и включаю. Провожу пальцем по экрану и неторопливо осматриваю значки, листая страницы. Возвращаюсь на главную и тянусь к «Галерее», открываю её и замираю, уставившись на первые две папки. Взгляд приковали последние фото, отображающиеся в папках, а после и их названия: «для сыночка» и «моему Марку». Руки задрожали, а сердце забилось быстрее от волнения. Смотрю на папку со своим именем и открываю, глазам предстали наши фото, сделанные в последнюю неделю перед родами. Листаю их, медленно спускаясь ниже, останавливаюсь взглядом на видео и запускаю его. -Если ты всё-таки запустил это видео, значит, меня уже нет рядом с тобой, — слышу тихий голос. Замираю и крепче сжимаю телефон, не моргая смотря на Кита, сидящего в кресле детской. -Прости меня, что не сказал тебе это при жизни, что тебе пришлось узнать об этом в больнице, — виновато смотрит и опускает глаза на живот, проведя по нему ладонью. — Я не мог сказать, потому что знал, что ты выберешь меня, а не его. -Я не смог бы отказаться от нашего сына. Ты же знаешь, как я хотел этого, должен был чувствовать, — прерывисто киваю, смотря в его глаза, видя в них нежность и грусть, а руки обнимают живот. — Я не мог отказаться от того, что зародилось благодаря нашей любви. Малыш замолкает, отведя глаза и поджав губы, я вижу, что он борется с чувствами и собирается с мыслями. Ему явно с трудом даются слова и запись этого видео. Кит медленно переводит взгляд на экран и ласково заговаривает: -Ты самый сильный альфа из всех, что я когда-либо встречал, — он с уверенностью смотрит, немного наклонившись. — Я знаю, что ты возьмёшь себя в руки и бросишь все силы на заботу о нашем ребёнке. Поджимаю губы, почувствовав толику вины после его слов, вспомнив сегодняшний плач Имрана. -Как бы трудно ни было, тебе придётся учиться жить без меня, — он пытается скрыть грусть и смотрит прямо на меня, уверенно проговорив. — Но я знаю, что ты справишься, пусть не сразу, но справишься, ты у меня сильный. Качаю головой, несогласно грустно промычав на последние слова, и чувствуя, как глаза наполняются слезами. Кит глубоко вздыхает и слишком строго смотрит, вновь подав голос: -Не вздумай винить нашего малыша в моей смерти, — стону, почувствовав себя ещё более виноватым, глядя в строгие любимые глаза. Кит снова отводит глаза, опускает их на живот и ласково улыбается, нежно погладив его верх. -Я буду продолжать жить в нём. Он — моё продолжение и часть меня, которую я оставил тебе, — нежно медленно произносит и смотрит в экран, угрожающе направив в него указательный палец, сильнее наклонившись. — Заботься об Имране как следует, иначе получишь от меня, понял? Активно прерывисто киваю, стараясь ровно держать телефон, дрожащий в руках. Мой медвежонок опускает руку и продолжает наклоняться к экрану, любяще смотря. -Помни, что я всегда буду любить тебя, — тянет со всей нежностью, а его глаза активнее блестят от слёз. — Я очень люблю тебя, Марк. Он улыбается и на этом видео оборвалось, плеер закрылся, а под ним на несколько секунд появилась лента с фото. Опускаю руку и не сдерживаю горьких слёз и стонов, сжимая рубашку на груди и телефон в руке. Даже больше не находясь рядом со мной, Кит умудряется вызывать во мне столько эмоций, от трепета до страха перед его гневом. С трудом успокаиваюсь и продолжаю листать фотографии, запуская каждое попадающееся видео. От их просмотров одновременно больно и успокаивающе-приятно на душе. Любимый голос и движения Кита вызывают слёзы и улыбку, которой я лишился на столько дней в ночь его смерти. К тому моменту, как в комнате полностью темнеет, просматриваю папку до конца. Трепетно бережно возвращаю телефон на место и встаю, включив лампу. Поднимаю рамку с фото со своей тумбочки и смотрю на совместную давнюю фотографию, почти не выражая никаких эмоций. Понемногу начинаю опять чувствовать опустошённость и лёгкую грусть с сильной усталостью. Слышу раздавшийся совсем тихий плач