separate

Бора ушла в Долину и не вернулась ни через день, ни через два, ни через неделю. Ни через месяц. Как только Юхён думает об этом, из неё снежным вихрем слёз вырывается плач. Она чувствует себя такой отвратительно беспомощной и ничего не могущей, что у неё нет никаких сил даже описать своё состояние кому-то. Поведать его кому-то. Дойти до Храма. Юхён не была в Храме настолько давно, что Храм начал приходить к ней. Юбин заглядывала к ней раз или два в несколько дней и всегда заходила в дом худющей ледышкой. Юхён до сих пор видит примерзшие к полу отпечатки её голых ступней. Юбин всегда приходила и почти с порога начинала причитать что-то о том, что Юхён нужно хотя бы улыбнуться, потому что Гора не видела солнца чертовски давно; и Юхён кивала, соглашалась, нервно кусала губу, ждала, пока Юбин уйдёт. И как только Юбин уходила и оставляла её в покое, Юхён неизменно подходила по ледяному полу к столь же ледяному окну, смотрела на унылую за ним серость и плакала. Плакала, потому что она ничего не понимала, не хотела ничего понимать, потому что каждый раз, когда она порывалась было задать ей вопрос: — Ч-что будет с Борой, Юбин? Юбин молчала и отвечала ей практически ровным голосом: — Я не знаю, Юхён. И вот это её «я не знаю» — было худшим и лучшим ответом из всех, какие только возможно было придумать. Это «я не знаю» значило, что Бора может быть жива. Но вместе с тем «я не знаю, Юхён» из уст Юбин значило: Бора может быть мертва. Юхён смотрела на покрытые снежными шапками вершины Леса и думала. И думала она каждый раз настолько долго, что даже не помнила под конец, о чём в её голове вообще шла речь. — Тебе надо пить крапиву, — говорила ей Юбин в те дни. — И девясил. Это поможет набраться сил и избавиться от негодных мыслей. Юхён так и стояла с кружкой навара у окна и смотрела на Лес каждый день. И кружка всегда была холодной. И такими же холодными всегда были её руки и босые ступни, которыми она примерзала к ледяному полу. Таким же холодным было её сердце. Юхён смотрела на Лес и её изнутри пожирала тоска. Минджи всегда возвращалась. Но к середине зимы Юхён потеряла всякую надежду.       

-

Лес зимой всегда застывал. Никогда не шелохнувшись. Всё в нём замерзало: деревья, кусты, ветки, время. Даже ветер не просачивался через его тёмно-зелёную шапку. Лес застывал, словно прятался за поворотом, в ожидании чего-то; в таком тихом, тихом смирении, будто он вздохнул, но забыл — нечаянно — выдохнуть; и застрял вот так, не набрав в свои зелёные лёгкие достаточно воздуха. В Лесу зимой было тяжело дышать. Юхён не знала этого наверняка, но догадывалась, пока стояла по колено в снегу у кромки дамбы и глядела в его замерзшую стену. Холод пробирал буквально до костей. Она чувствовала себя замерзшей ледышкой, будто даже кровь уже отчаялась бегать по её венам. У неё всё время было ощущение, что слёзы примерзли к щекам и застыли там маленькими ледяными полосками. Поэтому Юхён не плакала, когда подходила к Лесу. Слёзы стыли в глазах и без её помощи. Юхён стояла там до самого вечера и уходила домой совершенно пустой. Чтобы заварить себе на утро отвар, который она не станет пить горячим. Чтобы лениво развести камин. Чтобы смотреть на всполохи пламени и бороться с желанием сунуть в самое пекло свою продрогшую сухую ладонь. Чтобы уйти на второй этаж, упасть в холодную постель, укрыться застылым одеялом и дрожать всю ночь без остановки. Практически не спать. Засыпать в темноте и просыпаться, тоже — в темноте. Спускаться на первый этаж. Заливать отвар в кружку. Разводить камин. Подходить к окну. Пить холодный настой. Смотреть на Лес. И ждать. Ждать. Ждать. Ждать. Чего — непонятно. Кого — больно. Смотреть и смотреть, бесконечно вперёд, без цели, без смысла, с гулкой болью в груди и практически остановившемся сердцем. Пугаться мысли о том, что такими темпами она забудет, что такое — фиолетовые глаза. Как они выглядят. Какое тепло несут в себе. Пугаться мысли о том, что такими темпами постепенно забудет, что такое — чувствовать вокруг себя приторный запах мёда и сырой листвы. Пугаться мысли о том, что такими темпами точно забудет, что такое — чувствовать себя в безопасности в чужих горячих руках. Пугаться мысли о том, что она забудет, каково это — видеть Минджи. После таких мыслей Юхён ложилась у камина, сворачиваясь в комочек, и долго-долго плакала. Настолько долго, что у неё под конец уже не бежали из глаз слёзы. Она будто не могла выплакать всё накопившееся, но отчаянно этого желала. Как отчаянно начала желать и того, что кто-нибудь придёт и заберёт её отсюда. Юхён не видела жуткие жёлтые глаза чертовски давно. Минджи Юхён больше не видела тоже. Юхён хотелось, чтобы её забрали отсюда. Не важно кто и куда — главное, чтобы она перестала думать. И чувствовать. И жить. Юхён потеряла всякое желание жить ровно в ту минуту, когда поняла — в её груди не осталось и призрачного намёка на лучшее. Минджи всегда возвращалась. Но к концу зимы Юхён уже не знала ни себя, ни её, ни того, хотела бы она этого или же нет.       

