separate

Юхён снится бабочка. Она бежит за ней, спотыкаясь, запинаясь о каждую травинку, практически задыхаясь. Вокруг всё залито ярким-ярким солнцем, но таким, словно его лучи пропустили через тонкую белесую ткань. У Юхён все ладошки в ссадинах и локти измазаны в земле, а коленки дрожат. Юхён кажется, что она ребёнок. Она всё пытается ухватиться за эти два фиолетовых крылышка, но каждый раз, как почти дотягивается — будто промахивается, будто задевает их своими маленькими пальцами и случайно пропускает сквозь. Она бежит по всем тропинкам, обходит стороной практически все дома; несколько раз пробегает мимо Храма, в сотый раз пугаясь его каменного величия; Юхён пробегает вдоль реки, упирается в озеро, огибает его, мочит босые ступни холодной горной водой. Бежит вдоль дамбы, боясь криво вывернуть ногу и запнуться о перила, периодически поглядывает за них, а там — отчего-то — пустота. Чёрная пропасть. Но всё, что занимает её мысли — это бабочка. Юхён практически хватает её в последний из разов. Она даже не до конца понимает, зачем ей сдалась эта погоня, но всё равно продолжает бежать, чувствуя, как холодные камни дамбы режут пальцы на ногах. Юхён добегает до края дамбы, там, где уже не так высоко и опасно, задыхаясь от усталости. Бабочка замирает на перилах. Она смотрит на неё и думает — ещё пара глубоких вдохов, перевод дыхания, а дальше — победа. Юхён утирает влажные ладони о штаны и тянет их вперёд. Бабочка сидит, хлопает крыльями, и никуда будто бы не торопится. Юхён почти чувствует вкус победы. Как смыкает ладони на перилах и чувствует под ними только пустоту. И тогда она просыпается.       

-

       Юхён открывает глаза в холодном поту. За окном стоит какой-то грохот, и вокруг — беспросветный мрак. Юхён содрогается от холода и дом будто бы содрогается вместе с ней. Развешенные по стенам медальоны качаются из стороны в сторону так, словно стены насквозь продувает ледяной зимний ветер. Юхён смотрит за окно, а за окном — гроза. Её пробирает зябкая дрожь. Она шарит рукой по кровати, в надежде обнаружить под боком Бору, но Боры рядом нет. Вместо чего-то тёплого и внушающего хотя бы призрачное чувство безопасности Юхён нащупывает лишь холодные простыни. Юхён всегда боялась грозы. Она встаёт с кровати и её потряхивает от паники. Пол под ногами ледяной. Юхён спускается по лестнице и крупно вздрагивает на каждый грохот, раздающийся за пределами стен. Юхён спускается на первый этаж и закрывает глаза, зажмуривается. Видеть всю эту паутину развешенных повсюду амулетов в такой тьме выше её сил. Она долго и тяжело вздыхает. Ей нужно дойти до камина, разжечь огонь, согреть себя хоть как-нибудь, чем-нибудь. Лучше, конечно, кем-нибудь. Юхён ни за что не стала бы разжигать камин попусту, не зимой. Бора не любит огонь; Бора теперь из него — состоит. Но сейчас её нет, и Юхён прощает саму себя за этот поступок. Она во мраке ночи и грозы складывает поленья в какой-то полуистерике. Нашаривает рукой банку с сухим можжевельником и бросает его поверх брёвен. Чиркает несколько раз кресалом, руки дрожат, и она невольно несколько раз попадает его острыми краями по своим пальцам. В конце концов, костёр разгорается. Юхён садится напротив камина, обхватывает ледяными руками столь же ледяные коленки и вслушивается в потрескивание поленьев. Этот звук убаюкивает её и вселяет в душу потерянное чувство безопасности. Она практически засыпает, пока не слышит противный скрип за своей спиной. В спешке оборачивается, и через открывшуюся и тут же захлопнувшуюся дверь в дом проникает взрыв грозы и… Бора. Бора проходит и скидывает с себя плащ, отряхивая его от капель. Юхён окидывает её удивленным и смущенным взглядом, и подмечает, что Бора сейчас в одной тонкой сорочке, наспех заправленной в штаны. Бора встаёт посреди гостиной и смотрит на Юхён долго-долго. Огненные блики от камина играют на её лице, расходясь какими-то полосками. У Боры заспанный и очень измученный вид, и она поджимает губы, глядя на то, как Юхён сидит прямо возле камина и дрожит то ли от холода, то ли от волнения. — Ты пришла?.. — то ли спрашивает, то ли утверждает Юхён. Сама не знает. Бора трёт уставшие глаза и садится на стул подле стола, не подходя ближе. — Как видишь. — Зачем? Почему ты пришла? — Потому что ты, — вздыхает Бора, складывает руки на стол и укладывает на них голову, не сводя с Юхён взгляда. — Ты боишься грозы, Юхён. У Юхён губы дрожат, когда она улыбается. Ей хочется что-то сказать, но она не находит слов. Бора разрывает тишину: — Жжёшь можжевельник? — Нельзя? — Можно, — вяло соглашается она, зевая. — Даже нужно. Он поможет обрести покой. — Мне уже спокойнее. Потому что ты пришла. — Да, но… — Бора прикрывает глаза и почти клюёт носом. — Тебя моё присутствие никогда до конца не успокаивало. Юхён хочет поспорить, что-то доказать, но спотыкается о собственные слова. Бора не знает, о чём говорит, но зато знает Юхён: она в своих словах безбожно права. — Пойдёшь сюда? — К тебе? — устало фыркает Бора. На её лице усталость и опустошенность. — Даже не знаю. — Пойдём? — говорит Юхён. Она разворачивается к ней