Небратская любовь

      Как только она увидела меня, ее хмурая рожа ещё сильнее искривилось. У меня тут же заклокотало в груди. — Привет, — поздоровался я, чтобы в этот момент стоящий ко мне спиной брат обернулся.       От звука моего голоса его передернуло. — Привет, — натянул он фальшивую улыбку, отводя взгляд от моего лица.       Марина кинула на супруга презренный взгляд, после чего зашевелила в свою комнату, задев мою руку своим костлявым плечом. — Ты сегодня рано, — проговорил Максим. Его глаза бегали из стороны в сторону, избегая контакта со мной, а руки не знали куда себя деть: брат то засовывал их в карманы, то обратно высовывал. — Ты голодный? — У нас есть что покушать? — я решил пойти навстречу и не обращать внимание на «концерт», единственным зрителем которого оказался. Максим тихо выдохнул, будто понял, что я не собираюсь задавать вопросы о том, что сейчас произошло. — Иди переодевайся, а я гляну, чем можно подкрепиться.       ***       Я удивился, когда увидел только две тарелки на обеденном столе: — А Марина? — вырвалось из груди, но тут же прикусил язык. Ни слова об этой стерве! — Она не голодна, — поджав нижнюю губу проговорил Максим. Неужели всё так серьезно, что эта истеричка есть отказывается? — Садись.       Брат всеми силами пытается сделать вид, что с ним все «окей». Как бы мне хотелось узнать, что же случилось. Надеюсь, не я являюсь причиной их ссоры. Но я не дерзну спросить об этом, потому что не вправе лезть в личную жизнь дорогого мне человека.       На антипригарной поверхности сковороды аппетитно скворчали сосиски. Максим периодически переворачивал их деревянной лопаткой. — Подай яйца из холодильника, — попросил он. — Тебе сколько? — Давай три, — без раздумий ответил я, протягивая бумажную упаковку. — Когда ты был мелкий, то больше двух не мог осилить, — улыбнулся брат сам себе. — Помню, когда родители уходили в гости, ты всегда жарил яичницу с сосисками и помидорами, — приятное чувство ностальгии перешло и на меня. — Точно, помидоры! — стукнул себя по лбу брат и уже хотел было потянуться к ручке холодильника. — Да ладно, и так нормально, — остановил я его. — Тем более их нужно жарить вместе с сосисками, а ты уже яйца закинул. — Да, — согласился Максим.       Но чтобы удержать ностальгию, я все же включил помидоры в сегодняшний ужин: нарезал и уложил их на тарелку, не забыв присолить. Рядом с овощами поместилась порция хлеба. Пока я занимался нарезкой, Максим разложил содержимое сковороды по тарелкам.       Я был так голоден, что проигнорировал «приятного аппетита» от Максима, сразу принялся за еду. С каждым проглоченным кусочком, события, прожитые за сегодня, переваривались сами собой. Мой мозг уже не давал оценку ситуаций: что и кто думал про меня и старосту, черт с ним с этим Саней. Нахрен бы он пошел и подальше.       Максим тоже сидел в своих думах. Я мельком глянул на него: яичный желток лоснился на его губах. Какого черта смотрю на то, как он погружает кусок сосиски, наколотый на вилку себе в рот? И это так … Он просто ест! Придурок. Успокойся. — Как дела на работе? — решил разрядить атмосферу (в своей голове уж точно). — На этот раз конструкция прошла расчет. Так что, теперь все хорошо, — улыбнулся он, но затем сразу потускнел. — Отлично. — Дааа, — протянул он. Разговор явно не клеится. Я не знаю почему, но мне кажется, что молчаливый ужин только усугубит подавленное состояние. Думай, голова дурная. Если человек не хочет рассказывать, то для поддержания беседы лучший вариант — начать говорить о себе. Я прочистил горло, перед тем как начать: — В универе думают, что я переспал со старостой, — мне вдруг тяжело стало об этом говорить, поэтому добавил, — это если прилично выражаться. — Максим аж есть перестал, поднял глаза на меня, и я мигом опустил голову в тарелку. — Ты серьезно? — На физкультуре Настя влепила мне пощечину. Перед физикой я встретил ее, и мы поговорили, вроде как. — Кто источник слухов? — перебил брат. — Угадай с одного раза. — И ты до сих пор водишься с ним? — лицо Максима выражало полное недоумение: его рот был чуть приоткрыт, а брови изогнулись в угловатые линии. Да все я понимаю, только сделать ничего не могу. Страх остаться без «стаи», то есть Санька, пересиливал чувство моего достоинства. Со мной в группе больше никто не контактирует. Я не хочу, чтобы было как в школе. Хотя в школе у меня были друзья, но постоянных не было. И как объяснить Максиму, что его