Эрнандо

      Талантливые люди, талантливы по-разному. У Мариано был очень красивый баритон и нежные пальцы музыканта, но молодой Гузман просто не создан для тяжёлой работы. Ему сложно уловить баланс гвоздя и силу самореза, понять роль тисков и важность стамески, зато он слышал стук молоточков о струну за мгновение до удара, понимал, как должен быть натянут белый волос смычка, и когда рассохся клей контрабаса. Увы, всё это не более чем развлечение в Энканто, и даже сбежавший когда-то из Боготы Августин позабыл своё большое неслучившееся будущее, отбив пальцы виртуоза о быт.       – Я бы никогда и не стал кем-то, – оправдывался муж старшей из тройняшек Мадригаль. – Там все решают деньги и порох, а от меня соперники решили избавиться. Бедный пианист без покровителей – никто.       Донья Гузман сильно любила Мариано, его талант и сердце, и пыталась сложить жизнь сына наилучшим образом. Она старалась пристроить его сначала в пекарню, затем в обувную мастерскую, в лавку к мяснику, но нигде молодой Гузман не мог продержаться долго. Не замешивалось тесто, ломались иглы, рыдал от вида крови сам Мариано. Эрнандо и его опрометчивое заявление были последней надеждой дать хоть какое-то ремесло сыну. Азартный кровельщик на счастье не забрал свои слова назад и, ругаясь последними словами, принялся вкладывать в музыкальную голову инженерное дело.       Поначалу ругательства Эрнандо были довольно витиеватыми и долгими. Поломанные пальцы, вывернутые ногти, пробитые гвоздями конечности сопровождались поминанием Господа Бога, Девы Марии, морского дьявола, адских демонов, испанских завоевателей, поганых ведьм и пару раз сатаны. Мариано даже начал вести дневник увечий своего учителя и его высказываний. Спустя пару лет он понял, что растёт над собой – чрезвычайных происшествий стало меньше, а в проклятиях Эрнандо потерялась витиеватость.       К учителю молодой Гузман относился с особым трепетом и необычайно расстраивался, понимая, что по сути больше мешает, чем помогает. Однажды, правда, что-то переменилось.       Случилось это после большого раскола в семье Мадригалей. Молодой Гузман начал встречаться с Долорес и делиться с Оскаром историями про быт семьи. Угрюмый сын кровельщика хоть и делал вид, что слушает из вежливости, но жадно впитывал любую информацию. Мариано подозревал его в чувствах к кому-то из девиц Мадригалей и старался рассказывать про каждую, пытаясь уловить, кто же объект тайной страсти. На удивление, к рассказам прислушивался и Эрнандо. Его явно интересовал кто-то из старших, и Мариано даже припоминал слова матери про давнюю историю любви с Джульеттой, но либо кровельщик мастерски скрывал свои чувства, либо не в старшей из тройняшек было дело.       Ремонт фамильного дома семейства Мадригаль должен был…       – Мариано! Господи Иисусе, ты можешь проснуться! – выкрикнул Эрнандо, наклонившись за чем-то и…       Тут опять была вина молодого Гузмана. Он должен был, снимая черепицу, аккуратно складывать её и помечать, и во время этого, видимо, опрокинул баночку дёгтя. Оставшийся на крыше ботинок кровельщика и испуганный взгляд Оскара сигнализировали о не самом лучшем исходе этой оплошности.       – Святая дева Мария, – раздалось снизу. – Ты меня слышишь? Ты жив?       Выглянув во внутренний двор каситы, Мариано и Оскар увидели лежащего на спине Эрнандо и подбежавшего к нему Бруно Мадригаля.       – Ты меня слышишь? Эрнито? Эрнито!?       – Я ещё жив? – философски простонал кровельщик. – Какая жалость…       – Как ты себя чувствуешь? Ты можешь встать?       – Не знаю… Не хочу проверять. Давай подождём или старую с косой… Или её сестру с целебной едой.       – П-пепа тебя добьёт, если услышит, – нервно протараторил Бруно. – Я-я сбегаю за Джульеттой.       – Там, где-то стоит дрыщ, похожий на тебя больше чем на родного отца. Он пусть сходит, – болезненно зажмурившись, Эрнандо наощупь нашёл руку младшего из тройняшек Мадригаль и слабо её сжал.       – Sana, sana, culito de rana, – Бруно провел рукой по чужим волосам, – si no sanas hoy, sanarás mañana, – на пальцах блестела кровь. – Ох…       Спустившийся с крыши угрюмый юноша стрелой помчался в город. Мариано вернулся к своему делу. Он слышал тихие еле различимые голоса, и ругал себя за рассеянность.       – Повтори ещё пару раз, мне кажется, начинает помогать, – прошипел кровельщик, и молодой Гузман, покосившись во двор, разглядел склонившегося над учителем Бруно.       Мариано, конечно, не мог увидеть, как, виновато осмотревшись, младший из тройняшек Мадригаль целомудренно прикоснулся своими губами ко лбу Эрнандо. Но у романтичного юноши всплыл в голове миф про Зевса и Ганимеда. Освободив от крепления очередную черепицу, Молодой Гузман отвлёкся на мысль о вероятности подобных отношений между пророком и кровельщиком. Непонятно, правда, было кто выступает в роли Зевса. Сеньор Борха в глазах Мариано был несомненно сильным и властным мужчиной, но сеньор Мадригаль никак не походил на прекраснейшего из всех юнош Ганимеда. Идея эта так увлекла молодого Гузмана, что неосторожно отложенная черепица скатилась вниз.       – Бруно, умоляю, уходи отсюда. Он убъёт и тебя. Мне уже нечего терять, – послышался недовольный крик Эрнандо, Мариано побоялся снова смотреть вниз.       – Спасибо, касита, – поблагодарил пророк выступившие на втором этаже балясины, отбившие в сторону падавший элемент кровли.       Торопливые шаги ознаменовали приход Джульетты.       – Господи, мальчики, что у вас тут произошло.       – То же, что и обычно, Джули, – слабо хохотнул кровельщик. – Мариано опять решил меня убить.       Перебрав в своей корзинке свертки с эмпанадами, арепами, чурросами и облеасами, она выудила небольшой пан де кесо.       – Вот, лучше всего при травмах головы, – вложила старшая из троняшек Мадригаль булочку в рот своему пациенту. – Теперь для позвоночника… Хорошо бы, конечно, ахиако… – она продолжала задумчиво бормотать посматривая то на брата, то в сторону кухни, то в свою корзину. – Ты остаёшься на ужин, я сделаю ахиако. Лишним не будет… Или санкочо… Абсолютно точно надо сделать флан. Если этот ремонт и дальше будет таким травмоопасным, кости надо укреплять.       Эрнандо, почувствовав себя лучше, рассмеялся и получил в ответ три, если считать выглянувшего Мариано, непонимающих взгляда.       – Теперь я вижу, что вы брат и сестра. Тебе осталось только соль через плечо кинуть, и будешь точной копией.       Бруно с Джульеттой переглянулись.       – Нет, правда, я раньше не замечал. Вечно сведённые у переносицы и приподнятые в полуудилении брови, глаза, рот…       – Две пары ног, две пары рук, – улыбнулась Джульетта и достала арепу. – Я сделаю ахиако, но до этого момента никакой работы.       Подскочив, она направилась на кухню, напевая под нос веселый мотив, и Бруно только сейчас разглядел стоящего в тени сына кровельщика.       – Ты нормально? – спросил юноша отца.       – Как только доем – станет лучше, – помахал арепой Эрнандо.       – Тогда я пошёл на крышу.       – Не давай Мариано витать в облаках!       Оскар уверенно кивнул и, не теряя хмурого выражения лица, пошёл своим путём.       – Очень похож на тебя, – вздохнул Эрнандо и откусил немного от кукурузной лепёшки.       – Чем же? – удивился Бруно.       – Во-первых матерью. У Агнес есть “ожидания”. Твоё предсказание про блестящее будущее она восприняла как билет в высшее общество.       – Прости…       – Опять начинается… Помоги… – кровельщик протянул младшему из тройняшек Мадригаль руку. Бруно, поднявшись на ноги, принял призыв и потянул Эрнандо вверх. – Проблема не в предсказаниях, а в людях. Это наша человеческая черта – делать из всего хорошего – плохое.       