-

       Однажды ей снится сон. Юхён в совершеннейшем бреду бежит по Лесу. Ноги утопают по колено в снегу, когда она сворачивает с тропы, на самой тропе — по щиколотку. В невысокие сапоги забирается его белый холод. У неё горят лёгкие и тяжело вздохнуть. Вокруг день, но сумрачно, тихо, мрачно так, словно на земле — беспросветная ночь. Юхён бежит и слышит за собой гул. Слышит гул, и каждый раз, как оборачивается — два жёлтых глаза. Они неумолимо то приближаются, то отдаляются от неё. У Юхён в голове стоит гам криков. Огромные жёлтые глаза похожи на два ярких пламени, которые своим приближением пророчат сжечь её дотла. Юхён продолжает бежать только вперёд. Она спотыкается в самых неудобных местах, падает, влетает лицом в снег. Замерзшие щеки обжигает холодом. Снег заваливается под ворот одежды, касается шеи, сводит судорогой всё тело. Юхён поднимается и продолжает бежать. Спотыкается и падает еще несколько раз. Под ногами — снег, под снегом — прутья деревьев, их корни, которыми они расползлись по всему Лесу миллионной сетью ответвлений. А жёлтые глаза — всё ближе и ближе. Юхён слышит в своей голове голос Юбин: Юхён, вернись обратно, немедленно. Но Юхён не возвращается. Юхён не помнит, как она оказалась в Лесу. Юхён не знает, хочет ли она просыпаться. Юхён добегает до хижины. До дома. Юхён глядит на его знакомый облик и думает, что, если откроет дверь, то увидит лишь черноту внутри. Пустоту. Ничего. Юхён бежит к дому всё равно. Будто бы слышит над своей головой протяжный вой ветра. Или не ветра. Кто-то воет, отчаянно, со скрипом, с надрывом, жуткой песней. Юхён не знает, откуда идёт этот звук. Чей это звук. Юхён не знает, что будет делать, если услышит его прямо возле себя. Она оборачивается. Шею сводит от холода и напряжения. Ноги болят. Все колени жжёт в ссадинах от снега. По лицу уже давно расползлась полоска от веток. Два жёлтых глаза продолжают смотреть ей прямо в душу сквозь мрак Леса. Юхён сваливается на пороге дома. Хижины. Почти плачет, хочет проснуться, но не знает — как. Глаза неумолимо приближаются прямо к ней. Холод ветра завывает всё сильнее. Юхён сворачивается в маленький комок у порога и жалеет обо всём, что было в её жизни. Пока дверь не распахивается перед её носом. И вместо пустоты Юхён видит две бледных босых ступни. Она поднимает заплаканные глаза, и веки едва размыкаются под напором подмерзших слёз. Юхён лежит на пороге и смотрит на то, как в дверях над ней склонилась. — Ш-Шиён? Ответа не следует. Юхён не уверена, Шиён ли это взаправду. Глаза всё ближе и ближе. Юхён чувствует на своей спине их взгляд. Шиён стоит над ней почти мертвой, бледной, облаченной в черное статуей. Её глаза — маленькие пропасти. Она смотрит на Юхён, но будто бы сквозь. У Юхён вся кожа покрывается мурашками. — Заходи. — Шиён… — Заходи в дом. Немедленно. Юхён глядит на неё и не понимает: ей чудится в голове её голос или же нет? Понимает, что нет, когда Шиён наклоняется, хватает её под локоть и почти с силой запихивает в дом. Юхён спотыкается о порог, больно падает на холодные половицы. Сжимается у стены, обхватив дрожащими руками холодные, острые коленки. Смотрит на черное пятно Шиён, всё так же стоящей в дверях. За ней — два жёлтых глаза. Шиён смотрит прямо на них в ответ своими чёрными. Юхён еле сглатывает вставший поперёк горла ком. Она не знает, что это. Юхён не имеет ни малейшего понятия. Юхён знает только то, что этого — до ужаса боялась Минджи. Юхён не знает, боится ли этого Шиён. — Вам повезло, что сейчас зима. Её ледяной голос вихрем холодного ветра разносится по округе и дому. Юхён замирает и почти пристывает к стене. — Снег — это тоже вода. Будь сейчас лето, Лес не оставил бы от вас и крошки, стоило бы вам ступить на его порог. Ей жутко, жутко хочется выглянуть за порог, хоть чуть-чуть; посмотреть, узнать, почувствовать, что это, что — чем является — то, с чем, кем, зачем разговаривает сейчас Шиён. Юхён думает только о том, что не знает — проснётся ли она сегодня. — Она пришла в мой дом, — холодно отвечает Шиён. — Ей здесь быть можно. Вам — нельзя. Уходите. В голову Юхён просачивается всего одна здравая мысль: Вам — это кому? И мысль эта рассыпается в прах, когда она слышит: — Ей здесь быть не положено. Голос Юбин. У Юхён в одно мгновение весь ужас мира скапливается в желудке. Она неловко поднимается на ноги. — Шиён… Шепчет. Тихо-тихо. — Уходите. — Шиён… — Что. Шиён оборачивается, и Юхён отшатывается от неё в ужасе. У Шиён глаза ни злые, ни угрожающие, никакие. Пустые и чёрные. Юхён секунду пытается усмотреть в них хоть каплю белого, или хоть какой-нибудь блик — но довольно быстро спотыкается о сплошную черноту. Юхён собирает в себе крупицы здравого смысла. — М-мне надо идти… — Больше нет. — Т-там Юбин… — Я вижу. — Я д-думала, ч-что это сон, я н-не специально… — Поздно, Юхён. И от этого «поздно» из уст Шиён, у Юхён в груди просыпаются все «поздно» разом. Поздно возвращаться. Поздно думать. Поздно просыпаться. Поздно любить Минджи. Она глотает слёзы и неловко пятится назад. — Ты не можешь забрать её себе. — Вы не можете тоже. — Её место на Горе. — Ваше тоже. Юхён отходит всё дальше и дальше вглубь по коридору, практически задыхаясь от паники, потому что Юбин здесь — она узнала, увидела, услышала, что Юхён сбежала в Лес; и не важно, что Юхён даже не понимала, как, почему она сбежала в Лес. Она пятится назад и неожиданно во что-то врезается, вскрикивая. Подпрыгивает, отскакивает, подавляя в себе вопль. У её ног стоит Гахён. У её ног стоит маленькая, одетая в привычное тряпье Гахён, и плачет. Кровавыми слезами. Гахён стоит и улыбается, и улыбка эта похожа на оскал бешеной лисицы. Юхён становится жутко смотреть на неё, поэтому она отворачивается на секунду, пока не слышит… Звук этот разлетается по округе в мгновение ока, словно проникая во всё вокруг — в саму Юхён, в дом, в каждую половицу под ногами, в сам воздух. Рёв стоит такой сильный, что полностью перекрывает шум ветра, голоса Шиён и Юбин и мысли в голове. Из-за поворота комнаты выходит что-то огромное и чёрное, как сама ночь. У Юхён волна ужаса прокатывается по дыханию. У Гахён под боком появляется волк. Он рычит, тихо, сдавленно, с огромной угрозой в каждом звуке. Юхён стоит, как вкопанная, не в силах сдвинуться с места. Его огромная, сбившаяся комьями изломанная шерсть встаёт дыбом, и ярко-красные глаза сверкают яростью. Шум стоит дикий, и Юхён привыкла к страху — если к нему вообще можно привыкнуть — но сейчас ей настолько не по себе, потому что она чувствует угрозу, настоящую, реальную угрозу — где-то совсем рядом, и ей ни разу ни холодно: наоборот, жарко, и дышать нечем — руки сухие и будто пыли, а в голове вакуум, и никаких намёков на лучшее. И тут как на зло раздается новый вопль, но теперь уже близко, настолько близко, что Юхён может почувствовать дыхание того, кто его издает; как грузные, отяжеленные энергией ноги ступают на землю, и как дрожит почва под каждым шагом. Это может значить только одно: Бер здесь. — Уходите! — почти рёвом выкрикивает Шиён на улицу. — Немедленно уходите! И захлопывает за собой дверь. Юхён вмиг перестаёт слышать всё: завывающий ветер, чей-то протяжный вопль, рычание волка и собственное сердце. Последнее, что она понимает — это падение. Холодное и гулкое, как жизнь без Минджи.       

-

       Юхён просыпается. Ей прямо в приоткрытый чуть глаз бьёт яркий свет. На мгновение ей кажется, что это — вышло солнце. Пока Юхён не понимает, что солнца не будет ещё очень долго. Голова раскалывается. Всё тело ломит, перекручивает, знобит. Она медленно поднимается и слышит, как под ней скрипит кровать. Вокруг темно-темно, как гробу; и лишь около кровати стоит небольшой стул, на котором лениво догорает чёрная свеча. Юхён трёт неразмыкающиеся сухие глаза руками. Моргает несколько раз. Пытается понять, где находится. Довольно быстро видит в самом дальнем углу комнаты склянку с какими-то глазами и понимает. За окном тёмная, липкая серость. Юхён секунду гадает: дело близится к утру или к ночи? Она чувствует себя потерянной во времени и пространстве. Скидывает голые ноги на холодный пол. Знает, что сквозь какую-то тонкую серую сорочку любой сквозняк пробивает её кожу насквозь. Но Юхён не чувствует никакого холода. Юхён будто ничего не чувствует вовсе. Поэтому, когда Шиён проходит в комнату и приносит за собой вкусный аромат травяного чая, Юхён не сразу понимает, что с ней разговаривают. Шиён садится всё на тот же стул, откладывая свечу к столу. В руках у неё кружка чего-то дымящегося. Юхён несколько секунд смотрит на неё, не моргая, и вглядывается в глаза. Ищет там черноту, пустоту. Ничего не находит. Лишь тёмный-тёмный зрачок и серые белки по бокам. И никаких бликов от свечи. — Выпей, — говорит Шиён почти шепотом. — Станет полегче. Юхён как-то совершенно необдуманно тянется к кружке. Ладони обжигает кипяток, и это на мгновение приводит её в чувства. — С-спасибо. Шиён лишь молча кивает. Они продолжают вот так сидеть. Юхён — глупо свесив с кровати ноги, бесконечно дуя на горячую кружку. Шиён — рядом, на стуле, без звука, без движения. Глядя на неё. Юхён пьёт свой чай. И думает. Много. Долго думает. Непонятно о чём. Спросишь — даже не сможет пересказать. Единственное, что откладывается в её голове — это Минджи. Минджи, которая лежала на этой же кровати несколько десятков лун назад. Минджи, которая лежала на этой кровати несколько десятков лун назад и её, Юхён, заботливо обнимала. Говорила. С ней. Говорила, как ей страшно. А Юхён — не слушала. И с тех пор ничего больше не слышала. Юхён смотрит на Шиён. У Шиён привычно бледное, практически безэмоциональное выражение лица. Она смотрит на Юхён и у Юхён ощущение, будто видит насквозь. Этот взгляд Шиён — пугает. Всегда. Минджи никогда на неё так не смотрела. Юхён с каждым новым глотком чувствует всё нарастающую потребность начать объясняться. И Шиён, тут же: — Можешь ничего не говорить. Юхён почти давится своим чаем. Она глядит на неё ошарашенно, часто-часто кивая головой, будто пытаясь объяснить — мол, я ничего ещё не сказала. Мол, я даже не знала, что могла бы сказать. Что хотела бы сказать. Но Шиён смотрит на неё всё так же, глубоко-глубоко, почти в самую душу. Вздыхает. — Я не буду на тебя ругаться, — говорит Шиён совершенно ровно, спокойно. Не так, как раньше бывало. — Почему? — Потому что я знаю, почему ты здесь. Юхён делает новый глоток и прямо чувствует, как у неё сводит от волнения весь живот. — Я… Я не помню, — тихонечко, будто боясь услышать сама себя, говорит Юхён. — Я не помню, почему я пошла в Лес… И… Как я вышла с Горы… И… — Я не об этом. У Юхён тело сводит судорогой. Она сжимает кружку покрепче и спрашивает: — А о… О чём? — Это не то «почему», Юхён, — говорит Шиён. Она вдруг берёт её руку, отрывая от кружки. Юхён вздрагивает. У Шиён до отвратительного холодная кожа. Шиён поднимает её ладонь и переворачивает. Проводит ногтем по линиям. Смотрит какое-то время, даже чуть нахмурившись, но не так, словно бы она над чем-то гадала; так, словно она уже знала ответ, но не знала, стоит ли ей его озвучивать. — Я знаю, почему ты здесь, — повторяет Шиён. — Из-за чего ты здесь. — Из-за ч-чего?.. — повторяет Юхён и сама не знает, что именно спрашивает. — Из-за кого. У Юхён ком встаёт поперек горла. Нет, она не думает, она даже не допускает мысли о том, что сейчас или когда-нибудь потом Шиён начала бы отчитывать её за то, что Юхён… Что Юхён… А что Юхён? За то, что Юхён ходит в Лес? Шиён сама её всегда сюда пускала. За то, что Юхён доходит до поляны, где стоит её дом, на которую нельзя никому, кроме лесных? Шиён сама её всегда здесь ждала. За то, что Юхён… За то, то Юхён ходит сюда ради Минджи? Вопрос повисает в воздухе. — Она в-вернётся, Шиён? Юхён еле выговаривает это. И тут же начинает плакать. Шиён чуть сжимает её ладонь, но от прикосновения — ничуть не легче. Только холоднее и отчуждённее. — Я не знаю, Юхён. Шиён тяжело вздыхает и отпускает её руку. Юхён мигом кладет ту обратно на кружку и пытается отогреть. Всхлипывает, ругает себя за то, что сказала это вслух. Если Юхён спросила Шиён о том, вернётся Минджи, а Шиён ответила — не знаю, это может значить только одно. Самое худшее и без лучшего. От её прикосновения кожа будто покрылась тонкой корочкой льда. — Юбин знает всё, — говорит Шиён. Юхён нервно сглатывает. — Но она не знает двух вещей. — К-каких? — Тех, из-за которых ты здесь. — Д-двух? — Двух, Юхён. Шиён неожиданно встаёт. Она глядит на неё сверху вниз, вся в чёрном, сама — как огромное мрачное пятно, накинутое на белую бледную кожу. Свет от свечи отражается на её скулах и гаснет в глазах. — Пойдём, — говорит Шиён. Юхён неловко ставит кружку на пол и складывает ладони на колени. И тут её мозг простреливает одно маленькое осознание. Настолько маленькое, что она не отслеживает, когда оно выстрелом поселяется в груди; она чувствует только его последствия, то, как оно разрастается во всём теле, проникает в сердце, в голову, в каждую клеточку; как у неё всё в душе загорается, разгорается и заполняется этим чувством. Юхён думает: неужели, Минджи… Но быстро осекается о ровный взгляд чужих чёрных глаз. — Куда пойдём? — Наверх. — Наверх? — Да. Шиён протягивает ей руку и рывком поднимает на ноги. И стоит Юхён встать, как через секунду её ноги подкашиваются обратно от одного простого: — Бора здесь.       

