демоны ждут, ведьмы не спят

– Не делай так больше, – ворчит Олег хриплым шепотом, трет глаза рукой. – Я бы вмазал тебе спросонья и не извинился – защитная реакция. Васек сидит на корточках у волковской кровати, посмеивается, ехидна, зубы блестят в ночной полутьме. – Напугал, Волчара, – говорит он буднично. – Лапами машешь, как сумасшедший. Покурить тебя хотел позвать. – Один зассал идти? – Олег вздыхает, нашаривает джинсы. Зажигалка вываливается из кармана, дзынькает об пол, и Васек подхватывает ее с готовностью – я возьму, спасибо. – А где все? Половина кроватей в спальне пустые – только наскоро слепленные из подушек и одеял нелепые «куклы»-обманки. Такие даже слепого не проведут, не то что воспиталку. Но сегодня дежурит Лизонька, а при ней хоть на головах по коридорам ходи – не заметит. Оправданно только отсутствие Разумовского – сидит в изоляторе за ту утреннюю драку. Защищался вообще-то – но палец сломан у Юдина, значит, и жертва он. Здесь жертва – тот, кто донести раньше успеет, верно? Поэтому кровать Рыжего по соседству с олеговой с утра стоит пустая. Криво застеленная и одинокая. Васек фыркает в ответ на вопрос, но как-то не слишком весело, скорее неодобрительно: – Ночь Святой Инквизиции. Фигней занимаются, не бери в голову. У тебя сиги есть? Мои кончились. – Что за Святая Инквизиция? – спрашивает Олег, когда они добираются до туалета мелкими перебежками. Санька с приятелями идти отказывается – только глубже в подушку зарывается в ответ на попытки добудиться, пинается и сладко бормочет про то, что «еще не завтрак, не обманете». – Белякова идея? Васек хмыкает согласно. Они толкаются у узенькой форточки, затягиваются по очереди сигаретами Олега. – Удивительно, что додумался, да? – Как по-моему, инквизиция – это больше в духе Разумовского фигня. Он же по историческому всякому горит. Старцев смотрит странно, глаза кажутся почти черными в зыбком свете фонаря из окна: – Сереги-то? В точку, ага. Ох, жесть их ждет, если поймают. Хотя ни разу еще не ловили, наверное, и в этот пронесет. За крошечным окошком завывает вьюга, Васек отворачивается, а Олегу отчего-то становится тревожно. Тоха Юдин ловит их в коридоре, ведущем к спальням – прокуренный туалет проветрен с максимальной тщательностью, Васек чуть не топит резиновый тапок в унитазе, спрыгивая с приступки на пол, а Олег не может отделаться от странного чувства. – Васьк, – у Тохи во взгляде что-то странное, противный отталкивающий огонечек – как у человека, который впервые увидел дохлую птицу или раздавленного дождевого червя и теперь взгляд отвести не может. – Ты последние три Инквизиции пропустил, давай хоть на эту? Волчара так вообще ни на одной еще не был. Айда с нами, прикольно будет. – Не будет, – сообщает Васек буднично, когда они вслед за приплясывающим Тохой сворачивают к изолятору. – Хотя хрен знает, Волков, может, ты и втянешься. Ты ж Серегу не слишком жалуешь. – Че за кипиш-то? – ворчит Олег – а потом едва не слепнет. Перед ним – с десяток зажженных свечей, от маленьких и нелепых до огромных, приторно благоухающих ванилью. Беляков – как-то ухитряется удержать в руках сразу четыре и ничего не поджечь – протягивает Юдину половину: – Зрителей привел? Ты ж говорил, что больше не хочешь в этом участвовать, Васек? Он выглядит смешно и нелепо – в пижамных шортах, воинственный, с чайными свечами и каким-то ведерком в руках. Васек, видимо, тоже не впечатляется, вскидывает брови: – Я за Волчарой присматриваю. Чтобы ты его с собой не утянул. Олег втянуться случайно не боится – он уже почти убедил себя, что ему плевать здесь на всех. Васек и Саня особых трепетных чувств не требуют – покурить вместе, в картишки сыграть и с беляковской бандой раз на раз выйти, вот и вся дружба. Никакой опасности привязаться. Беляков посмеивается: – А что я? Захочет – сам придет, у нас повеселее, чем с вами, будет. Сейчас сам увидишь, Волчара. На раз-два, пацаны, свечки не погасите, прибью. Разумовский то ли кричит, то ли хрипит. Неестественно сипло, тоненько и прерывисто – будто в кошмаре, когда пропадает голос и никак не можешь на помощь позвать. Похожие сюжеты во снах Олега