Пророк понимающе хмыкнул:       – А у тебя есть ожидания?       – У меня… Я сделал достаточно. У меня поразительная способность вредить тем, кто меня любит. Вот, исправляю ошибки.       – Я думал, это мой дар…       – Твой дар, быть обаятельным идиотом, – еле слышно прошептал на ухо Эрнандо, – но горячим. Кстати, о горячем. Моя спина не отказалась бы сейчас полежать на горячем песке.       Бруно залился красным.       – Я-я не это имел в виду. Ладно. Сейчас не моя исповедь. Пойдём, – он подставил плечо и, ощутив чужое тепло и лишний вес, двинулся в сторону лестницы на второй этаж.       – Это не исповедь, это констатация фактов. Когда Агнес начала давить детей, мне надо было выступить в их защиту, но тогда казалось более правильным не создавать конфликтов в семье. Мама всегда говорила, что хороший муж прислушивается к жене.       – Ох уж эти мамы… – посетовал младший из тройняшек Мадригаль.       – Да… Всегда боялся свою.       – Нет… Ты не боишься ничего и никого.       – Я не боюсь ягуаров и землетрясений, а мама – это очень страшно.       Они остановились перед лестницей, и Бруно посмотрел на портрет отца.       – А папы?       – Не знаю, у меня же его тоже не было. Но что-то мне подсказывает, что я поступил правильно, когда объявил о разводе. Ты знаешь, я сделал это не ради… “своей любви”, а ради Оскара.       Младший из тройняшек Мадригаль прислушался к себе и почувствовал небольшой укол ревности.       – Д-да? – они начали подъем.       – Оскар влюбился в одну из твоих племянниц, – доверительно объявил кровельщик. – Только я не скажу – в кого. У стен есть уши.       – Любовь, это же прекрасно.       – Да, только Агнес забила его голову мыслями про долг перед семьей и достижение блестящего будущего в первую очередь. А я, оказывается, всё это время был примером того, как прекрасно можно жить без любви ради семьи. Вот, исправляю.       Остановившись перед лестницей в башню, Бруно замешкался:       – Оскар… Он знает… – “о нас”, хотел закончить пророк. – О твоей истории любви.       – Очень много слов “любовь”, – Эрнандо с привычной нежность посмотрел на сияющую дверь. – Догадался после оползня. Сказал, что мы с ним два дурака, запавших на одну семью.              Альма узнала о происшествии в своём доме ближе к ужину. Джульетта, хлопоча на кухне, безапелляционно объявила, что и кровельщик, и оба его подмастерья сегодня останутся на ужин. Глава семейства спорить не стала. После вечеринки по случаю спасения Антонио и Бруно её не отпускало непонятное гнетущее чувство, свойственное всем женщинам: интуиция, любопытство и связывающее их в один ком желание знать все тайны мироздания. А между её сыном и Эрнандо как раз была какая-то тёмная тайна.       Касита виновато шелестела у Альмы под ногами, пока та медленно шла по галерее второго этажа. Дом оправдывался за минутную слабость, которая попала на момент падения кровельщика, хвастался, как отбил черепицу, стремительно летевшую с крыши в голову Бруно, сплетничал про мечтательного Мариано, и делился томными взглядами, которые бросал Оскар на Мирабель. Так с домом кроме Альмы могла разговаривать только её младшая внучка, но ей касита боялась рассказывать и про свою слабость, и про влюблённого юношу.       Очнувшись от разговора, Альма нашла себя перед лестницей в комнату сына. Касита попыталась увести свою хозяйку в сторону, но интуиция и любопытство взяли верх над домом.       После возвращения Бруно, его комната вновь стала походить больше на комнату, нежели на развалины заброшенного храма. Вернулись свет, золотистый оттенок стен, кровать, пара кресел и комод. Песчаная завеса так никуда и не уходила. За ней снова начиналась пустыня.       Когда-то, Альма помнила, маленький Бруно называл просторный зал башни своей пещерой сокровищ. Тогда там висел гамак, была расставлена бедуинская палатка, простирались лазы, под ногами встречались песчаные замки. А в правом углу даже появлялся оазис. Её маленький Али-баба, смуглый, с тюрбаном на голове вечно сражался с Пепой за сокровища и Джульетту.       