лицом и хлопает по полу рядом с собой. Дерево уже успело слегка нагреться от огня камина. — Ты же знаешь, что я не могу. — Почему? — Потому что. — Тебе больно? — Нет, — вздыхает Бора и зажмуривается. — От такого огня — нет. — Тогда почему? Юхён глядит на неё, а Бора продолжает полулежать, полусидеть за столом и хмурит брови, словно пытается что-то осилить. — Потому что свет рассеивает тьму, — шепотом говорит Бора. — А во мне её сейчас больше, чем когда-либо. — …Выгоним её вместе? Юхён смущается собственных слов. Бора на это как-то чересчур нервно фыркает, чешет нос и приоткрывает на неё свои сонные глаза; Юхён замечает в них множество маленьких огонечков, и она почти уверена, что не все они — от камина. Юхён знает, что в Боре огня столько же, сколько и раньше, и тяги к жизни — тоже. Просто в какой-то момент всё её пламя превратилось в тлеющий пепел. Юхён смотрит на неё и старается сделать свой взгляд максимально просящим, но Бора не двигается с места. — Пойдём… — пробует она ещё раз. — Посиди со мной. Как в детстве. На это уточнение Бора тяжело и протяжно вздыхает. — Мы уже не дети, Юхён. — Я до сих пор веду себя, как ребёнок, — шепчет Юхён. — Ты сама так говоришь… — Что верно, то верно, — усмехается Бора. — Даже не поспоришь. Ладно. Если уж я так говорю… Юхён игнорирует то, что над ней смеются. Ей слишком радостно наблюдать то, как Бора лениво, будто в полусне, безбожно медленно сползает со стула и делает к ней несколько шагов, чтобы впоследствии опуститься рядом. Бора стягивает с себя обувь и ставит её около камина. Она вытягивает вперёд ноги, и Юхён смотрит за тем, как горячие блики пламени обволакивают её голые ступни. Ей думается, а не слишком ли там горячо? У Юхён у самой коленки, аккуратно поджатые к груди, слегка подпекает. Но Бора остаётся сидеть так, как сидела, а Юхён не решается задать тревожащие её вопросы. Вокруг слишком много вопросов, которые её тревожат. Она невольно возвращается мыслями к Минджи. Юхён интересно, как там она; Юхён до дрожи под кожей хочется узнать, как у неё дела — всё ли с ней в порядке, успевает ли она подшивать свою рваную в нескольких местах рубаху, что вечно распускается, как цветы. Юхён гадко-противно думать об их последнем разговоре. Потому что у неё в груди чувство, что их последний разговор — и вправду последний разговор. — Меня скоро не будет. Юхён почти подпрыгивает на месте. Она впивается в Бору таким взглядом, словно хочет просмотреть сквозь. — Что? — Я уезжаю в Долину. Через две Луны, — шепчет Бора. — Юбин нужны свечи и… Ещё всякое. — Я не хочу. — Что ты не хочешь? — Я не хочу, чтобы ты уезжала. Бора смотрит на неё, и Юхён видит в её стеклянном взгляде тлеющие угли догорающего камина. Всё вокруг словно охвачено какой-то дымкой, но Бору — и тёмные углы кухни за ней — Юхён видит слишком хорошо. — Юхён. — Не надо. — Мне надо уехать. — Нет. — Да что с тобой? — почти восклицает Бора. — Тебе вроде всегда нравилось, когда я привозила тебе всякие диковинные растеньица из Долины. — Не уезжай сейчас… Это всё, на что хватает Юхён. Бора глядит на неё взглядом катастрофически сомневающимся. Она щурит свои глаза и хмурит тонкие брови, молча, не двигаясь, продолжая изучать у Юхён всё лицо. Юхён старается не дрогнуть под её взглядом. — Я не могу не поехать, Юхён. Понимаешь. Не могу. — Что-то случилось?.. Юхён знает, что Боре положено ездить в Долину, как до этого делали все её предки. Юхён знает, что и сама частенько упрашивала её отправиться туда, когда ей нужны были новые платья, украшения, очередной цитрус. Но сейчас, когда за окном гроза; когда Юхён проснулась парой часов ранее от неожиданного кошмара-предсказания; когда осень подходит к своему концу и Лес окончательно, даже ей, не выглядит безопасным местом — Юхён кажется, что ехать в Долину — не самая добрая идея. Юхён всё ещё помнит эти жуткие жёлтые глаза и слова Минджи о том, что она боится. Минджи никогда ничего не боялась. Бора отвечает не сразу. Юхён даже думается, что она замолкает, опустив голову и перебирая складки на своих штанах, потому что не хочет говорить ей страшную правду. Юхён даже не знает, какая правда может быть страшной. Но Бора вздыхает и заговаривает тихо, шёпотом, словно боится, что их кто-то услышит. — У Дони был приступ вчера, — говорит она. Юхён слышит, как дрожит её голос. Ей хочется придвинуться к Боре и обнять её, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Но она боится, что Бора не продолжит, если Юхён так сделает. А Юхён так устала от того, что ей никогда ничего не говорят; хотя она — гой. Она должна знать всё. Юхён отчаянно хочется знать всё и при этом её ужасает мысль о том, что это знание разрушит её жизнь. Поэтому Юхён ничего не делает. — Юбин меня не пустила к ней, — продолжает Бора севшим голосом. Юхён кажется, что он становится выше обычного. — Но я её понимаю. Мне нельзя. — Но ты же её сестра… Юхён ляпает это и практически сразу понимает, что ей не стоило открывать свой рот. Бора поджимает губы и отворачивается. — Уже нет, — говорит она словно кому угодно, но только не Юхён. — Я перестала ей быть много лет назад. — Что-то