Хроники Империи. Мир.

*** Лесион Ренцио никогда не был в Коруне. И сейчас, бродя по переплетению улиц, искал хоть что-то, что могло напомнить о том, что этот город был столицей свободной Артании, что здесь жили и правили его предки. Но город оставался чужим. Он стоял на мосту королевы Изабеллы, скользя взглядом по выстроенным особнякам аристократов Империи вдоль набережной Единства (неизвестно кому пришло в голову связать присоединение Биона и окончание строительства, обоснованного тем, чтобы Марона не подмывала берега, но идея оказалась удачной). По правую руку высилась громада Кросскарцена - главной тюрьмы Империи и гордости нынешнего канцлера. Марона в этом месте делала крутой изгиб, но резиденция Святого Престола на острове Ла Куоре, а ныне Храмовом, из-за обилия церквей и монахов, - была отчетливо видна. И палаццио Дома Ренцио были заняты и переделаны неутомимыми святыми братьями под их нужды. Даже Университетский городок разросся, как и весь город, обзавелся новыми стенами и воротами. Собор Святого Александра по-прежнему носил имя основателя династии Ренцио, но был перестроен еще Фредериком и Изабо и теперь помнили не в честь чьего святого покровителя он назван, а что именно там похоронены победившие Аверно. Аверно... Грандиозный дворец - крепость с огромной площадью для торжеств и парадов перед ним, был закончен тоже при Генрихе, и Лесион еще помнил злые слова отца, что Аверно всегда стремились не столько к власти, сколько к богатству, которое все равно тратили только лишь что бы увековечить себя. Лесион шел мимо Жиоль-блошницы (уже по названию, не говоря уж о виде и запахе, было понятно, что это тюрьма для уголовников, в отличие от государственно-важного Кросскарцена), и с грустью понимал, что даже в Нижнем городе не осталось и следа того колорита, который он ожидал найти и романтизировал в своем воображении. Это была столица. Снизу до верху смешавшая в себе все и вся, вытравившая всякие различия в своих обитателях и заменившая их на безнациональный безликий самоуверенный конгломерат, говорящий на своем жутком языке, который вобрал, пережевал и выплюнул всякую индивидуальность подчиненной ему речи. Здесь жили имперцы. Это был город триумфа. Триумфа врагов его семьи... И вот теперь, уже он сам мог наблюдать час возвышения еще одного семени этого проклятого рода! В его одеянии странствующего монаха Лесиону удалось пробраться почти к самым ступеням собора Святого Александра у заграждения. Он мог лицезреть мельчайшие детали торжественного шествия: священнослужители в парадных одеяниях, представители знатнейших родов, и - юная Королева... Она - в белоснежном, обильно расшитом жемчугом и бриллиантами платье и длинной - как вся Империя - мантии, с непокрытой головой и скромно собранными в корзину косами - шла пешком. В окружении гвардии. Это показалось Лесиону зловещим знаком, несмотря на всю невинность и чистоту, которые воплощал хрупкий и трогательный облик принцессы. Ласковое летнее солнце сквозь огромные готические витражи собора, расцвечивало радужными бликами скамью, на которой в ожидании начала коронации, причащенная, исповеданная и благословленная, после ночи покаяния и душеспасительных бесед, преклонила колени Альберта Авертно. Только легкие круги под глазами и еще более бледная, чем обычно кожа лица, которые она наотрез отказалась маскировать пудрой, свидетельствовала о том, что и эту ночь Ее будущее Величество не на перине почивала. Ночка выдалась не в пример предыдущим, но девушка была лишь рада, проведя ее в церкви под проповеди святых отцов. Высокопоставленные священнослужители, чередуясь между собой, воодушевленно проповедовали будущей королеве о необходимости хранить веру, вверенную ей, - олицетворению справедливости отныне; о долге опекать и защищать святые храмы и их служителей; и, наконец, оборонять и защищать королевство, врученное Богом 'по справедливости своих отцов'. Присутствовавший отец Урбан молчал, но его слегка насмешливая улыбка несказанно радовала и успокаивала принцессу. Сейчас, по обе стороны от нее стояли те же два епископа: