Может, не все свечи гаснут?

Конец весны бил во все колокола, пытаясь показать своё присутствие. Наступили те самые чýдные дни, когда ещё нет комаров и головной боли от жары, но есть солнце и желание жить. Приятно пах недавно выложенный асфальт на соседней улице, меньше, чем через месяц, зацветет сирень, и зацветет всё вокруг: художники возьмутся за кисти, ленивые сами захотят работать, в булочных будет пахнуть ещё вкуснее обыкновенного, а сигареты станут не способом снять стресс, а чудесной парой минут забвения. Казалось, единственное, что может беспокоить – это приближающиеся экзамены, к которым итак он был почти готов. Но не могло быть все настолько радужно. По крайней мере у него точно. — Ты хочешь побыть один? Я могу вызывать тебе такси и проводить до дома. На учёбу я теперь не пойду в любом случае. — Я хочу побыть с тобой, а не один. Мне даже жутко теперь думать в целом о здании, где все произошло, не то что о возвращении в эту же квартиру. Мы могли бы.. сходить куда-нибудь? — Конечно, я только за, — ответил Антон, сплетая их ладони, — Только мы можем кое-куда заглянуть сначала? Это совсем близко, мне просто нужно сдать ключи, отец попросил. — Да я куда угодно с тобой пойду, лишь бы подальше. Дождавшись зелёного цвета, они перешли дорогу. Водитель машины возле пешеходного перехода открыл окно полностью и пристально уставился на Петрова, улыбаясь; мужчина, сидевший с ним рядом, тоже разглядывал блондина, только с несколькой аккуратностью, как будто определял цену антикварной вазе. Антон сделал вид, что не заметил внимания в свою сторону, лишь крепче сжав Ромины длинные пальцы. — Как глупо вышло с Бяшей с утра, — вспомнил вдруг Рома, — Я только начал все рассказывать, как мама позвонила, и я даже не успел ему ничего объяснить. Бедолага сидит сейчас на физике в панике. — Что за Бяша? — Один из первых, кто трахнул тебя в ночь нашего знакомства. Ты даже не знаешь имён тех, с кем спишь? — ухмыльнулся Пятифан, с трудом удерживая в себе желание прикоснуться к его волосам, таким мягким и воздушным. — Спал. Ты что, рассказываешь обо мне своему лучшему другу? — светло-голубые прищуренные от радости глаза уставились на русого, пытаясь выбить из него правду. — Блять, какой же самовлюбленный! Блондин улыбнулся, заходя в здание, помеченное крупными красными буквами, составляющими слово мотель. Женщина на ресепшене выглядела уставшей и явно не располагала к себе. — Тебе лучше подождать снаружи. Это по личному делу отца, пожалуйста. Пятифан удивлённо буркнул что-то вроде "хорошо" и вышел. Доставая сигарету из кармана, он заметил через стеклянные стены мотеля, как Антон странно себя вёл: он озирался и немного неловко скрещивал руки на груди. На обыкновенно сдержанного Петрова, контролирующего каждое свое проявление, который мог обвести тебя вокруг пальца своими актёрскими способностями за пару секунд, это было совсем не похоже. Он попрощался с девушкой. — Эй, а мне? — Свои надо носить. Это последняя. Антон вызывающе приоткрыл рот возле лица русого, и тот, на удивление, быстро понял, что от него требуется. Сделав очередную затяжку, он выдохнул большую часть едкого дыма прямо в рот блондина, почти касаясь его губами. — Хватит с тебя и этого, — съязвил русый, но сигаретой все равно пришлось поделиться. — Есть предложения, чем можно заняться? Я так понимаю, мама будет сидеть в участке до последнего, это была бы не она, если бы не осталась, возможно её не будет даже ночью. Как пойдёт. — Мы могли бы сходить в кино? По моей любимой книге недавно вышел фильм. — Что за книга? — "Коллекционер" Джона Фаулза. Я читал этот роман незадолго до смерти матери, он действительно что-то во мне трепетал. Прямо как ты. В моменты, когда Антону казалось, что приходит конец терпению и отчаяние становится постоянным и невыносимым - книги. Первое, к чему всегда можно прибегнуть. Что всегда будет рядом. К ним Петров очень рано испытал настоящую, оставшуюся, наверное, до конца всей жизни, ничем непобедимую страсть. "..что-то во мне трепетал. Прямо как ты". У Пятифана не было варианта не пойти с ним на чёртова "Коллекционера" после этих слов. Рома тоже однозначно чувствовал что-то подобное: приятное тепло и тревогу; но тревога это была такой же трепетной, радостной, вызывающая крошечные покалывания в животе. С Антоном было комфортно идти молча, говорить, держаться за руки и доверять все, что было в голове, что его беспокоило; может, не один человек в мире не был так близок русому, как парень, с которым они провели вместе всего около четырёх дней. Это тоже стало причиной для волнения. Будто это как-то неискренне, они ведь так мало знакомы: все истории в книгах и фильмах начинаются с заядлой дружбы, после только оба персонажа начинают понимать и анализировать свои эмоции и чувства, потом только признаются и начинают отношения или вовсе друг друга отвергают из-за невзаимности. Но Петров... с ним все совсем по-другому. К нему хотелось тянуться и обхватить двумя руками сразу, как они обратили друг на другу малейшее внимание, Рома сразу почувствовал в нем то, в чем