изменилось? — В смысле? — Ты ведь не каждый раз ездишь в Долину, когда у неё приступ. Бора гулко сглатывает. — Они снова вылезли. Юхён пробирает пакостная дрожь. — Так что я поеду. И две Луны — это и так слишком долго. Но Юбин полагает, что гроза поутихнет к тому моменту. — Через две Луны включая нынешнюю? — Включая нынешнюю. У Юхён в голове бесконечным клубком крутится только мысль о том, что в Лесу сейчас опасно. Что в Лесу — вечно опасном и непредсказуемом — сейчас опасно как никогда. Из Леса сейчас можно не вернуться. Минджи всегда возвращалась. Но Бора — не Минджи. Бора пихает её плечом. — О чём ты думаешь? Юхён теряется, оборачивается на неё и долго-долго моргает, пытаясь вернуться. — Что? — О чём ты думаешь? Всё время. Ты всё время о чём-то думаешь, — говорит Бора последнее, и это слышится утверждением. — Это написано у тебя на лице. — Я думаю… — «о Минджи». — Слишком много. Слишком многое изменилось. — Я знаю, — вздыхает Бора и откидывается чуть назад, опираясь на руки. — И чувствую это тоже. Юхён согласно угукает, но не решается ничего сказать. Бора знает, что Юхён ходит в Лес. Возможно, догадывается, что Юхён в Лес отчаянно тянет. Но Бора думает, что Юхён тянет к приключениям, к Шиён, к неизведанному. Бора не знает, что Юхён тянет к Минджи. И Минджи сама — как одно сплошное приключение, неизведанное, загадочное и опасное. Юхён никогда рядом с Минджи не было страшно, но вокруг Минджи всегда витал страх. Юхён практически чувствовала его: то, как он пытался пробиться внутрь, но ему что-то не давало; как Юхён окутывал этот купол безопасности всякий раз, как она к ней приближалась. И стоило Юхён из этого купола выйти, как он захлестывал её с ног до головы. Бесконечный страх. Но Юхён не знала, чего боялась Минджи. Юхён не знает, чего боится Минджи. Юхён знает только то, чего боится она сама. Навсегда Минджи потерять.       

***

       Когда Бора уезжает, первое, что делает Юхён — это уходит в Лес. Она чувствует себя каким-то предателем, словно только и ждала момента, когда Бора покинет пределы Горы, чтобы Юхён могла начать делать всё, что ей взбредёт в голову. Но на самом деле Юхён грустно и даже чуть тоскливо, а ещё боязно от того, что она уехала, уехала сейчас — когда вокруг серость дождя и по ночам воздух разрывают раскаты грома. Юхён надевает своё любимое, со множеством вышитых голубыми нитями цветов, платье. Она понимает, что идти в Лес в чём-то подобном — как минимум просто глупо. Но она надеется на то, что застанет Минджи у Шиён. Что Минджи недостаточно безрассудна для того, чтобы продолжать свои блуждания по Лесу и в такую погоду. И что в такую погоду она, или Шиён, или обе сразу — скажут Юхён что-нибудь о том, чтобы она осталась и переждала грозу у них дома. Юхён чувствует себя мелочной, когда делает это. И когда она проходит поле перед Лесом и оказывается окутанной сетями его веток, ей даже кажется, что это была очень, очень плохая идея. Стоит ей ступить на привычную тропинку, как сапоги тут же тонут в гуще грязи, и она едва не поскальзывается на этой хлипкой жиже. Она оказывается напротив домика Шиён быстрее, чем ожидает, даже практически не испачкавшись — чудо и истинная магия, не иначе. На паутине веревок не висит никакой одежды, лишь на самой дальней из грустно болтается простыня, очевидно, забытая впопыхах; и вокруг… Вокруг никакого запаха. Юхён привыкла, что каждый раз по приближении к дому Шиён её с ног до головы окутывал запах чего-то жжёного, словно Шиён либо окончательно не умела готовить, либо отчаянно жгла всевозможные травы. Но сейчас в воздухе не витает ничего, кроме промозглой сырости. Только когда Юхён подходит к домику и неуверенно стучится в дверь, её окутывает стойки запах плесени и сырого дерева. Ей не открывают. Она стучится снова, неловко топчась на скрипящих половицах порога. Начинает выть ветер. Юхён искренне интересно, откуда он взялся, ведь несмотря на то, что дом Шиён стоит на небольшом поле, всё-таки вокруг него — одна сплошная стена Леса. Юхён старается удовлетворить своё любопытство о том, как духи ветра умудряются протискиваться через эти бесконечные стволы деревьев, чтобы не думать, не думать, заглушить внутри себя паранойю о том, что дома никого нет. И что Юхён может сейчас стоять посреди Леса — в грозу, в самое беспокойное время года, в самом тревожном месте на свете — совершенно одна. У неё появляется скверное ощущение того, что кто-то смотрит на неё со спины. Тело моментально холодеет от этой мысли. Она стучит ещё раз. Юхён не знает, что она будет делать, если обернётся. Она не хочет знать, права она или нет. Юхён понятия не имеет, что она будет, если да. И когда ветер становится настолько сильным, что продувает насквозь её плащ; когда она уже только и успевает, что хватать подол своего платья, когда она уже практически отчаивается попасть внутрь и готовится призвать все доступные ей молитвы для того, чтобы избежать встречи с чем-то, что смотрит на неё — дверь распахивается. В проёме появляется чёрное и злющее пятно Шиён, которая первую пару секунд продолжает своё ворчание, заканчивающееся на