Выглядывая за завесу, Альма не ожидая там увидеть ничего кроме песка и лестницы в пещеру предсказаний. И всё же оказалась удивлена. Бруно сидел на бархане, обращённый к ней спиной, и, активно жестикулируя, управлял песком. Не предсказания, не зелёные всполохи, в воздух взлетали золотистые фигуры людей и зверей: фантазии. Альма видела такое один раз. Рядом с её сыном, опустив тому голову на колени, лежал кровельщик Эрнандо. Оставшись необнаруженной глава семейства Мадригаль поторопилась покинуть комнату Бруно. Ей надо было подумать.              В тот вечер откровение настигло ещё одну женщину семейства Мадригаль. Посвятившая свой день помощи матери Долорес без умолку рассказывала обо всём происходящем вокруг. Падение кровельщика Эрнандо не осталось без её внимания. Она пересказала маме все услышанные разговоры. Для девушки они были не более чем интересным диалогом, а вот у её матери вспыхнуло в памяти старое пророчество, с которым Бруно однажды пришёл к Пепе.       Им тогда было лет по двадцать, и молодой Эрнандо ухаживал за Джульеттой. Наивный Бруно в своём стремлении уберечь сестёр от негодяев, создавал для каждого предсказание. В основном в них не было ничего такого, что бы повергло Пепу в такую ярость, как предсказание про будущего кровельщика. В зелёной табличке, принесённой Бруно с тридцать лет назад, были два мужчины. Они были полураздеты. Они целовались. Они занимались тем, чем положено заниматься мужчине с женщиной. Что больше всего ужаснуло Пепу, так это второй мужчина. Тот, кого младший из тройняшек Мадригаль со спины узнать не мог. Тот, на чьих бёдрах сидел Эрнандо. Тот, кого Эрнандо страстно целовал. Пепа прекрасно знала, как выглядит со спины её милый, невинный брат. И она совершенно точно не собиралась подпускать к нему никого, кто бы мог Бруно навредить.       Год мерзкий будущий кровельщик портил репутацию Бруно и распускал сплетни и слухи про него, якобы проклинающего Энканто. За это время её брат из звезды превратился в паршивую овцу. Этот idiota даже посмел приставать к младшему из тройняшек Мадригаль, что со слов Бруно, быстро прекратилось. И вот сейчас опять. Что за напасть!       Новость о том, что Эрнандо и его сын будут ужинать с семьёй, Пепа восприняла скверно.       – Мама, зачем нам это?       – Я хочу напомнить тебе, что у сеньора Борхи растёт сын, которому Брунито напророчил блестящее будущее. Я бы хотела, чтобы этот молодой человек вошёл в нашу семью.       – И кого ты хочешь отдать в жертву?       – Пепита, мне не нравится твой тон. В жертву я не собираюсь отдавать никого. Но надеюсь, Мирабель правильно рассмотрит и примет моё предложение.              Это будет очень тяжёлый ужин для семейства Мадригаль. Во-первых, потому что Мирабель не сразу поймёт намерения бабушки. Во-вторых, потому что Пепа начнёт открытый конфликт с Эрнандо за честь брата, за честь подруги. В-третьих, потому что у разволновавшегося Бруно впервые за долгое время стихийное предсказание вызовет припадок. Но пока ещё тучи просто сгущаются. Пока ещё старшая из тройняшек готовит восхитительный ахиако, средняя пытается успокоиться, а младший тонет в поцелуях.       После шторма не всегда сразу наступает штиль, но у Мариано… У нелепого Мариано… У растяпы Мариано… У чуткого Мариано… Есть дар. Никто из семейства Мадригаль ещё этого не знает, но молодой Гузман способен успокоить грозу своей будущей тёщи, гнев своего учителя, слезы своей будущей жены. У него получится за ужином доказать донье Мадригаль, что он достойный будущий член семьи. Она это признает сразу после того, как её сын расслабленно уснёт оставленный под пристальным вниманием Джульетты и кровельщика Эрнандо.