-

       — Т-ты… её… привязала? — Ну, да, — пожимает плечами Шиён. — Она неспокойная. А у меня нет времени с ней сидеть. Сейчас в Лесу вообще нет никакого времени… Юхён стоит над крошечной кроваткой и смотрит на Бору. Бора лежит, глаза закрыты, пар практически не идёт из её рта. Будто и вовсе не дышит. Её обычно почти белая кожа сейчас кажется какой-то чересчур красной. Почти такой же красной, как ожог на второй половине лица. — Ч-что с ней? — Она спит, — Шиён подходит и кладёт ладонь Боре на лоб. — И у неё... Жар. — Ж-жар? — Да. — Д-давно? — Сорок первую или сорок вторую луну. Луны давно не было. Я могла сбиться со счета. У Юхён по шее пробегает рой мурашек. Она ёжится, обхватывая себя руками. Ей хочется сесть на краешек кровати и дотронуться до неё. Убедиться, что Юхён не кажется. Не чудится. Что Бора действительно здесь. Что она живая. Что она здесь уже достаточно давно, а Юхён не имела об этом ни малейшего понятия. Она нервно косится на Шиён, будто спрашивая разрешения. Шиён со вздохом вскидывает руку. — Делай, что хочешь. Может быть, — вздыхает она снова. — Она перестанет пытаться уйти отсюда, если узнает, что ты теперь тоже здесь. Я не знаю. Делайте, что хотите. И с этими словами Шиён уходит с чердака. Юхён провожает её взглядом и видит в дверях маленький силуэт с двумя светящимися дырочками вместо глаз. Чуть подпрыгивает от испуга. Кожу вмиг сводит какое-то неприятное чувство. Гахён стоит в дверях, вцепившись в косяк, и сверлит её взглядом. Юхён вмиг перестаёт чувствовать себя в безопасности. Она не знает, почему вдруг, почему каждый раз, когда Гахён появляется рядом, ей всё время хочется спрятаться, сбежать или закричать о помощи. Гахён ничего не делает. Только смотрит. Юхён зачем-то смотрит в ответ, будто пытаясь выдержать её взгляд. Довольно быстро сдаётся. Смотреть Гахён в глаза нет никакой возможности. Юхён отворачивается к Боре и старается сделать вид, словно не косится на дверной проём каждую доступную ей секунду. И тогда в голове раздаётся детский голосок: Почему ты так меня боишься? Юхён подпрыгивает на месте. В ужасе глядит на Гахён, у которой и мускул на лице не дрогнул. — Я т-тебя не боюсь. Врёшь. — Н-нет… Губы Гахён неожиданно искривляются в какой-то жуткой, неправдоподобной ухмылке. У Юхён будто кровь стынет в жилах. Её надо унести отсюда. — Кого? Её. Юхён неловко глядит на Бору, будто вопрошая. Гахён несколько раз резко кивает. Юхён вдруг совершенно не к месту вспоминает про Хандон. — Ты не умеешь разговаривать? — предполагает она. Гахён щурится на неё секунду, и ее огромные детские глаза превращаются в две тоненькие черненькие полосочки. Затем она — неожиданно — чуть дует губы и отвечает: — Умею. Юхён не знает, вздохнуть ей с облегчением или содрогнуться в ужасе. Голос у Гахён… Странный. Ненормальный. Такой же детский, как в голове, но будто под ним есть ещё чей-то, чужой, более взрослый, хриплый, глубокий. Словно подкладка у одежды. — Почему её надо унести отсюда? — Она здесь сгорит. По Юхён будто проносится ураган. Она ещё раз смотрит на спящую Бору и видит, какие красные, румяные у неё щеки; будто под кожей что-то зарождается, разрастается, что-то красное, с цепью проступивших вен. Юхён оборачивается, чтобы спросить у Гахён, что, что ей делать, глупо спросить это у маленького ребёнка, и Юхён даже не думает о том, что это кажется, видится абсурдом, но. В дверях уже никого нет. Юхён проводит рукой по щеке Боры и почти обжигается.