чём-то вроде какого лешего сюда кого-то принесло, как: — О, — тянет Шиён практически испуганно, когда замечает дрожащую и продрогшую Юхён. — П-привет, Шиён. — Ты чего тут забыла? — выдаёт она, все так же, выпучив глаза, глядя на неё. — То есть, немедленно заходи. Юхён не нужно говорить дважды. Она залетает внутрь так быстро, как может, едва не спотыкаясь о высокий порог. Звук захлопнувшейся за спиной двери — теперь точно любимый в её жизни. Она обхватывает себя руками и пытается унять дрожь, непонятно откуда взявшуюся. — Давно ты там стоишь? — Н-нет, не особо… Шиён окидывает её взглядом, и Юхён даже кажется, что у неё бликуют огненно-красным — от лампы — глаза. Юхён сегодня чудится слишком много всего. — Не буду лукавить, — начинает Шиён твёрдым голосом. — Ты не могла выбрать более неподходящего момента, чтобы прийти сюда. И я уже не говорю о том, что тебе, гою, таскаться во время грозы по Лесу — это очень, очень плохая идея. У Юхён от этих слов земля уходит из-под ног. Ей вдруг становится так страшно и так безбожно стыдно за своё появление, что она не находит оправданий. Она уже открывает было рот, чтобы сказать хотя бы банальное «прости», но у неё все мысли вышибает из головы, когда она слышит донесшееся из гостиной: — Кто там? И этот голос… Этот голос… Минджи. Юхён бросает практически все свои варианты извинений в ту же секунду, как слышит её. Минджи здесь. Она… Она здесь и это значит, что… С ней всё в порядке. Юхён не сдерживает протяжный вздох облегчения, как только эта мысль заполняет её голову. Эта реакция не остаётся незамеченной — Шиён неодобрительно качает головой, но ничего не говорит. Она лишь разводит руки в стороны и указывает на проход в гостиную, призывая Юхён пройти в дом и не мяться на пороге. Юхён идёт туда на ватных от переживаний ногах. Ей вдруг становится так волнительно-страшно, что она почти запинается о собственные ноги. Она заходит в комнату и задерживает дыхание. Минджи здесь. Но с Минджи… С Минджи не всё в порядке. Юхён застывает на месте, как вкопанная. Шиён огибает её какой-то чёрной кошкой и практически бесшумно подлетает к кровати на другом конце комнаты. На кровати сидит Минджи. Минджи сидит, смотрит на неё, но не идёт, чтобы обнять, как она делает всегда. У Минджи кроваво-красные ноги. Юхён от подступающей истерики не может даже вздохнуть нормально. У неё вся кожа ног, голень, лодыжки, ступни, пальцы — всё — покрыто одним гигантским ожогом. — Юхён, будь добра, завари нам мелиссу, — просит её Шиён, мягко улыбаясь. — Мне тут надо… Закончить. Юхён не понимает, что ей говорят. Она думает, что ей надо скинуть с себя насквозь промокший плащ и подойти к Минджи, взять её за руку, спросить у Шиён, чем она может помочь, сделать хоть что-нибудь, но она не знает, куда себя деть. У неё ноги словно прилипли к полу. Шиён смотрит на неё ещё раз, и из неё неожиданно вырывается какой-то уж слишком протяжный вздох вперемешку с недовольным рычанием. Юхён слышит это и видит то, как Минджи реагирует по-своему — продолжает смотреть на Юхён, улыбаясь одними глазами, но поджимая и кусая в какой-то вине свои губы. — Юхён, — твёрдо говорит Шиён. Юхён еле находит в себе силы оторвать язык от нёба. — Д-да? — Уйди на кухню. Нам нужно поговорить. Юхён продолжает стоять, глупо хлопая глазами. — Наедине. И, видимо, к Юхён возвращается сознание и понимание того, что она только что увидела — или тон Шиён становится достаточно грубым и убедительным, чтобы она пришла в себя — так что она неловко бросает плащ прямо на пол и на ватных ногах удаляется из комнаты прочь. Юхён отходит на кухню, начиная рыскать среди сотен склянок в поисках кружек. Она гремит посудой больше, чем нужно, но только для того, чтобы заглушить тишину вокруг. Юхён чувствует, что что-то происходит. Что-то не очень хорошее. Что-то настолько не хорошее, что её паранойю не успокаивает даже присутствие Минджи. Словно её присутствие только подбрасывает поленьев в этот костёр. Костёр. У неё на ногах ожоги. Такие же ожоги, какие Юхён видела у Боры, когда всё произошло. Юхён слышит, что Минджи говорит с Шиён, и ей жутко, до ужаса, интересно, о чём они толкуют. Но она понимает: если Шиён прогнала её на кухню и Минджи не стала сопротивляться, они вынуждены говорить о том, что Юхён слышать не стоит. Поэтому Юхён вкладывает всю доступную ей концентрацию в приготовление чая и пытается игнорировать обеспокоенный шёпот, доносящийся из комнаты. Она смотрит на стену баночек с сухими листьями и стеблями, которой заставлены потёртые сосновые полки перед её носом. Юхён пытается прочитать каждое название — чтобы занять себя хоть чем-нибудь и не разрыдаться — но они написаны столь небрежно, будто бы кто-то делал это не руками, а ногами, или словно их подписывала не Шиён, а маленькая, крошечная Гахён, и по итогу больше эти надписи напоминают сотни кривых линий и закорючек, чем связные буквы и слова. На кухне темно. Юхён думается, что стоит попросить у Шиён лампу, чтобы иметь возможность хотя бы по виду растений определить, в которой из банок лежит мелисса. Но она стесняется возвращаться. Спустя долгие минуты