Иней на розовых лепестках

— Have you commanded painfully?

— Have you avoided endlessly?

© Diary of Dreams

***

Ночь у порога тлеет напряжением. Лениво скользящие по тучам молнии мерно раскачивают, накаляют сухой воздух до предела и тот оглушительно взрывается, бьётся раскатами грома в купола собора и остаётся там; эхо звонкого голоса Барбары, поющей вечерний молебен, замирает. Свет несётся, розовые вспышки, да лязг металла. Серебряные проблески скрещенных мечей тут и там. Притоптанная духота, возгласы рыцарей, шум в голове. Всё сосредотачивается на одной белой точке, Кайя видит перед собой только троих похитителей сокровищ и скорченную смехом фигурку мага бездны где-то позади, маячит, парит и хохочет. А сзади ещё целый наплыв таких. Тычут в спину оружием, кажется, сжимают в опасных объятиях, и вот уже на шее холодный нож, вот проступают на коже алые капли и фантомная боль пронзает тело, сковывает. Меч втискивается меж рёбер первого противника почти аккуратно, с таким режущим глаза изяществом, быстро и ловко — заученный поворот в вальсовом «па». Все звуки битвы наваливаются на него разом, голова кружится, перед глазами разноцветные пятна нагоняют муть, и время, кажется, на секунду остановившееся, замершее, вдруг продолжило ход. И стрелки часов этих призрачных стучат в висках, нагоняют, на невидимых скрипках рвутся струны и смычки отлетают от них, отвергнутые, невписавшиеся, ненужные боле. Разворот, шаг в сторону и все вновь приходит в движение. Меч в его руке продолжает танцевать, забавляться, и первые команды привычно слетают с губ, расширяя рамки сознания до периферии. Теперь он — эпицентр всего. Теперь он — контроль. Он есть контроль. