Небратская любовь

      Я стоял в курилке возле универа и глотал пары уже третьей сигареты подряд, а никотин всё никак не расслаблял моё тело и мозг. Уже тысячу раз пожалел о том, что стал свидетелем воссоединения брата и его истерички. Наверное, так и происходит у всех пар: ссорятся и тут же мирятся. Но мне от этого не легче: с короткими вздохами я приближаю сигарету к губам. — Никита, тебя отчислили! — Ага, — кивнул я Саньку. Парень всё это время о чём-то эмоционально трепался. — Ты ни хрена меня не слушал, — его физиономия оказалась очень близко к моей, от чего во всем теле неприятно защемило, и это ощущение вернуло меня в реальность. — Что ты хотел? — Ты досчитал лабораторную по физике? — нужно быть дебилом, чтобы не понять, какой будет следующая просьба. Неделю назад я без раздумий дал бы Саньку списать. Но сейчас от этой просьбы у меня засосало под ложечкой. Поднеся сигарету к губам, сделал последнюю затяжку, после чего стрельнул бычок в урну. — Да, — обреченно протянул я. — Тогда на перерыве дашь списать, — звучало совсем не как просьба, а констатация факта. Хрен с ним, с этим мудаком, защищать лабу все равно придется ему самому. — Привет. Прикурить не найдется? — я слегка дернулся, но внутри все заколотило только от звука этого голоса.       Обернулся. В полуметре во всей красе (в своей фирменной черной косухе и черных джинсах) стоял Андрей Белый. Наши взгляды соприкоснулись, и мне вдруг стало так стыдно, будто вчера я с ним не просто сидел в столовке, а вытворял всякие непотребства. Мои щеки начали подгорать, и я бросил взгляд на Малюка. Стакан с приторно сладким кофе прилип к его рту. Он опустил глаза, сделал вид будто его слегка пыльные кроссовки интересней чем экземпляр, стоящий напротив. — Да, — опешил я, доставая зажигалку из кармана парки.       Я зыркал то на Белого, то на Саню. Асфальт под ногами стал точно зыбучие пески: еще немного, и захлебнусь. В какой-то момент я даже перестал дышать, и хотел было достать еще сигарету, но четвертая подряд — уже слишком. — Спасибо, — одарил меня парень своей многозначительной улыбкой. — Да, ничего… — Не было, — продолжил он и подмигнул. Реакция моего тела на фразу, которая понятна только нам, тут же отразилась на и так уже красных щеках. Адреналин прыснул в кровь, от чего мне мгновенно стало жарко в этот холодный, в один из последних, осенний день.       Я, чтобы совладать с чувством неизмеримого стыда, полез в карман за телефоном. Мне срочно нужно спрятаться от этих сверлящих глаз и того факта, что у нашей милой беседы есть лишние уши.       Периферийным зрением заметил, что Малюк отковался от своих кроссовок и пялится на нас.       Черный (то есть Белый) достал пачку сигарет, крутанул колесико зажигалки, подкурил. Неужели он решил составить нам компанию? Но тут завибрировал его смартфон. Парень, отдав мне зажигалку, кинул: — Ну, бывай, — по-дружески хлопнул по моему плечу и скрылся «восвояси».       Меня с новой силой заколошматило: кажется, четвертой подряд сигарете всё же быть. — Я же говорил, что он странный какой-то, педик, — каждое слово Малюка едко било по ушам. Я почувствовал, как холодный ветер прошелся по потным ладоням, от чего кончики пальцев в миг задубели. — Ты это о чем? — сквозь мелкую пробирающую дрожь из моих уст вырвался вопрос. — Ты слепой что ли? Да он так на тебя пялил, будто сейчас нагнет, — оголяя все тридцать два, заржал Саня.       Я словно в замедленной съёмке опускаю взгляд на товарища-недруга: его глаза блестят и смотрят широко на меня. Вот-вот, еще немного и он опять ляпнет какую-нибудь мерзость. — Он точно к тебе подкатывал. Или вы уже того? — тремор во всем теле набирает обороты. Сердце бешено стучит. — Прекрати нести этот бред, — сквозь трясущиеся губы, выговариваю я.       