проглядывания сквозь чащу надписей, Юхён вздыхает и кладёт руки на стол в каком-то бессилии. Она не хочет залезть туда, куда ей не стоит, потому что знает — никто не разбирается в травах лучше, чем Шиён. И разбирающаяся лучше всех Шиён может запросто положить рядом с мелиссой и другими съедобными, пригодными для употребления травами что-нибудь ядовито-опасное. Юхён не хочет ткнуть пальцем в небо и прогадать. Ей ещё рано умирать. Она ещё не сказала Минджи о том, что любит её. Поэтому Юхён берёт в руки всю свою решительность, прикладывает ладони к пылающим щекам и возвращается в гостиную. Она ступает осторожно, но достаточно громко для того, чтобы Минджи и Шиён — в случае чего — услышали её приближение и не продолжали свои загадочные перешептывания. И она практически не слышит ничего из того, что они говорят. Но когда Юхён приближается смертельно близко ко входу в гостиную, в её уши и мозг врезается одна-единственная, громко и четко сказанная фраза. Голосом Минджи. — Лес перестал меня слушаться, — пауза. — Я не знаю, ему как будто… Стало мало меня. Юхён безвольно роняет руки. Она почти стучит костяшками пальцев о дверной косяк, чтобы привлечь к себе внимание. Но не делает этого. Юхён прямо чувствует, как Минджи сверлит её взглядом даже сквозь стену. Спина покрывается сотней мурашек. Она заходит в гостиную и видит то, как Минджи сидит на краю кровати, свесив ноги. Шиён сидит у её ног и держит в ладонях красные, воспаленные ступни. Кожа выглядит так, словно Минджи не просто ходила по углям голыми ногами; словно кто-то прикладывал раскаленное дерево ей прямо к коже, оставляя обуглившиеся пятна то тут, то там. Юхён пробирает противная дрожь. Она стоит и смотрит на это, и Минджи смотрит на неё в ответ. Шиён продолжает копаться внизу, и Юхён замечает подле неё баночку с какой-то вязкой — по виду — жижей белесого цвета. Юхён помнит, как кричала Бора, когда получила свой ожог. Юхён помнит её боль слишком хорошо. Поэтому, пока она смотрит на раны Минджи, ей становится больно до тошноты, до судорог по всему телу, до завязанного в узел кома в горле и до покалывающих глаза слёз. Минджи смотрит на неё. Она улыбается; совершенно обычно, именно такой её светлой и милой улыбкой, какую Юхён всегда от неё получает. Её глаза будто бы светятся изнутри, и Юхён подмечает, что это далеко не от слёз; хотя, возможно, ей кажется. Юхён знает, что Минджи больно. Она чувствует эту боль тоже. Но Минджи не подает никакого вида, продолжая смотреть на неё так, словно не происходит решительно ничего пугающего. Её глаза напоминают лепестки фиалок, которые Юхён сотней прекрасных рисунков видела в своих детских книжках. — Мне не больно, — только и говорит ей Минджи. Юхён хочется верить, что ей и правда не больно. Потому что Юхён больно до слёз. Шиён оборачивается на неё, бросая острый, колючий взгляд. Она с секунду смотрит куда-то в пол, прямо Юхён под ноги, но затем поднимает на неё глаза — они вмиг становятся обычными, безобидными, но такими чёрными и тягучими, что Юхён всё равно не по себе от её взгляда. — Чего пришла? — Я… — мямлит Юхён. Она прокашливается, пытаясь сморгнуть душащие слёзы, чтобы сделать голос не таким ломким и высоким. — Я не могу найти мелиссу. Я хотела попросить… — Она в самой круглой банке из всех в правом углу полки, — бросает Шиён, не дослушав её. — Иди. Ты меня отвлекаешь. Юхён проглатывает разочарование и обиду и смиренно уходит прочь.       

***

Юхён точно знает: Это чаепитие — самое странное в её жизни. Она одержала победу на этой войне с запасами Шиён, но не смогла справиться со слезами, которые бесцельным потоком стекали по щекам, пропитывая листья травы насквозь. Юхён, громко шмыгая носом, вернулась в гостиную с чайником мелиссы в одной руке и со смазанными слезами в другой. Шиён тут же скинула нагромождение бумаг и свитков с какого-то стула в самом углу комнаты и поставила тот к кровати, на которой сидела Минджи. Они расставили всё. И сейчас они сидят — Минджи на кровати, растянув ноги по полу; Шиён на полу, выставив локоть на стул с чайником и прижав кулак к подбородку; Юхён на единственной маленькой покосившейся табуретке, осунувшаяся, тщетно греющая промерзшие ладони о кружку с чаем. Тишина давит. Они молчат. Юхён не знает, почему молчит Шиён, которая, вроде бы, почти всегда не прочь поговорить. Но у неё настолько заточенный на одиночество вид, что Юхён не решается её, хозяйку, винить в образовавшемся смятении. Минджи молчит тоже. Минджи молчит, потому что всё, что она может сказать сейчас — либо не предназначается ушам Юхён, либо исключительно для неё. Юхён молчит тоже. Глупо шмыгает носом и фыркает в кружку, пытаясь сбить назойливый кипяток. Юхён нечего сказать. У Юхён сотня всего, что ей хочется спросить. — Как там обстановка? — спрашивает Шиён и отчего-то шепчет. Юхён вздрагивает от неожиданности, едва не разливая горячий чай себе на ладони и платье. Минджи лениво переводит свой покрытый десятком фиалок взгляд на Шиён. Юхён делает протяжное «кхм-кхм» и отвечает столь же робко: — У Хандон на днях был приступ. Глаза опять потемнели. — Просто