частые гости, ничего нового. Но видеть такое вживую – приятного мало. Разумовский забивается в угол изоляторной кровати, прячет лицо в коленях и дрожит. Рыжие волосы рассыпаются по плечам – в пламени свечей, торопливо расставленных пацанами полукругом возле кровати, сами горят ярче огня. Беляков марширует вперед – раз-два, раз-два – как на каком-то параде абсурда, с торжественным лицом переворачивает над кроватью свое таинственное ведерко. Черный песок, засыпавший волосы и руки Разумовского, отчетливо пахнет гарью. В облаке приглушенного хохота пацанов Олег отчетливо ощущает, как его самого тошнит от сюрреализма и отвратительности происходящего. – Таких ведьм, как ты, на кострах сжигали, Разумовский, – сообщает Беляков свистящим шепотом. Юдин с Тимошиным улюлюкают тихо. – Радуйся, что мы такие милосердные. Это похоже на безумие. Пляски демонов в пламени свечей. У Васька лицо непроницаемое, руки на груди – Олег завидует его спокойствию, когда делает шаг вперед, подбираясь заранее. Крыса не крыса, такой жестокой херни никто не заслуживает. Беляков замечает его, ухмыляется подбадривающе, протягивает свое ведро: – Тоже хочешь, Волчара? Тут еще сажа осталась. Сажа. Когда Олег пытается защитить кого-то, становится хуже, когда Олег пытается защитить кого-то, становится… – Атас, пацаны, – кто-то из ребят, оставшихся на стреме, вваливается в изолятор, едва не спотыкается о горящую свечу, глаза дикие. – Там Лизон ходит, валим! Они даже свечи не гасят – выкатываются одним большим клубком голых коленок и плохо сдерживаемых смешков, несутся по направлению к спальням галопом, даже не трудясь скрыться от воспиталки. Васек не бежит. Закрывает дверь изолятора изнутри, прислоняется ухом к замочной скважине – прислушивается: – Переждем, Волчар. Там сейчас, может, разборки с Лизой начнутся, тут безопаснее. Потом всегда можно сказать, что курить бегали. Пламя свечей потрескивает тихонько, а Разумовский в своем неуютном клубке из покрытого слоем сажи одеяла довольно отчетливо плачет. Жалобно, будто щенок скулит. У него волосы почти черные, на щеках грязные разводы – некрасиво и жалко Олег почти ненавидит самого себя за то, что участвовал во всем этом. Просто смотрел – так, наверное, даже хуже. – Не реви, – получается грубее, чем хотелось. Олег тушит свечи по очереди – еще поджога не хватало. – Лиза услышит – прибежит, оно тебе надо? Разумовский поднимает голову. Пламя последней свечи в руках Олега искажает цвет его глаз, вплавляет в мокрую от слез синь капли золота. Глаза красивые. Злые и очень несчастные. – А тебе, – оставшуюся свечу Олег гасит пальцами, и в наступившей темноте неожиданный яд в шепоте Разумовского жжет сильнее, чем пламя. – Чего от меня надо? Проваливай с ними, давай. Катись отсюда, оставь нас. Нас – это кого? У него еще и дома не все, походу, полный набор. – Не зарывайся, Серег, – советует Васек от двери. Его замена местоимений, кажется, не удивляет вообще. Шуршит чем-то, и приглушённый свет фонарика из старого мобильника разбивает темноту, делит комнатушку пополам бледным лучом. – Против Волчары в кулачном не потянешь. Разумовский всхлипывает вместо ответа, ведет рукой по грязным волосам – бесполезно ведь, только сильнее размажет. – Чисто, Волков, – шепчет Васек, дверь скрипит под его рукой. – Она к девчонкам пошла, походу, решила, что пацаны от них бегут. Давай, делаем ноги. На двери изолятора снаружи механический замок – знак превосходства воспиталок над наказанными. Васек смотрит то ли остро, то ли с пониманием, чувствует, кажется, как Олег сомневается: – Не закроем, как было, – всем влетит. – Давай, - Олег щелкает замком решительно, пальцы липкие от застывающего воска. - Валим по-быстрому. Беляков приподнимается на локтях в своей кровати, когда они возвращаются тихонько, – Олег даже в темноте различает, какой отвратительно довольный у него взгляд. – Не повезло ж Рыжему таким придурком шуганым родиться. Ну че ему крошечный огонек сделает – так шарахаться от него каждый раз? Не, ну это цирк, конечно, скажите, пацаны? Прикиньте, как ему влетит, когда Лизонька все свечи запалит? Сам-то он потушить точно струсит.