и слегка поворачиваю голову, слегка устало смотря за правое плечо. Вспоминаю слова своего омеги, ставлю не глядя рамку на место и разворачиваюсь к двери. Медленно иду на звук плача и замираю напротив двери детской, сжимаю ручку и не спеша опускаю. Толкаю дверь, она плавно неторопливо открывается, являя окно напротив, наполовину задёрнутое шторами. Плач стал чётче и чуть громче. Медленно прохожу в комнату, скользя глазами в её полумраке, включаю свет и поворачиваю голову к манежу. Вижу в нём крутящегося и захлёбывающегося слезами Имрана. Сдвигаюсь с места и подхожу к кроватке тремя шагами, сжимаю её верх и опускаю глаза, глядя на крохотное извивающееся тельце. «Смотри, поднимать и держать его нужно вот так, это самое комфортное и безопасное для него положение», — слышу в голове голос Кита, вместе с которым оживает воспоминание. Медленно протягиваю руки и поднимаю сына, как когда-то учил Кит. Имран слегка крутится и начинает плакать немного тише. Разворачиваюсь и осторожно устраиваю его на пеленальном столике. Выдвигаю его ящики и открываю дверцу шкафа, доставая всё необходимое, чтобы переодеть сына в сухой памперс и комфортные вещи. Эти, в которые его одел Ваю, больше подходят для прогулки на улице, находиться в них весь день дома малышу попросту некомфортно. «Марк, осторожнее, если бы это был наш сын, а не этот плюшевый медведь, то ты мог бы навредить ему», — слегка улыбаюсь от милого причитания, продолжая вспоминать. — «Одевать нужно осторожно, и вообще обращаться предельно аккуратно, особенно первое время». «Почему только я всему учусь, а ты только говоришь и направляешь уже столько дней?» «Потому что я омега, у меня это заложено генетикой. Поэтому и учиться всему этому мне особо не нужно. А тебе, как альфе, необходимо хоть немного поучиться». «Ладно, я с тобой согласен. Обещаю, что в ближайшие дни буду со всем справляться даже лучше, чем ты сейчас». «Какой активный и самоуверенный. Ну посмотрим, через сколько ты меня превзойдёшь». Осторожно переодеваю сына, обращаясь с ним предельно аккуратно, чтобы случайно не навредить, и при этом внимательно осматриваю всё кроме лица. Осторожно поднимаю его на руки, Имран недовольно кряхтит и редко всхлипывает, слегка дёргая ручкой или ножкой, ударяя ими мой торс. Крепко держу его одной рукой, выхожу из комнаты и включаю свет по пути на кухню. Ставлю греться чайник и придвигаю ближе банку со смесью. Нахожу бутылочку и кое-как открываю банку одной рукой. «Запоминай, Марк: одна ложка смеси на бутылочку», — киваю, продолжая вспоминать наставления возлюбленного, и осторожно высыпаю смесь в бутылочку. Выключаю чайник и понемногу заливаю в неё воду, с небольшим трудом прикручиваю соску и начинаю трясти, пока смесь полностью не растворяется. Перехватываю бутылочку удобнее и замираю, почти протянув её сыну. «Не забудь проверить температуру», — причитаю под нос из-за своей забывчивости, капнув молоко на запястье, капля достаточно сильно жжёт кожу. — «Если слишком горячее, подержи бутылочку под холодной водой». Включаю кран и подставляю под поток бутылочку, медленно покачивая беспокойного малыша. Снова проверяю температуру, обтерев бутылочку, и протягиваю её Имрану, почти не глядя приставив к губам. Он шустро обхватывает соску и жадно причмокивает, шумно сопя носом, всё больше успокаиваясь, перестав крутиться. Мельком смотрю на него и опираюсь на столешницу, задумавшись. Мало того, что я сегодня сам ничего не ел, выпив только кофе, так ещё и Имрана впервые за весь день покормил. Кит бы убил меня за это. Перед глазами предстаёт его образ: злой пугающий взгляд и небольшой нож на манер скальпеля в руках. Вздрагиваю и нервно сглатываю, слишком ярко представив это, по позвоночнику даже холодок от страха пробежал. Улыбаюсь и качаю головой с закрытыми глазами. Открываю их, почувствовав, что малыш отпустил соску и отвернул голову, уткнувшись носом в мою грудь. Мою бутылочку и осторожно