настоятель собора и глава конгрегации внутренних дел Курии. Незначительным отступлением от протокола значились двое гвардейцев в нескольких шагах. По ритуалу, первым следовало посвящение короля в рыцари, и относительно этого вопроса разногласия возникли сразу же. Сидя в Парламенте, Альберта стиснув зубы, слушала споры о том возможно ли посвящать женщину в высокий рыцарский сан, пока наконец не было определено, что поскольку речь идет все-таки о королеве, а рыцарство, если быть откровенным, уже давно всего лишь традиция, то церемониал нарушаться не будет, и высшее дворянство Империи перешло к спорам кому именно следует доверить эту честь. Спорили долго, и взбешенный канцлер настоял на устроившей всех кандидатуре старейшего члена Парламента Эммануэля де Жерналь, пера Теравии, который помнил еще короля Генриха. Правда старого вояку пришлось вести под руки, и даже с чужой помощью он едва смог удержать меч, произнося дребезжащим голосом ритуальную фразу, довольно плохо соотносившуюся с обликом и полом принцессы. Как только эта часть обряда была завершена, рев фанфар возвестил о начале собственно коронации. Процессия распевавших гимны епископов, возглавляемая настоятелем собора Жилем де Ридом, пронесла через весь храм сосуд с миррой, что бы передать его Архипрелату, каким-то чудом не сгибающимся под тяжестью златотканого торжественного облачения. Петр обмакнув кисточку, коснулся ею лба, рук и обнаженных плеч принцессы, совершая таинство миропомазания, и Отто фон Эренвер передал в руки епископа де Рида огромную массивную корону, казалось сплошь состоявшую из бриллиантов, нестерпимо засверкавших на солнце. Она была, вне всякого сомнения, велика наследнице трона, а потому епископу надлежало все оставшееся время церемонии символическим жестом придерживать венец над головой монархини, что давалось ему с явным усилием. Затем последовало кольцо, символизирующее связь монарха и церкви, и меч, напоминая, что оружие дается Господом для справедливой кары и воодушевления правых. Подносивший его маршал Империи граф де Нерин, приходившийся некоторым образом родственником Аверно через незаконнорожденного брата покойного Августа, вдруг замешкался: меч был чуть ли не больше самой Альберты. О такой детали как-то никто не подумал впопыхах. Нерин растерянно покосился на канцлера, пока священнослужители дружно старались заполнить паузу молитвой, призывающей Господа даровать помазаннице Его славу и справедливость для утверждения правосудия. Позже многие будут вспоминать, жалея, что сразу не обратили внимания на решительный жест, каким новая Королева спокойно и твердо взяла из рук графа меч, поцеловала клинок и рукоять с вложенными в них святыми мощами апостола Симона, и возвратила обратно. Тонкие руки даже не дрогнули под непривычной тяжестью. Маршал с облегчением встал по левую руку Королевы, по-прежнему держа меч. Следом вступил герцог Чедворт, которому надлежало вручать скипетр, и - великая честь, представитель Домов Артании князь Целестино Романо, держащий на подушечке золотое державное яблоко. В высшей степени символично, что знаки державной королевской власти передают новому монарху представители именно покоренных с помощью оружия стран. Церемония длилась еще довольно долго, прежде чем все же прозвучали королевские клятвы, и Альберта была способна думать уже только о том, что бы не рухнуть под жутким платьем и не задохнуться под мантией. Когда наконец священники со всех амвонов возгласили о свершившемся таинстве, она ощутила лишь тупое облегчение: ну вот и все! Все закончилось и ты все-таки королева... Под крики 'Вива' Лесион Ренцио наблюдал как в восторженную толпу летят монеты и цветы. Как улыбается маленькая королева, и ему было почему-то очень жаль эту девочку. Подождав немного, пока можно будет пройти без риска для здоровья, он направился наполненными разгулявшимся народом улочками к тем, кто был готов предоставить ему убежище и помощь. Колокольный звон, соревнуясь с фанфарами, до самого вечера зависал над бурлившим городом, а на дворцовой площади шипел и искрил фейерверк.