брат — полный лох? Я не отвечал на вопрос, поэтому спустя затянувшуюся паузу, брат не выдержал, — Если ты не будешь поддерживать, подогревать интерес к слухам, то сплетни успокоятся. — Как бы ты поступил будь на моем месте? — да, чтобы сделал мой брат? Наверное, Максим давно бы начистил морду Малюку, и дело с концом. — Я? Дай подумать, — брат откинулся на спинку стула, закатил глаза. — В школе я был более безбашенным, но, когда поступил в ВУЗ, многое изменилось. Я не был самым сильным в группе, как это было в одиннадцатом классе. И девочки за мной не бегали. В нашей группе их вообще не было. Но если представить, чтобы я сделал, оказавшись в такой ситуации: за драку в стенах универа можно вылететь, поэтому кулаки были бы самым последним решением. Я бы расставил границы с человеком, который оклеветал девушку и заставил бы просить у нее прощение. Но ведь таких отморозков по-хорошему нельзя заставить извиниться. За кулаки даже вне территории ВУЗа можно получить статью, поэтому, повторюсь, не применял бы их до последнего. Но если бы я был уверен, что данный субъект не заявит в ментовку, то все-же врезал бы разок для успокоения собственных нервов. Хотя, это того не стоит, чтобы марать об какого-то придурка свои руки и будущее. Поэтому, я бы отпустил ситуацию, предварительно высказав всё, что думаю об этом уроде. Правда, она все равно найдет свою огласку. — Ты в этом уверен? — последнее звучало будто статья из советской газеты, посыл которой заключался в том, что вранье всегда всплывет на поверхность. Такой чепухой бабушка еще меня пыталась поучать: мол вот почитай, подумай, сделай выводы, к чему приводит ложь. — Конечно. Думаешь твой недруг только про тебя слухи пускает? Обязательно найдется тот, кто захочет ему втащить. — Ладно, — согласился я, — что тогда в твоем понимании «расставить границы»? — Сказать, что с тобой так делать нельзя. Адекватный поймет на словах, неадекватный — кулаками. Неадекватные обычно в ментовку не заявляют. Это я так, на всякий случай говорю, — подмигнул брат и снова принялся есть. — Я не думаю, что Саша полный придурок, — вздохнул я. — Значит поймет всё с первого раза.       ***       Я проснулся посреди ночи толи от того, что хотел по-маленькому, толи от непонятного происхождения звука. Звук мне напомнил перекличку шакалов. В детстве меня до дрожжи во всем теле выводил их вой, когда они подходили слишком близко к деревне, где жили мои бабушка с дедушкой. Бабуля говорила, что шакалий крик напоминал ей детский плач. Под аккомпанементы этих бродячих животных собаки на привязи разрывались, что приводило в еще больший ужас меня маленького.       Я неспешно встал, чтобы проверить что происходит. Приоткрыв дверь, звук стал понятливей. Это был женский голос с сопровождением горьких всхлипываний и перешептываний.       Я на цыпочках прошел пару метров по коридору: дверь в спальню брата и его супруги была настежь открыта, лампа ночника озаряла комнату мягким теплым светом. В помещении никого. Они на кухне. Должен ли я обозначить свое присутствие или лучше остаться инкогнито?       С каждым шагом мое сердцебиение становилось все отчетливее. Барабанящий звук бил по перепонкам. Я остановился за углом и тут же прилип к стене. Медленно, затаив дыхание я высунул голову: сквозь балкон через кухонное окно луч от уличного фонаря озарял два силуэта. Марина сидела на стуле, закрыв лицо руками, со спины чуть нагнувшись ее обнимал брат. Она рыдала, а он гладил ее по волосам и ладоням. Сквозь гулкие всхлипы я расслышал: «Пожалуйста, прости! Я не знаю, что на меня нашло. Я не должна была так говорить. Прости меня пожалуйста! Я тебя очень люблю, и не хочу тебя терять».       Каждое слово словно нож било мне в душу. Воздух вокруг меня стал таким густым, что стало тяжко дышать. А Максим все стоял над ней. В какой-то миг он прильнул губами к мокрой от слез щеке, после чего она встала и тут же прижалась к его грудной клетке.       Я не дышал. Я оцепенел от неимоверной боли. И эта боль делала мое тело таким тяжелым.       Максим шепнул: «Все хорошо. Пойдем спать», — его слова мгновенно отрезвили мое состояние. Я ринулся в свою комнату, резко дернул ручку, от чего дверь с грохотом хлопнула. Теперь он узнает, что я подслушивал. Да насрать!       Я забыл о своей нужде, упал на кровать. Блядь, почему? Почему мне так хуево? Я должен радоваться, что у них все наладилось. Но мое тело реагирует не так, как правильно, как должно быть.