приподнимаю сына, мягко похлопываю по спинке, помня, что будет лучше, если после еды он коротко срыгнёт. Смешок невольно слетает с губ, стоило услышать этот милый тихий звук отрыжки. Вновь удобнее устраиваю его на руках, поворачиваюсь и иду в спальню, выключая по пути ненужный свет. Осторожно укладываю Имрана почти в центре кровати, включив вторую лампу, и подхожу к прикроватному манежу. В первый день, вернувшись домой, я резко оттолкнул его ногой от кровати, из-за чего манеж отъехал в конец комнаты. Ставлю его на прежнее место у кровати со стороны, принадлежащей Киту, и ложусь довольно далеко от Имрана. Скользя глазами по комнате, прислушиваюсь к едва слышному младенческому причитанию и шелесту простыни от его движений. Собираюсь с духом и понемногу плавно перевожу взгляд на сына. Смотрю на крохотные ножки в носочках и протягиваю руку, осторожно касаюсь их и удивляюсь, как идеально они уместились в моей ладони. Имран слегка двигает ножками, притопнув крохотными стопами по моей ладони. Бережно сжимаю его ножки, ощущая их вполне приятное тепло. Очень медленно продолжаю осматривать его, всё выше поднимаясь взглядом. Наблюдаю за короткими извиваниями маленького тела, облачённого в закрытое белое боди в сиреневую полоску. Ручки, согнутые в локтях, непроизвольно двигаются и сильнее прижимаются к груди, плавно медленно приподнимающейся при сопящем дыхании. Останавливаюсь глазами на сжатом правом кулачке, аккуратно разжимаю пальчики и слегка хмурюсь, смотря на совсем крохотные розовые ноготки. Линии на фалангах и ладони настолько тонкие, что я с трудом замечаю их. Крепко, но очень осторожно сжимаю тёплую пухлую ручку, поглаживая верх ладошки большим пальцем. Постоянно прислушиваюсь к инстинктам. Пока я не чувствую недавней злости и отвращения с раздражением, вполне спокойно прикасаясь к сыну и рассматривая его. Такой маленький, хоть и размером с месячного младенца. Удивляюсь, когда тихое и вполне нежное рычание вырывается из моей груди. Альфа внутри меня тянется к Имрану, тоже относясь к нему со спокойствием, в отличие от того, что было до недавнего времени. Инстинкты не вопят вернуть малыша в детскую или вообще избавиться от его присутствия в квартире. Наоборот, чем дольше нахожусь в его компании, поглаживая малюсенькие пальчики, сжавшие два моих, тем сильнее хочется обезопасить сына и подарить ему как можно больше ласки и заботы. Я даже больше не удивляюсь, когда ласково урчу Имрану в ответ на его тихое кряхтение и прочие звуки. Осматриваю светлую, чуть розоватую кожу, не прикрытую одеждой, и не пытаюсь вытащить свои пальцы из цепкой хватки Имранчика. Смещаю взгляд от его ручки к воротнику боди и от него к короткой, ещё такой хрупкой шее. Маленькие плечи двигаются от спокойного дыхания и редких движений рук, а мои пальцы оказываются в более сильном захвате. Приподнимаю брови в удивлении, вернув взгляд на его ручку. И откуда в этом крохе, которому нет и недели от роду, столько сил, чтобы так сжимать мои пальцы? Вспоминаю своего омегу, такого миниатюрного и с виду слабого, но на деле сил у него было хоть отбавляй. Милая внешность в сочетании с невысоким ростом часто может давать неверные предположения о характере и физической силе человека. Я каждый раз убеждался в этом благодаря Киту, а сейчас мне об этом напомнил Имран. Осторожно тяну свои пальцы, но выдернуть их из захвата малыша оказывается не так-то просто, чтобы при этом случайно не навредить ему. Улыбаюсь уголком губ, легонько дёргая его за руку, чувствуя, как его пальчики крепко держатся за мои, не желая отпускать. Я всё никак не могу заставить себя посмотреть на его лицо, рассматривая только от ног до шеи. Резко выдыхаю и облизываю губы, заставляю себя медленно поднять глаза выше и тут же застываю, столкнувшись с таким до приятной боли знакомым любимым взглядом карих глаз. Сглатываю появившийся комок в горле, не моргая смотря в глаза Кита, и только спустя минуту