Мне до усрачки тяжело удалось это сказать! Тон моего голоса был выше обычного, и всё равно чувствовалась неуверенность. Но даже этого «писка» хватило, чтобы Малюк заткнулся.       На его глазах читался испуг? Это и в правду был он. Я уставился в его выпученные зеницы и с еще большим напором пробормотал: — Хватит придумывать всякую ересь, а потом рассказывать ее всем подряд. Это я тебе про старосту имею в виду. Я никогда, слышишь, никогда не буду это делать без обоюдного согласия! — сердце чертовски быстро стучало. Я часто дышал, но всё равно казалось, что задыхаюсь. Конечности онемели. Оказывается, всё это время мои ладони были крепко сжаты.       Малюк выпучил глазенки, что стало аж не по себе. Его нижняя губа дрожала, а кофейный стаканчик, с которым он не расставался, превратился в маленький ком.       Я стоял как вкопанный: одно малейшее движение Сани, и точно втащу ему или дам заднюю: стану извиняться. — Ты чего? Я ничего не имел такого, — начал оправдываться придурок. — Да расслабься ты. Просто сказал, как это выглядело и все. А ты завелся, — не найдя больше слов, Малюк разблокировал экран своего смартфона. — Бля, в беседе твоя ненаглядная староста… ой, прости, староста, пишет, что декан всех собирает на большом перерыве в аудитории 342. Явка обязательна.       После разговора в курилке с Саней не то, чтобы дружить не хотелось. Да просто находится в одном помещении было тошнотворно. Но я в очередной раз пересилил себя, сделал вид, что все нормально.       Аудитория 342 представляла собой огромный лекционный зал, в котором посадочные места расположены амфитеатром. Мы с Малюком подошли чуть ли не последние, поэтому выбрать, куда удобнее притулить свою пятую точку, не было возможности. Я потопал по ступеням вниз, первый ряд еще был редко заполнен. Но тут за край толстовки одернул Малюк, мотнул головой, намекая на дальние виды у окна. Я скривил рожу, давая понять, что не собираюсь перебираться через полчище гогочущих студентов. Тогда Саня, процедил: «Дай лабораторку», и я машинально вытащил тетрадь из рюкзака. — Ребята, тихо! — только я приземлился, как за кафедрой возник профорг-Даниил (да-да, тот самый хозяин вписки). — Пока декан не подошел, я начну. Все мы благоразумные люди, поэтому не вынуждайте меня повышать голос!       Шум в аудитории будто по взмаху волшебной палочки уменьшился до приемлемых децибел.       Даниил пролистал ежедневник, дойдя до нужной страницы положил его перед собой на кафедру. Прежде чем начать, он прочистил горло: — Кто не запомнил или не знает, меня зовут Ануров Даниил. Я — профорг факультета, а также староста, заведующий активистами факультета. Недавно прошла неделя рейтинга, и наш факультет показал не самые лучшие результаты. За это с вами декан еще проведет разъяснительную беседу. Но сейчас не об этом. В первую субботу декабря у нас намечается день открытых дверей факультета. Для нас это большое событие. Мы обязаны будущим абитуриентам показать, почему стоит поступать именно к нам…       Чтобы не забивать мозги всякой чепухой о том, как «важно» участвовать в жизни факультета, я начал рассматривать Анурова. На нем была кипенно-белая рубашка, первая пара пуговиц расстегнута, обнажая массивную шею. Суточная черная щетина только подчеркивала белизну кожи. Тонкие губы выворачивались в разные геометрические фигуры, образуя слова. Его четко поставленная речь эхом разносилась по аудитории. Думаю, его слышали даже те, кто находился «на галерке». Но слышать, то слышали, а вот слушали точно не все.       Я разглядывал Даниила, пару раз он даже прошёлся глазами по моей физиономии, но никаких знаков приветствия с его стороны не было. Будто на стену глядел. Он вообще узнал меня?       