приступ? — Нет, — сглатывает нервно Юхён. — Она впала в транс на несколько часов. И ещё… Они. — Они? — Веснушки. Юхён всегда от них было жутко. Юхён всегда считала, что веснушки — это мило, но знала, что за ними стоит. Веснушки есть только у поцелованных солнцем, и у самой неё они были, но совсем немного — чуть-чуть, и то, только если приглядеться посильнее. Но Юхён быть поцелованной солнцем положено, а вот Хандон — совсем нет. У Хандон эти веснушки кривой линией от скулы до скулы, прямо через маленький детский носик, и они красные, как кровь, словно воспаленные, вечно кровоточащие внутри без капли крови снаружи. — Это… Не очень хорошо. Бедный ребёнок… — ворчит Шиён себе под нос, но Юхён всё равно слышит. — И как в этот раз? — Я не знаю, — честно отвечает Юхён. — Юбин не посвящает меня. — А Бора? — Бора сама знает не больше меня. Ну, мне так кажется… — смущается она своей уверенности. — Они практически не общаются. — Не удивительно. И разговор снова тухнет. Юхён допивает свой чай, не давая мелиссе остыть и потерять всю энергию. Она смотрит на кружку, стоящую по ту сторону стула. Кружка полна зеленовато-желтой жидкости. Минджи не притронулась к ней губами. — Совсем скоро начнётся зима, — заговаривает внезапно Шиён, оборачиваясь на окно. Минджи следует её примеру и глядит на серую пустошь под стеклом. — Думаешь? — Думаю, — отводит взгляд в сторону Шиён. — После таких гроз обычно выпадает снег. — Рановато для снега, — сомневается Минджи и кладёт ладони на свою кружку, прокручивая ту по часовой стрелке. — Ещё даже ни одно дерево не уснуло. Шиён отводит взгляд от окна и впивается им в стену напротив. Она сидит молча несколько секунд, и Юхён отчего-то вдруг замечает, какой бледной кажется её кожа в таком полумраке и какими резкими видятся черты лица. — Есть у меня такое предчувствие, — проговаривает Шиён с уверенностью в голосе. Юхён от её убежденности становится как-то зябко. — У тебя предчувствие? — несколько снисходительно посмеивается Минджи, глядя на Шиён. — Вот это новости. — Не смейся, — ворчит Шиён в ответ. Она смотрит на Минджи исподлобья, и Юхён от такого её жуткого взгляда давно бы перепугалась и сжалась в маленький комочек, забившись в самый дальний угол из всех. Но Минджи лишь свободно сидит на кровати, и в её глазах мелькают сотни смешинок, когда она улыбается. — Это не смешно! — вскрикивает Шиён почти в обиде. — Как будто у меня не может быть предчувствия. — Да почему, может, — снисходительно улыбается Минджи. Юхён видит, как подрагивают её губы в усмешке. — Я, вообще-то, человек, — бурчит Шиён. — И человек побольше некоторых. У меня тоже может быть предчувствие. — Никто и не сомневается. Они перестают спорить, а Юхён… Юхён думает о зиме. Она пытается угадать, есть ли у неё самой в груди хоть какой-то намёк, крошечный звоночек о том, что совсем скоро землю заполонит белесая пена; хоть один сигнал, который сказал бы ей, что ещё пара дней, как озеро покроется тонкой коркой льда, как мир остановится, застынет, как уснёт — задремлет — даже Лес. Как ей снова придется жечь бесконечно поленья, слушать их оглушительный в зимней тишине треск и литрами пить горячий чай из гвоздики с корицей. Юхён зиму никогда не любила. Зимой всё холодное. И мёртвое. Зимой у Юхён никогда не хватало сил, чтобы согреться. Солнца зимой безбожно мало, а её энергии — ещё меньше. Юхён невольно вспоминается одна из последних. У неё где-то в желудке тут же поселяется липкое, гадкое чувство. Оно крутится из стороны в сторону, и Юхён от него начинает подташнивать — ощущения такие, словно она до отвала наелась гнилой травы. Последняя зима была той, когда Бора получила свой шрам. И получила она его из-за неё. Из-за Юхён. Юхён чувствует, как её вот-вот стошнит от воспоминаний прямо на холодный деревянный пол. Юхён уже начинает казаться, что ей стоит уйти, что самый простой способ перестать изводить всех вокруг самим фактом своего существования — это немедленно покинуть дом Шиён и вернуться восвояси. Но сама Шиён внезапно поднимается, ударяясь коленкой о стул, и волна мелиссы выплескивается из кружки Минджи на пол и всюду. Юхён этого пугается. Шиён хмурит брови и ворчит что-то себе под нос, потирая ушибленное колено. — Пойду-ка я, — начинает она хриплым, низким голосом. — Проведаю Гахён. — А что с ней? — вырывается из Юхён. Она тут же прячет взгляд в пустой кружке. — Простыла, — отвечает Шиён. — Эта гроза… Бр-р. Шиён стоит, грозно возвышаясь над ними, по ощущениям Юхён — целую вечность. Она сверлит взглядом стул, на котором стоит чайник, и молчит, молчит, молчит. — А ты, — внезапно говорит Шиён, глядя на сидящую на кровати Минджи. — Лежи. А то всю мазь мне сотрёшь. И с этим она уходит из гостиной. Юхён слышит, как скрипит лестница, пока Шиён поднимается на второй этаж. Спустя пару минут воцаряется оглушительная тишина. Ей хочется сказать Минджи столько всего, но она не находит слов. За окном серость. Юхён знает, чувствует, что сейчас идёт дождь. Но она не слышит бьющихся о крышу капель совсем. Тишину разрывает только скрип пружин. И когда Юхён поднимает взгляд на Минджи, та уже — лежит