-

       Они сидят неловко за столом на кухне. Вокруг царит привычный мрак. За окном такая же серость. Юхён без какого-либо желания ковыряется в тарелке с едой, не зная, как сказать Шиён о том, что ей кусок в горло не лезет. Как минимум потому, что её тошнит, мутит, воротит от осознания всего, что уже произошло, и предвкушения, незнания того, что еще может произойти. А как максимум — потому что чуть вправо от неё сидит Гахён, весело болтая под столом ногами, и ест сырое мясо с кровью. Юхён неловко отодвигает от себя тарелку и берёт в руки кружку с чаем. Шиён удостаивает её секундным взглядом, но ничего не говорит. И тут по дому проносится крик. Юхён подскакивает на месте и разливает весь чай себе на руки. Вскрикивает сама. Слышится звон посуды и стук кружки об пол. Сердце заходится, как бешеное. Она смотрит на Шиён в полнейшем исступлении, и Шиён сидит напротив неё, вперившись в Юхён взглядом столь же напуганным. Крик проносится второй раз. Надрывный, забивающийся в уши. Проникающий в самый мозг, словно жук. Юхён зажимает уши и спрашивает, слыша только сама себя: — Ч-что это? Шиён тихо и вдруг в совершенном спокойствии кладет вилку на стол и говорит: — Зачем так пугаться? — спрашивает она. Юхён еле слышит. — Меня только перепугала. — Что это за к-крик? — Бора. — Б-Бора?.. — Бора, — кивает Шиён. Крик проносится снова, но Юхён уже открывает уши. — Она кричит каждый день под утро. Наш местный петух. Не люблю петухов… Шиён встаёт и уходит на чердак. Юхён думает: ей бы испугаться того, что Бора вообще кричит. Боре может быть больно, страшно, что угодно. Но Юхён пугается не этого. Юхён пугается: каждый день под утро. А за окном всё такая же серость. Вдруг со стороны лестницы доносятся новые крики, но уже: — Отпусти меня! — Я тебя не держу. — Держишь! — Можешь делать, что хочешь. — Тогда я хочу уйти. Немедленно. — Уходи. Только сначала загляни на кухню. — Чтобы ты меня отравила? — Мне незачем тебя травить. — Тогда зачем мне на кухню, чтоб это вс… Юхён?.. Юхён едва сглатывает ком в горле. В коридоре показывается Бора. Она такая же маленькая, как всегда. В огромной длинной сорочке, достающей с её ростом практически до пола. Сорочка белая и чистая, как снег. Юхён на секунду думает: где Шиён вообще такую взяла? Явно же специально искала… — Ты?.. — спрашивает Бора, с опаской подходя ближе. Юхён встаёт и не понимает, стоит ли ей пойти навстречу. — Т-ты что? Здесь? — Привет, Б-Бора. Голос почему-то срывается. Юхён смотрит на её осунувшиеся, ничего не понимающие глаза, в которых отчего-то плещется огромное озеро испуга. И бросается Боре на шею. Хотя бросается на шею — это громко сказано, и Юхён это знает. Всё, что она делает, это тащит Бору к себе, прижимает, обжигается, потому что Бора горячая, невыносимо, как само солнце, единственный не холодный человек в этом доме, в этом месте, в этом мире; единственный человек, который способен разжечь у Юхён в сердце хотя бы крошечную искру. Когда-то их было двое. Юхён не хочет плакать, но она заливается слезами, неконтролируемо, почти с облегчением. Бора что-то бормочет ей в плечо, и Юхён не разбирает ни слова, потому что Юхён без разницы, что там Бора ей скажет — отругает или порадуется — Юхён волнует только одна разница, и разница эта в их росте; Юхён волнует только то, что у неё ещё есть возможность увидеть Бору и вообще подметить это в тысячный раз. Бора отлипает от неё и глядит снизу вверх. Дорожки слёз на её щеках высыхают буквально на глазах. Юхён даже кажется, что от них идёт легкий дым испарения. — Ты как здесь оказалась? — спрашивает Бора. — Я пришла сама… — Зачем? Юхён теряется. За Минджи. За Минджи, которой нет. Она не знает. — Это… неважно, — размыто отвечает она. — Как ты здесь оказалась? Бора вдруг хмурится и кидает косые взгляды на Шиён. — Эта притащила. Шиён томно вздыхает и трёт переносицу. — Никакой благодарности. Бора игнорирует её ответ и продолжает с лёгким надрывом: — Я поехала в Долину. Юхён, я… Я даже не доехала. Я не проехала и половины пути. — Ч-что случилось? Бора вдруг хватается за свои плечи руками, и вся сжимается, сжимается, как высушенный стебель. Как всегда скручивался в