—Это не я!

Антон сел на краешек кровати ещё не особо понимая, что происходит. Ему казалось это всё всего лишь плохим сном. Очень плохим сном. Антон смотрел Роме в глаза, Рома же смотрел в глаза Антону. Они молчали, в этой тишине были слышны только нервные глотки Антона и гремевшая на кухне посуда. Но внезапно их молчание прервала фигура, вошедшая в комнату с громкими допотопными шагами. Небольших размеров, с раскосыми глазами, как у оленёнка. —А где Тоша?-Фигура обратилась к стоящему посреди комнаты Роме. Рома лишь молчаливо и многозначительно отошёл от постели, открывая в поле зрения фигуры Антона. — Вот Антон.-промямлил Пятифанов, кивнув на больного, затем зевнул, причем как-то необыкновенно много раскрыл свой рот и необыкновенно долго держал его в таком положении. Сам Антон всё время лежал молча, навзничь, и упорно, хотя и без всякой мысли, глядел на вошедшую. Лицо его, отвернувшееся теперь от любопытного цветка на обоях, было чрезвычайно бледно и выражало необыкновенное страдание, как будто он только что перенес мучительную операцию или выпустили его сейчас из-под пытки. —Тоша, тебе уже лучше?-Подбежала беловолосая девочка к кровати "больного". —Лучше, Оль, лучше..-Антон облегчённо выдохнул, услышав тоненький голосок своей сестры—Оли, которая до сей поры сияла, как лучик света в темном царстве, поглядывая на него каким-то необычно-хитрым взглядом. —Мама сказала, что тебе было плохо-плохо и я испугалась! Но она меня к тебе не пустила, сказала мультики смотреть, представляешь? Олины глаза горели, как звёздочки на небе. Антон это не раз замечал. Она была ещё маленькой, невинной девочкой, которая даже ни разу не задумывалась зачем она живёт, куда пропадают дети, что происходит в лесу, что такое добро и зло, ненависть и любовь. —Представляю.-промямлил Антон, в ответ на все слова своей сестры. Малышка посмотрела на Антона с немного наглой ухмылкой на лице и медленно попятилась назад, к себе в комнату. То ли смотреть мультики, то ли играть в пресловутую игру в «уток». Ну, по крайней мере её так называла сама Оля и Антон. Как только дверь в комнату Антона закрылась, за ней послышался быстрый топот вдаль. Рома посмотрел на Антона и улыбнулся, чуть ли не закричав многозначное «Ура!». —Ром, мы же друзья? точно друзья?-вдруг послышалось от обомлелых беловато-розовых губ Антона. —Друзья конечно, Тоха, друзья!-Рома говорил это с какой-то небывалой у него нежностью, с каким-то трепетом, стараясь то ли не задеть чувства Антона, то ли не оскорбиться самому. Между тем Петров, слегка было оборотившийся к нему при ответе, принялся вдруг его снова рассматривать пристально и с каким-то особенным любопытством, как будто давеча еще не успел его рассмотреть всего или как будто что-то новое в нем его поразило: даже приподнялся для этого нарочно с подушки. Действительно, в общем виде Ромы Пятифанова поражало как бы что-то особенное, а именно, нечто как бы оправдывавшее название «главного хулигана», так бесцеремонно ему данное в школьных кругах, между учителями и учениками. Лицо его, весьма свежее и даже красивое, и без того казалось старше своих двенадцати лет. Антон принялся вновь глядеть в потолок. Он и не воображал прежде, что когда-нибудь так проснется. Он помнил до последних подробностей всё и понимал, что с ним совершилось что-то необыденное, что он принял в себя одно, доселе совсем неизвестное ему впечатление и непохожее на все прежние. В то же время он ясно осознавал, что мечта, загоревшаяся в голове его ещё долгое время назад, в высшей степени неосуществима, — до той степени неосуществима, что ему даже стало стыдно её вспоминать. В чем была его мечта? Всё просто. Он хотел когда-нибудь ощутить себя любимым, рисовать где-нибудь далеко и быть счастливым. Протянув достаточно долгую паузу, Рома сел на кровать, рядом с Антоном, он смотрел ему прямо в глаза. Антон же медленно перевел взгляд на друга и будто в какой-то лихорадке или в бреду задал до боли и ужаса странный вопрос: —Ром, а ты меня любишь? В воздухе этой комнаты повисла необычайная тишина, ни шумящих тарелок, ни играющей в одиночестве Оли, ничего не было слышно. «Конечно», — пробормотал он себе под нос через минуту, с каким-то чувством самоунижения.. —Конечно.-проговорил он громче, чтобы Антон услышал..