на кровати. Юхён цепляется взглядом за неё тонкую белую рубаху, которая вся перекрутилась и падает на одеяло беспорядочным водопадом. Гулко и тяжело сглатывает. Юхён видит под тонкой тканью её темную, теплую кожу. И видит воспаленную красным кожу ног, которые торчат из-под подогнутых коричневых штанов. Она блестит, переливается в свете лампы; и Юхён понимает, что это переливается мазь, которой Шиён накрыла всё от и до. Но кожа на лице у Минджи переливается тоже, таким здоровым, кристальным блеском, и Юхён думается, что она как мёд. Вся Минджи выглядит, как дикий мёд; такая же тягучая, особенная, уникальная и сладкая. Юхён давится вздохом от этой мысли и спешно отворачивается к окну. У неё безбожно трясутся руки. Минджи сверлит её взглядом, лежа на кровати, и Юхён чувствует этот взгляд своими пылающими щеками. — Юхён. Юхён вздрагивает и отвечает, не поднимая на неё глаз. — А?.. — Полежи со мной. — Но Шиён… — Шиён ещё не скоро придёт, — спокойно говорит Минджи. Юхён видит, как она отодвигается к стене, упираясь в деревянные брусья спиной; как задирается и перекручивается под ней ярко-бордовое, тёмное одеяло; как Минджи ставит локоть на единственную пуховую подушку и кладет на ладонь голову, не спуская с неё глаз. У Юхён от её фиолетовых глаз кружится голова. Иногда они кажутся ей такими огромными, такими неестественно гигантскими; каких не бывает у людей. Юхён почти уверена в том, что Минджи не человек. Она слишком хорошая, слишком добрая, слишком сильная, загадочная, властная, слишком красивая, слишком… Слишком. Минджи похлопывает по месту рядом с собой, продолжая лежать и смотреть на неё снизу вверх. Юхён уже готова упасть сама. У неё от Минджи словно кружится голова. Она не чувствует себя в состоянии сопротивляться чему-либо, что Минджи говорит ей; Юхён в её присутствии, в её руках всегда превращается в какую-то безвольную куклу, которой крутят и вертят, как хотят, как вздумается, пожелается, захочется. Иногда Юхён кажется, что она Минджи околдована. И такая мысль пугает, заставляет чувствовать себя неуютно, как-то обреченно и бессмысленно. Но Юхён всё равно. — Пойдем ко мне, — шепчет. — Иди же сюда, глупенькая. И Юхён идёт словно в трансе. У неё всё смазывается перед глазами, когда она осторожно ставит одно колено на скрипучую пружинами кровать; как ставит второе, как Минджи цепляется своими безбожно длинными пальцами за край её платья; как тянет её на себя, как Юхён словно падает, падает почти без сознания — на кровать, прямо рядом с ней; как она упирается носом в ткань её рубашки, тычется почти в ключицы, как поджимает под себя ноги, стараясь сделаться маленькой, крошечной, совсем девочкой рядом с ней. Юхён чувствует жар её тела даже с расстояния нескольких сантиметров. Она не решается приткнуться, обнять Минджи, прижаться ближе, хотя ей хочется, хочется, хочется — хочется спрятаться там, раствориться в ней, ничего вокруг больше не видеть и не слышать. Хочется сделать так, чтобы они остались вдвоем — вот так, лежа на кровати — на целую вечность, хочется бросить всё на свете, сбежать, скрыться, сделать что угодно. Юхён старается не думать о том, что она сейчас лежит к Минджи безбожно близко — настолько близко, что её нос упирается ей куда-то в шею. Юхён старается выкинуть из головы мысли о том, что рубашка Минджи давно уже съехала и вся перекрутилась до невозможности; что стоит Юхён открыть глаза, как она увидит её горячую медовую кожу; что стоит Юхён подтянуться хоть каплю выше, как она сможет коснуться губами её ключиц, торчащих из-под расстегнутой рубахи. Минджи обнимает её сама. Юхён мелко вздрагивает, когда чувствует на талии её руку. Минджи просовывает свою горячую ладонь ей почти до лопаток и прижимает к себе так крепко-крепко, что Юхён боится шевельнуться — вот-вот и упрется в неё своим угловатым телом. Юхён чувствует, как сладко-сладко Минджи пахнет; настолько сладко, что Юхён хочется провести языком по её коже. Но она держится. Еле-еле держится, чтобы не сотворить какую-нибудь глупость, чтобы не сказать своим каким-нибудь неосторожным действием неуместное сейчас люблю. — У тебя нос холодный, — говорит Минджи шепотом и шепотом же усмехается. — И ноги. — П-прости. — За что? Юхён не знает, прижаться к ней ещё сильнее — позволить Минджи обнимать её крепче — или отодвинуться как можно скорее. — Замерзнешь из-за меня, — бубнит Юхён ей куда-то в шею, еле-еле собирая мысли в слова. — Не говори ерунды, — ругает её Минджи и кладет подбородок на макушку. — Мне сейчас так жарко, что, мне кажется, я сгорю изнутри. — Минджи… — Не в этом смысле, — тут же поправляет она. — Мне кажется, у меня жар. Это всё ожоги… Юхён невольно вспоминает воспаленную кожу её ног. Ей становится противно и грустно. — Как так получилось? — Что именно? — Что ты обожглась, — уточняет Юхён и прячет свои слова у Минджи где-то под шеей. — Вторую Луну идёт дождь. Юхён чувствует, как Минджи задерживает дыхание после этих слов. И чувствует — буквально. Она лежит сейчас к ней настолько близко, что может услышать, как замедлилось бьющееся в груди сердце, как Минджи перестала при