нуждался. А Антон даже думать не стал, почувствовать малейшую симпатию к кому-либо ему не удавалось уже года два, не меньше; на то причины были вполне себе разумеющиеся, и он нажился на своём бессчувствии, прибегнув к проституции, даже не думая о том, какие жуткие физические и психические осадки будут после этого. Солнце, разговоры о глупом и одновременно самом важном сопровождали до торгового центра, где был нужный кинотеатр. Было тихо и безлюдно, на часах было около двенадцати дня, как телефон в кармане русого завибрировал. — Мама звонит, — он побледнел, не решаясь взять трубку. — Всё будет хорошо, это точно неплохая новость. Возьми. Я рядом. — Рома, ало, слышишь!? Я вернусь домой завтра, ближе к утру. Марка пока оставят в участке, я буду с ним, но если завтра запись с камер видеонаблюдения совпадёт с нашими словами о незаконном вторжении и угрозах, то его освободят, а не совпасть они не могу, Рома! — Боже, мама! Я люблю тебя, как же хорошо, что так вышло! Петров рассмеялся от радости, слушая Ромин и Каринин счастливые голоса. Ему так не хватало этого; матери не стало пару лет назад, тогда все и началось. Они никогда не были близки, и Петров думал, что не испытывает к ней должной любви как к матери. Но был не прав, все же были моменты, когда он действительно чувствовал теплоту к ней, не быв эмпатом, и эти моменты каждый день прокручивались в голове, сразу как она погибла от болезни. Мама Антона всю жизнь было очень набожной, и брала сына в церковь каждое воскресенье, пытаясь привить ему ту же любовь к всевышнему. Но Бога нет. Если он и есть, то он и есть самое настоящее воплощение зла. Всем выключили свет и они роют под себя, тонут в самовлюбленности и чревоугодии, боясь включить лампу и взглянуть на других. Где же был этот ебаный Бог, когда произошло то, что не могло оставить Петрова всю жизнь и не оставит никогда? Утро седьмого класса начиналось обыкновенно: с любования им. Он был, кажется, лучшим, что мне тогда удавалось видеть. Он выглядел старше остальных, был душой любой компании, и робкому на вид мне все завидовали самой чёрной завистью, когда на пересадке Диму посадили с мной. Он действительно мог очаровывать всех вокруг одним лишь своим присутствием, а мне он дал толчок в осознании себя настоящего. Девушки тоже однозначно были и есть мне интересны, но в гораздо меньшей степени. Однажды в туалете на перемене я курил, стоя возле раковины с поломанным краном. В моем классе никто таким ещё не занимался, и я чувствовал некое чувство стыда за это, но привычкой курение уже стало, и с этим ничего делать я не собирался. Дверь приоткрылась, он зашёл, и удивлённо глядя на меня, спросил: — Тоша, ты что, куришь? И я был готов клясться, что никогда больше не сделаю этого, лишь бы он ещё раз назвал меня так ласково. И мы общались; Дима, казалось, не обращал на меня особого внимания, как сейчас я осознаю, но тогда лишняя минута в его компании была для меня на вес золота. Он был общительным, всеми любимым. А я хоть и был симпатичным, - тут уж как не отрицай, как не назови это самовлюбленностью, это был факт, - оставался в тени везде и всегда. И произошло то, чего произойти не должно было. Я провожал его до дома, оправдываясь свободным временем, и мы зашли в узкий переулок, буквально метр шириной, между двумя домами. — Слушай, Петров. Кто тебе из нашего класса нравится? — Я даже не знаю.. никто, наверное. Этот его вопрос ошарашил меня и дал огромную ложную надежду на то, что намек этот был не случайный. — Если честно, я вообще не уверен, что девочки интересуют меня. — Чего? Ты же шутишь? — Дима не был на себя похож, даже обычная его приятная интонация пропала из голоса, — Ты что, педик? Я ничего не сказал, уже приготавливаясь бежать. Дело было совсем не в том, что я видел в нем тогда угрозу. Я просто боялся, что признание само сорвётся с языка. — Нет, подожди, ты куда собрался? Отвечай, ты педик? Дима уже орал на меня, и мне до сих пор жаль того хрупкого мальчика, который навсегда от меня отделился, оставшись в возрасте тринадцати. Но сейчас себя, почти семнадцатилетнего, мне жаль ещё больше. Он обхватил моё запястье, сжимая так сильно, будто я бы смог вырваться, если бы он не давил. Дима прижал меня к кирпичной стене здания, начиная душить. И если у меня в этом возрасте и была эрекция от подобных фантазий, то в тот момент мне было совсем не до романтизации. Я начал задыхаться, опускаясь на землю, и он отпустил меня, плюнув мне в ноги. — Надеюсь, ты сдохнешь скоро. Таким, как ты, место в гробу, — напоследок он пнул меня под колени и в живот, и ушёл, как ни в чем не бывало. Его животное нутро полезло наружу так неожиданно и внезапно, что это сделала мне гораздо больнее, чем побои, оставшиеся от его рук и обуви. Было так больно и холодно, сил встать совсем не было. Я был готов любить весь мир тогда, когда встретил тебя, Дима. Но меня никто не понял, не понял ты. И я научился ненавидеть, обжигаясь об тебя одного, я потерял доверие ко всему миру Если Бог есть, то он ненавидит нас же. Но церковь Антон посещает каждое воскресенье.