И почему этот супер-крутой, правая рука деканата общается с таким отребьем, Александром Малюком? Ладно, они давно знакомы, но неужели за это время Саня ни разу не сотворил ничего? А может должность «хорошего парня» обязывает Даню быть приветливым с ним. Загадка.       В аудиторию вошел декан, и все тут же встали. Мужчина жестом правой руки показал «сидите» и спустился к кафедре. — Станислав Сергеевич, я уже заканчиваю, — обратился профорг к декану. — Ах да, чуть не забыл: будучи активистами факультета, те студенты, которые собираются подавать документы на перевод с коммерции на бюджет, получат лично от декана ходатайство. Конечно, на ваши оценки в зачётке будут смотреть в первую очередь, но большая лояльность будет все же к тем, кто не только хорошо учился, но и участвовал в жизни факультета и университета в целом.       Мои уши будто специально настроились на частоту улова данной информации, и электрические импульсы мозга без малейшего осмысления заставили вбить номер Даниила, который он только что вывел мелом на доске.       Марина сегодня порадовала нас куриной лапшой. Мой рот полностью наполнился слюной лишь от одного запаха свежего куриного бульона. Не хочу портить себе аппетит мыслями о том, что нормальный ужин эта змея приготовила «просто потому». Конечно, не просто. Сутки назад она плевалась ядом в моего Максима, а потом рыдала в его объятиях. Вся эта ситуация заставляла мои челюсти с неистовой силой смыкаться, тщательно пережевывая кусочки мяса, что плавали в супе.       Как только я сел за стол, то сразу выпалил о дне открытых дверей, и что по воле неизвестной силы решил стать добровольцем в этом дебильном (важном) для факультета мероприятии. Меня рвало рассказать Максиму о Саньке: как лихо заткнул его, как он дал заднюю. Но во время удержал язык за зубами: нечего этой Марине знать, что брат ее мужа — рохля, которая превозмогла наконец себя. — Не такое уж это волонтерство, раз от него есть выгода, — констатировал брат, опуская ложку в свой суп. — Да, но это одна из возможностей попасть на бюджет. Хотя, если закрою год с тройками, то ни о каком переводе можно не думать. — Троек не будет! — С чего такая уверенность? — Потому что ты — неглупый парень, к тому же — мой брат! — Сам себя не похвалишь… — вдруг вклинилась в беседу Марина с нотками стервозности. — Ой-ой, — закатил глаза Максим, взглянув на супругу. Та расплылась в улыбке. — Ешь, давай, нам выходить через пол часа. — Вы куда-то собрались? — вдруг встрепенулся я. — На свидание, — промурлыкала Марина, после чего взглянула в мою сторону. Было в ее глазах что-то такое…: будто смотрела не на младшего брата мужа, а на червя, который жрёт ее яблоко. Сейчас раздавит. Едкий холодок прошелся по подушечкам пальцев. Куриный бульон перестал быть вкусным. Хотелось выплюнуть, но сквозь подбивающий ком, я глотнул жижу из ложки. — В кино билеты взяли, — сухо пояснил брат. Его слова звучали будто хлопок, возвращающий меня в нормальное состояние. — А-а, ну хорошо проведите время, — как можно безэмоционально одобрительно кивнул я, а после добавил, — на что пойдёте? — На какую-то американскую мелодраму. Марина выбирала, — значит не брат был инициатором.       Моя маленькая тревога снизилась до нуля. Вкусовые рецепторы вернулись на прежнее место, сделав суп снова вкусным.       Даниил Ануров создал общий чат, посвященный «открытым дверям», и там уже во всю шла переписка. Мой телефон бесперебойно вибрировал, чем только выводил, пока я пытался начертить на листе А3 вид слева подшипникового корпуса. Требовалось по главному виду и виду сверху восстановить недостающий вид*. У меня имелась убогая рейсшина, которой невозможно провести две абсолютно параллельные линии, поэтому приходилось изворачиваться с двумя угольниками.       