демоны ждут, ведьмы не спят

– А че, ты реально там и месяца не продержался? К нам выперли? Васек Старцев перегибается животом через лестничные перила рядом с Олегом, заглядывает в лицо снизу вверх. У него здоровенный синяк под глазом – уже отцветающий, бледный, неделя в конце концов прошла с их приветственной драки в спальне. Синяк стирается – и Васек за эти дни присмотрелся, видимо, гнев на милость сменил. Он и тогда-то уже, сразу после драки, смотрел со злым, диковатым восхищением, когда воспиталки растаскивали, а пацаны поддерживали гоготом с кроватей – давай, Васек, вмажь ему, а новенький-то неплох, скажите, пацаны? Васек неделю раздумывает, прикидывает. Посматривает со своего места в столовой оценивающе, стоит в рядах зрителей, когда Олег сходится в кулачном с прочими обитателями спальни – со всеми желающими. А теперь вот решает для себя что-то. С миром приходит. И с последней проверкой. В своем первом приюте Олег продержался не месяц – чуть меньше года. Слухи врут, как всегда. Но зачем кому-то знать. – Ага, – говорит Олег хмуро. Незачем знать, верно. Васек фыркает, впечатленный, толкает локтем под ребро. – Выперли. С пометкой «не возвращать». За их спинами в общей спальне одна из воспиталок – Олег ее еще не видел, вроде в отпуске была, грузная и широкоплечая – с ворчанием переворачивает матрасы в поисках постельных клопов. Под лестницей, задирая головы, шныряют мелкие – головастики совсем, хорошенькие, с пухлыми щеками и любопытными глазенками, – интересно им, что там у старших происходит. Олег подмигивает со своей высоты – второй этаж, блок старшаков – одному, самому храброму, не побоявшемуся забраться до середины лестницы. Малыш смотрит на него в ответ удивленно – привыкли, что старшие шпыняют их только – глаза круглые и блестящие, как начищенные медные пуговицы. Он Олегу немного собственные детские фотографии напоминает. Темненький и забавно щекастенький. – А правда, – Васек возится рядом, стучит нетерпеливо по перилам ногой в рваном носке – без тапок из спальни выгнали, экстренная проверка, обещали нагрянуть из соцслужб. – Что у тебя роман с воспиталкой был? Пацаны болтают, ну знаешь. Олег смотрит через плечо хмуро – и такое уже успели разнюхать, надо же. Не детдом, гнездо змеиное. И все равно пока вроде лучше, чем прошлый. Воспиталки здесь хотя бы стараются делать вид, что заботятся о детях, а не пекутся только о собственных междоусобицах и о том, кто кого подсидел. Один из скучающих без дела на лестничной площадке пацанов тоже поднимает голову после старцевских слов, смотрит мрачно – вроде на Олега, но не в лицо, в плечо куда-то. Будто не привык в глаза смотреть. Олег даже имя его еще запомнить не успел – да и надо оно ему? «Рыжий придурок, – представляет общий сосед Беляков дурашливо-насмешливо. – Познакомься, Волков, как раз поладите». Рыжий придурок – Олег тогда не понимает, действительно ли рыжий или просто для красного словца, одеяло на чужой макушке как защитный шалаш – не реагирует. Даже головы от книжки не поднимает – «Два капитана», Олег читал. Дома. Мысль о доме колет изнутри больно, выплескивается горячей злостью. Олег разбивает Белякову нос – за «поладите» и просто так, «вряд ли он больший придурок, чем ты, приятель» – получает по затылку сам и уже потом – с гудящей головой и саднящими костяшками – ловит на себе растерянный взгляд Рыжего. Оторвался от своих «Капитанов» все-таки, смотрит удивленно – глазищи огромные. Один из подпевал сбежавшего с позором Белякова – Володька Тимошин, Тимоха, даже не подумал помочь товарищу – опирается на спинку своей кровати, ухмыляется пакостно. – Точно поладите. За Рыжего придурка последнее дело заступаться, Волков. Олег не планирует заступаться за кого-то здесь – ему плевать на них всех одинаково, верно? – не планирует заводить друзей, не планирует – вообще ничего не планирует. Три года – и он на свободе. – В книгу свою обратно уткнись, Рыжий, – бросает Олег сквозь зубы. – А то глядишь, и тебе попадет. Тимошина он бьет, чтобы был повод отвернуться, не видеть, как дергается Рыжий от злых слов. Рыжего жизнь, видимо, не учит ничему. Вот и смотрит теперь снова – но эмоция на этот раз какая-то другая, острее, мрачнее. Обиделся тогда все-таки, видимо. Нежные мы какие оказались. Плевать. И да, правда рыжий оказывается – волосы яркие, до плеч. Как у девчонки. Олегу неловко на них смотреть почему-то – как неловко, например, признаваться в любви к Покемонам, когда тебе уже не десять лет. Неловко, но