сухую трубочку цитрус у Юхён во дворе. — П… Пожар, — еле выдавила Бора из себя. У неё на лбу выступили крошечные капельки пота. — Пожар. Я… Я знала, что… Я думала, что… Ничего не будет. Но мне было… — Ч-что было?.. — Больно. Бора вдруг вздрагивает и впивается ногтями себе в плечи. Юхён кладёт свою вечно дрожащую руку ей на плечо, и Бора вздрагивает снова, крупно, так, словно Юхён задела свежий ожог. — Деревья упали, — вдруг холодно проговорила Шиён. — С двух сторон по дороге. Всё вокруг полыхало. Юхён безвольно опустилась на стул, представив картину того, как Бора, по-неправильному чувствительная к энергии солнца, оказалась одна в дороге, посреди чуждого и опасного для неё Леса, зажатая огнём со всех сторон. Юхён только и смогла спросить: — П-почему пожар? Откуда пожар? — Пожар идёт уже давно, Юхён. Слишком давно. И тут она вспомнила её. Минджи. И кроваво-красные ожоги на её ступнях. Юхён словно окатили ведром ледяной воды. Она вмиг задрожала, затряслась, как осенний лист; мысли метались в её голове одна хуже другой, и она пыталась прогнать их, как назойливых мух, потому что думать плохо в Лесу — это плохо, плохо начнётся и столь же плохо закончится. — У меня начало жечь… Всю кожу, — едва выдавила из себя Бора. Она всё так же сжимала саму себя руками, стоя посреди коридора. По её лицу катились струйки то ли пота, то ли слёз. — Юхён… — Д-да? — Всю кожу. Юхён сильно-сильно зажмурилась. Она знала, что это значит. И значило это — ничего хорошего. — Я потеряла сознание. И… — продолжила Бора тихо-тихо. — Потом проснулась здесь. — Моими стараниями. — Привязанная к кровати. — Так было нужно. — Я должна была уйти сразу, как очнулась. — Ты бы никуда не ушла. — Я бы ушла. — Ты бы нет. Юхён подняла голову и увидела, как у Боры под кожей образовалась вдоль каждой вены белая полоска. — Бора, остановись… — Она должна была отпустить меня на Гору. — Шиён не могла, — зачем-то сказала Юхён и затем посмотрела на ту. — Правда ведь, Шиён? — Да. — Я всё равно должна была уйти. У Юхён легкие сперло, когда она заметила, как у Боры под красной, горячей, почти воспаленной кожей лица загоралось всё больше и больше тонких белых полос. — Шиён спасла тебя, — попыталась Юхён ещё раз. — Я должна была вернуться к тебе. — Ты вернулась… — Нет, — замотала Бора головой. — Слишком поздно. — Ещё не поздно… — Солнца нет. Давно, Юхён. Юхён вдруг почувствовала укол стыда и невообразимый омут чувства вины в сердце. Она поджала губы и попыталась протянуть Боре руку. — П-прости. — Не тебе нужно извиняться за это. Шиён отлипла от стены и протяжно, шумно фыркнула: — О Боги… Юхён попыталась заглянуть Боре в глаза и ужаснулась. У неё уже неестественно белыми стали зрачки глаз, будто покрытые пленкой. — Бора, перестань… — Я не могу. — Шиён спасла тебя, Бора… — Нет. Бора подняла на неё свои белые глаза. Юхён увидела в них своё отражение. У неё внутри всё моментально похолодело. Она услышала, как где-то за спиной скрипнул стул. Шиён стояла за Борой и у неё у самой глаза были темными-темными, как дно самого глубокого озера. — Н-но, Бора… — Это была не она. У Боры голос был, как сам воздух: невесомый, но сильный, будто едва уловимый для слуха и вместе с тем такой громкий, что его невозможно было не услышать. Юхён непонимающе глянула на Шиён. Шиён кивнула. — Это была не я. Я просто нашла её едва дышащей, в море пепла у опушки. Юхён не выдержала и схватила Бору за руку. Паника охватила её с ног до головы, она от нее не могла думать и отдавать себе отчет в том, что делает. Юхён схватила Бору за руку и сжала так сильно, что у нее у самой заболели от этого мышцы. — К-кто? — едва проговорила она. — К-кто тебя спас, Бора? — Я не знаю. Юхён была готова пасть перед ней на колени, чтобы услышать одно-единственное слово, которое убило бы и вернуло ей всю радость жизни разом. — Глаза. — Г-глаза? Она почти услышала: жёлтые. И разочарование, горечь и отчаяние уже скрутились у неё в животе. Но Бора сказала: — Фиолетовые. И прежде, чем успела подумать. Прежде, чем хотя бы допустить мысль о том, что вообще всё это значит. Из Юхён вырвалось почти воем: — Минджи. Жива. Была. Сорок одну или две луны назад.