Не выдержав, я схватил телефон и полез в настройки чата. Сто сорок четыре сообщения. Неужели кто-то будет это всё читать? А вдруг реально важная информация? Думаю, все, что мне нужно знать, Ануров сообщит на собраниях. И зачем я только в это ввязался? Я же никакой не активист. А чат все пополняется новыми личностями: нас уже двадцать один. Прокрутив список участников, я обнаружил две знакомые морды: старосты и Белого (черного).       Ну да, кто бы сомневался, что здесь не будет халявного фотографа. На аватарке этого — пафосный портрет. Он смотрит в окно с сигаретой в зубах. Показушник. И чего меня это начало так раздражать? Мда, он там еще что-то строчит.       Секундное любопытство, и я прочел пару тройку сообщений. Какие-то бабы начали уламывать Андрея на бесплатный фотосет. А далее Ануров пресек эти разговоры кратким: «Сообщения, не касающиеся мероприятия, будут удалены вместе с их участниками». Все же, выключив уведомления, я вернулся за тяжкий труд.       Сначала ничего не получалось: приходилось по одному и тому же месту снова и снова проводить ластиком. В какой-то момент я понял, что еще чуть-чуть и будет дырка. «Не дырка, а отверстие!» — материализовался голос препода по начертательной геометрии. Но в данном случае на бумаге будет самая что ни на есть дырка. И, по-другому, не назовешь. Перечерчивать готовые виды — хреновая перспектива, поэтому я вдохнул поглубже и провел по ребристой (от многократного стирания) поверхности тонкую линию механическим карандашом. «Лучше, уже не будет», — решил забить я.       Кажется, я потерял счет времени, потому что, когда закончил чертеж, было уже двенадцать. Они не вернулись…       Я искупался, сложил барахло (чертеж и канцелярские принадлежности) в тубус.       Их еще не было. Они ушли около восьми. Ближайший ТЦ с кинотеатром находится в десяти минутах езды на машине. Ключи от авто не висят на крючке в коридоре.       Час ночи.       Что может делать супружеская пара в это время вне дома? А если в их квартиру поселился родственник?       Я лежал в постели, укрывшись с головой, но все тело пробирала мелкая дрожь. В голову лезли образы, от которых желудок сводило в болезненный ком.       Номер в гостинице. Она прыгает на него, как только дверь запирается на ключ. Жадно целует, кусает его нижнюю губу. Максим не сопротивляется, поддается ее напору. Вместе падают на кровать. Одному Богу известно, кто кувыркался на ней помимо них. Далее картинка сменяется на еще более мерзотную: Максим сидит на краю матраса, а она на полу на коленях прильнула лицом к его паху.       Я распахиваю глаза, а этот образ все еще витает передо мной. Встаю с постели, тянусь к рюкзаку, достаю зажигалку и почти полную пачку сигарет. Выхожу на балкон в одних трусах и майке. Холодно, адски холодно. Зажимаю сигарету между губ. Мои руки трясутся, пока раскуриваю. А перед глазами Максим уже неистово трахает свою супругу. Затягиваюсь настолько глубоко насколько это возможно. Мутит от поступления никотина. Но через секунду тремор в конечностях замедляется и спадает на нет.       Он мой брат, а я — его. Будь он мне не братом может быть что-то и вышло. Навряд ли. Я ничего не могу сделать в этой ситуации. Мой брат — гетеросексуал. Даже если бы и был геем, он все равно остается моим братом. Кровное родство — невероятная пропасть между нами. Я должен с этим смириться.       Влюбиться в собственного брата — худшее, что могло со мной произойти. Незаметно для себя я опустошил всю коробку сигарет. Кружилась голова. Но это лучше, чем тяжесть в грудной клетке.       Проснувшись рано утром, я обнаружил ключи на прежнем месте. Быстро собрался, чтобы не застать пробуждение этих двоих, и двинулся в сторону остановки.