все равно же нравится. Вот и тут так же. – Правда, – отвечает Олег лыбящемуся Ваську. Непрошенный зритель за спиной Старцева морщится с такой неприязнью, что сразу понятно – подслушивал. – Что, не одобряешь, Рыжий? Старцев оборачивается тоже, фыркает насмешливо, но свои пять копеек не вставляет. Олег не видел ни разу, чтобы Васек придурка задевал. Игнорирует – да, посмеивается со всеми – да, но сам не трогает почему-то. Это больше привилегия беляковской банды – пнуть, рюкзак выпотрошить, свитер из окна в снег выкинуть. Старцев вообще не особо мутки водит с Беляковым и его шайкой. Старше на два года, резкий и насмешливый, он будто одновременно со всеми и ни с кем. А тут вдруг оказывается, что еще и с Олегом. А со свитером все-таки по-дурацки тогда выходит. У Рыжего теплой одежды раз и обчелся, куртка дутая, в заплатках и свитер этот глупый – потрепанный, фиолетовый, с совами лупоглазыми, растянутый весь вдоль и поперек, как только швы держатся. Олег просыпается в то утро от холода – ледяной ветер, невесть откуда взявшийся, забирается под одеяло, кусает за голые плечи. – Отдай, – говорит где-то над его головой Рыжий несчастно. Он вообще голос нечасто подает, только на уроках разве что, когда поумничать хочет. Они одногодками оказываются, попадают в один класс в школе, поэтому Олегу приходится все слушать – про интегралы, Ботичелли, Французскую революцию, Гоголя. Что иногда – часто – чувак об интересном трындит, Олег не признался бы даже под дулом пистолета. – С чего это? В комнате распахнуто окно – ржущему Белякову чертовски повезло, что не прямо над головой Олега, а чуть сбоку, ближе к кровати Рыжего – и январский ветер наметает горстки рыхлого снега на подоконник, на спинку кровати. Рыжий в трусах и майке – на таком-то холоде, как на советских постерах, где «на закалку становись», – тощий, худые плечи в веснушках, ноги в синяках. А лицо упрямое. – С того, что не твое, – голос хоть и тихий, хоть и читается в нем испуг отчетливо, все равно не дрожит. – Отдай. Олег зауважал бы, если бы ему не было так все равно. Ему должно быть все равно. Обжегся уже на неравнодушии в том – предыдущем – месте. Кто-то из глубины комнаты – вроде Тоха Юдин, один из подпевал, тощий и бледный, вечные круги под глазами на поллица – свистит издевательски: – Выбрасывай уже, братан. Засечем, через сколько секунд на этот раз воспиталка прибежит отчитывать. Олег садится в кровати. Линолеум, кажется, промерз уже насквозь от раскрытого окна, босым ногам холодно. Беляков его не замечает, весело кивает в ответ Юдину. Он – в отличие от отчаянно мерзнущего Рыжего – одет уже полностью, стоит в школьной форме и теплых носках. Скомканный дурацкий свитер с совами – предмет поднявшегося шума – в руках. – Точняк. Доносить на товарищей нехорошо, Разумовский, сколько в тебя еще вбивать? Две новые вещи в копилку бесполезных знаний Олега о «товарищах» в приюте. У Рыжего, оказывается, есть фамилия, и Рыжий, оказывается, – крыса. Последнего доносчика в своей жизни Олег впечатал головой в стену в унылом коридоре прошлого приюта. Попроси сейчас рассказать, как было, – не вспомнит, как в дурацком тумане. В память въелось только то, что сам в серой кофте был, – на рукаве у запястья не высохло еще мокрое пятнышко. Екатерина Николаевна наплакала – у нее слезы крупные, как градины, – когда Олег только испуганно моргал и бестолково тянул руки – что с вами, вам плохо, держитесь, я помогу. Он на это пятнышко от слез и смотрел тупо, когда Барсука затылком об стену прикладывал, – это не за себя, сука, за себя еще добавлю потом – его и запомнил. Теперь вот и Рыжий – Разумовский – такой же гнидой, как Барсуков, оказывается. А так и не скажешь ведь сразу. У Барсукова глаза мутноватые были, с хитренькой, мерзенькой зеленцой. У Разумовского – голубые и очень ясные, из таких, в которые смотреть страшно, – обязательно себя виноватым ни за что почувствуешь. – Я не доносил, – говорит Разумовский тихо и твердо. – Ни разу. Мне бы все равно не поверили. Беляков хохочет так громко, что, наверное, даже наверху, в спальне у девчонок, слышно: – Ну вот и мы не верим. Еще чего смешного скажешь, придурок? Олег не выдерживает. Потому что ноги окончательно замерзают на полу, а не потому что у Рыжего взгляд совсем затравленным и диким становится. – Окно закрыл, – командует он, голос хрипит со сна. – На улицу разбираться валите, кончайте комнату выстужать. Они переводят взгляд на него одновременно – Беляков сконфуженно – разбитый