каждом вдохе прижиматься к ней ещё ближе, чем до. Через пару секунд Минджи тяжело выдыхает, обжигая своим горячим дыханием Юхён весь затылок. — Только не переживай, ладно? — Как я могу не переживать… — Юхён. — Минджи! — почти возмущенно пищит Юхён, пропуская в голосе обиженные нотки. — Что… Что происходит? Минджи снова замолкает. Но дыхание не задерживает. Она наоборот начинает дышать как-то чаще, чем раньше, и Юхён начинает думаться, что Минджи волнуется. Или боится. И Юхён не знает, от чего именно или что из этого хуже. Ей хочется тоже обнять её, как-нибудь успокоить, быть хоть немного полезной, а не вечно клянчащей внимание глупой девчонкой с Горы — которой, она уверена, Минджи её и считает где-то в глубине души. Но Юхён чувствует себя слишком зажатой в кольце её рук и окутанной спокойствием, тишиной и ароматом цветов до такой степени, что ей страшно лишний раз двинуться. Она боится всё разрушить. — Я не могу тебе рассказать, — отвечает Минджи и гладит её по голове. Юхён хочется начать возмущаться, что это нечестный, наглый приём — вести себя так нежно и заботливо, пока она отчаянно пытается получить ответы. Юхён не в состоянии на неё злиться даже в обычной ситуации, а в такой — и подавно; но ей верится, чувствуется, что только злость или другая сильная, хоть и зловредная эмоция могут вытащить из Минджи хоть каплю сути. Юхён решает пойти другим путём. — Шиён странная, — говорит она, придвинувшись к Минджи поближе, словно совершенно обычную вещь. — Странная? — не понимает Минджи. — Странная, — вздыхает Юхён, утыкаясь своим холодным носом ей в шею. Она тяжело и горячо вздыхает и выдыхает, чтобы убедиться, что кожа Минджи от её дыхания тоже покроется сотнями мурашек. — Чуть не выгнала меня, как я пришла. Юхён чудится, что после такого утверждения Минджи просто обязана будет объяснить ей причину, по которой Шиён не хотела, чтобы Юхён слышала их с Минджи разговор. Но Минджи путает все её карты. — Она же ведьма, — усмехается она Юхён в макушку. — Не представляю, с чего ты взяла, что она хорошая. — Но она и правда хорошая. — И правда, — соглашается, всё же, Минджи. — Настолько хорошая, что весь день делала вид, будто ничего не замечает. Юхён не удерживается и задирает голову, пытаясь посмотреть Минджи в глаза. Минджи глядит на неё снизу вверх, продолжая поглаживать по спине. — Не замечает что? — не понимает Юхён. Минджи накручивает на пальцы её спутавшиеся волосы и отвечает уверенно: — Не замечает нас. Юхён так и хочется спросить: «А нас — это как?» Но она не решается. Юхён лишь молча угукает и снова прячется носом где-то у Минджи под подбородком. — Эх, — вздыхает Минджи. — А ведь мы так и не посмотрели на ромашки. Минджи говорит это тихо, безмятежно и скорее для того, чтобы сменить тему. Но Юхён воспринимает всё совсем по-другому. Ей вдруг становится обидно и больно до слёз. Столько всего они могли, но не сделали, потому что… Потому что. Она чувствует отвращение от постоянной необходимости цепляться хоть за какой-нибудь, даже самый глупый, повод, чтобы увидеться с Минджи. Но Юхён старается не жаловаться. Слава Богам, что она находится в ситуации, когда поводы нужно искать для кого угодно, но не для Минджи. Иначе Юхён давно бы отдала себя озеру. — Как думаешь, она меня выгонит? — задаёт Юхён свой вопрос, который, по ощущениям, тревожит её уже безбожно долго. Минджи затихает, на секунду перестав гладить её по голове. — Не думаю, — всё-таки отвечает она. — Шиён же хорошая. Как мы выяснили. Юхён чувствует, как у неё с души сваливается тяжеленный груз. — И это значит, я могу?.. Минджи наклоняется и целует её в лоб. — Да, Юхён, ты можешь. Сегодня ты можешь. Сегодня ты можешь остаться со мной. Юхён от счастья почти хочется плакать. Она сгребает Минджи в свои объятия и сжимает её так сильно-сильно, насколько ей хватает упорства, что Минджи слегка вскрикивает от неожиданности. Юхён чувствует себя самым счастливым человеком во всём мире. Но счастье… Счастье её длится не долго. Как только мысль о том, что всё это — странный разговор, неожиданная щедрость — выглядит так, словно Минджи прощается… Как только эта гадкая, отвратительная, пугающая и несправедливая мысль появляется у неё в голове — Юхён хочется закричать. Юхён сжимает Минджи так отчаянно, как может, и клянется себе, что никогда, ни за что, ни по какому поводу и ни под каким предлогом — никогда не отпустит. Никогда. Юхён думает так до тех пор, пока не проваливается в сон, окутанная теплом Минджи и безопасностью с ног до головы. И если бы Юхён кто-нибудь, хоть кто-нибудь сказал тогда о том, что будет потом — Юхён бы и правда не отпустила. Но Юхён отпускает.       

***

       Когда Юхён начинает догадываться, на Гору ложится первый снег. Он заполоняет собой всё пространство, делая из Горы какую-то большую сахарную шапку. Юхён серость за окном с каждым днём угнетает всё больше. Ей отчаянно хочется солнца, а ещё выпить чего-нибудь горячего, или чтобы Бора пришла и заварила ей шоколад, какой делает только она и знает, где тот находится — тоже только она… Только она… Только она… Уехала в Долину. И не вернулась.