понимаю, что они не моего омеги, а сына. Форма глаз, цвет и рисунок радужки, всё это в точности повторяет глаза Кита. Не замечаю, каким образом мне удалось выдернуть пальцы из захвата малыша, продолжая смотреть в его глаза, и протягиваю руку к личику. Несмело дотрагиваюсь до дуги правой брови, ощутив подушечкой пальца мягкие, редкие и почти невидимые волоски. От бровки спускаюсь к внешнему уголку глаза и осторожно касаюсь его, почувствовав почти незаметные моим глазам тонкие реснички. Обвожу розовое ушко по контуру, заставив сына слабо двинуть головой от прикосновения. Улыбаюсь и запускаю кончики пальцев в пока ещё редкие волосы того же оттенка, что были у Кита, они забавно топорщатся как после удара током и очень мягкие. Имран закряхтел громче и зашевелился, продолжаю смотреть на его личико и вижу, как он начинает сладко зевать. Рот вытягивается в форме нуля, после чего закрывается, а пухленькие губки растягиваются и приковывают мой взгляд к его щеке. -Ямочка? — шепчу одними губами, пытаясь понять не показалось ли мне увиденное. Смотрю на выпяченные губки и осторожно тяну их уголок в подобии улыбки, видя, как на пухлой щёчке появляется крохотная ямочка. — Так у тебя тоже этот милый дефект, что был у Кита. Мягко сжимаю его щёчку и охаю от знакомой нежности и мягкости. Продолжаю осматривать Имрана и поражаюсь тому, как сильно он похож на моего омегу. -Ты же просто его маленькая копия, — ласково шепчу, чувствуя одновременно боль и тепло. Придвигаюсь к нему максимально близко, утыкаюсь носом в волосы и шокировано отстраняюсь. -Почему ты пахнешь им? — непонимающе бормочу, справляясь с шоком. Снова прижимаюсь носом к его голове и делаю медленный вдох, непонимающе-жалобно бормочу. — Почему у тебя запах моего Кита? Слёзы наворачиваются, и я не могу перестать вдыхать чистый сладкий запах мёда, не омрачённый горечью. Я никогда ни с чем не спутаю этот аромат — это запах Кита, точный до мельчайшей нотки. Тихо всхлипываю и бережно обнимаю сына, всё сильнее утыкаясь носом в макушку и дыша его запахом, справляясь с болью и тоской. Мне приходится отстраниться, когда Имранчик начинает плакать. Быстро вытираю своё лицо от слёз и пытаюсь успокоить сына прикосновениями, а после сажусь и беру на руки. Облокачиваюсь на мягкое изголовье и медленно покачиваю малыша, мягко ласково говоря с ним. Но ничего из этого не помогает, бросаю взгляд на плюшевого медведя и хватаю его с края кровати. Подношу к Имрану и заворожённо наблюдаю за тем, как стремительно он успокаивается. Его дыхание становится всё более ровным, и он будто бы пытается прижаться к игрушке. Убираю её подальше и наблюдаю быструю смену настроения сына. Только по истечению семи минут, предлагая ему другие вещи, проверяя свою догадку, я убеждаюсь, что он тянется к игрушке из-за запаха Кита на ней. -Ты запомнил его запах? — поражённо бормочу, держа сына на руках вместе с игрушкой. Имран прижался к медведю, крепко схватившись за его туловище и медленно спокойно вдыхая. Неужели малыш и правда тогда успел запомнить запах Кита, пока тот держал его, а я чувствовал радость своего омеги в зале ожидания? Поджимаю губы, почувствовав грусть, и сдерживаюсь, чтобы опять не расплакаться. Я не единственный, кому настолько сильно не хватает Кита. Крепче прижимаю к себе сына, запрокинув голову и закрыв глаза, тихо бормочу слова извинения Киту и Имрану, что столько дней не желал видеть его и хотел избавиться. Сейчас альфа во мне рвётся защищать малыша, чувствуя, что он часть нашего омеги, и я согласен с ним. Я столько дней хотел избавиться от сына и ненавидел его, но сейчас не могу отпустить и готов на всё ради него. Я брошу на него все силы и постараюсь не разочаровать ожидания любимого. Окончательно вымотавшись, укладываю сына в манеж и выключаю свет, устраиваюсь ближе к кроватке и опускаю ладонь на крохотное тельце. Чувствую его тепло и движения груди, и впервые за эти дни спокойно засыпаю.