Олегом при первой встрече нос еще не зажил полностью, Рыжий – с этим своим привычным недоверчивым удивлением. Пацан так реагирует каждый раз, когда издевательства над ним кто-то прерывает внезапно. – Да пофиг, – сообщает Беляков миролюбиво, прерывая неловкую паузу. В драку лезть не хочет, видимо. Рыжий замирает недоверчивым сусликом – губы синие от холода. – Уже закрываю, Волчара, чего взьелся. Он размахивается, не договорив, – потрепанный фиолетовый свитер летит в сугроб за окном, а у рыжего Разумовского губы трясутся так же, как дрожали у Екатерины Николаевны, когда Олег видел ее в последний раз. – Видишь? – Беляков довольный, аж светится, хлопает рамой с лязгом. – Закрыл. – А твоей воспиталке, – Володька Тимошин подлезает сбоку, вмешивается в разговор беспардонно – интересно ему, такие темы обсуждаются взрослые. – Сколько лет-то было, Волков? Старцев пихает его в бок кулаком – брысь, тебя не касается, братан, у нас с Волчарой свои разговоры – Тимоха не поддается, отскакивает, как ехидный мячик, и возвращается обратно. – Да че ты ломаешься, скажи. Рыжий уже не смотрит на них – в книжку свою пялится и волосы у виска на палец накручивает нервно. Слушает все равно. – Тридцать шесть, – отзывается Олег отстраненно. Тимошин свистит: – Старая ж. Ну ты даешь, Волчара, тетку охмурил. Рыжий вскакивает – или сплетен не выдержал, или и это доносить пошел. Проходит мимо них в сторону лестницы в обнимку со своей книжкой, левую руку прижимает к себе неудобно, чтобы Олега не задеть случайно, – противно ему, по хмурому лицу видно. То ли, что Олег – такое трепло. То ли, что Олег – такой. Если первое, то чья бы корова мычала, – болтливых чересчур здесь и до Олега достаточно было. Один точно. Тимошин сверху запускает в рыжий затылок Разумовского скомканным фантиком, Старцев от них обоих отмахивается и миролюбиво предлагает Олегу сгонять покурить – да и что, что в носках, сейчас у Ивашкина тапки стрельну, черт, он в одном, что ли, выперся, серьезно. Щекотливые темы больше не поднимаются – то ли откладываются до лучших времен, то ли здесь всем и правда настолько плевать. Олег такой, какой есть. Куда уж хуже.

***

Разумовский смотрит огромными глазами на то, как Олег сковыривает налипший некрасивыми комьями на джинсы мокрый снег – прямо на линолеум у кровати. – Если не возьмешь, – ворчит Олег, не поднимая глаз. – Я ж его обратно отнесу, мне не лень. Фиолетовый свитер лежит на потертом одеяле на кровати Рыжего – мокрый, куцый и совсем жалкий. Рыжий тоже жалкий – так и остается сидеть под одеялом в своей дырявой майке, когда все уносятся на завтрак, довольные и равнодушные. Олег уже думает, что ему так и не ответят, но Разумовский вдруг оживает. Подтягивает к себе свитер за рукав – на одеяле, там, куда Олег положил, остается сырое пятно – смотрит исподлобья. – Спасибо, – говорит очень вежливо, убирает рыжую прядку за ухо – запястья худые. – Ты… еще на завтрак успеешь. Сегодня блинчики обещали. Олег блинчиков не ел уже год. Блинчики – это что-то из прошлой жизни. Из… той. Рыжий продолжает смотреть, и от искренней тревоги в его голубых глазах Олегу еще хуже. – Тебе не пофиг? – интересуется он резко – слишком резко, самому противно. Рыжий вздрагивает, вцепляется в свой свитер, будто боится, что снова отберут. – Не думай, что мы приятели теперь или что-то типа того. В коридоре становится шумно – пацаны возвращаются с завтрака – и за шумом не слышно, как голодно урчит в животе Олега. – Новенький, – весело говорит Саня Ивашкин – то ли приятель, то ли верный оруженосец Васька Старцева, фиг разберешь. Он младше Олега на год и такой светленький, будто никогда в жизни на солнце не появлялся. – Волков. Сижки на булку с завтрака меняешь? Ограниченное предложение. Старцев посмеивается за плечом Санька – стащили мы тебе пожрать, Волчара, не с голоду же тебе помирать, не благодари – и Разумовский отворачивается молча. За выброшенный свитер Белякова наказывают на следующий день. Демидовна приходит с нравоучительной лекцией с самого утра – узнает откуда-то. «Откуда-то», сообщает Тоха Юдин злым шепотом всей спальне, – это от Разума, конечно же, глядите, не спорит даже, сволочь. Тоха же и вызывается крысу отмутузить – за друга-то. Рыжий не спорит. Смотрит исподлобья, а кулаки все равно сжимает, неумело, как семилетка. Олег зевающего Васька с кровати дергает мрачно – погнали на завтрак, че тут штаны просиживать бестолку. Рыжий по заслугам получает. Да и не Олега это дело в конце концов.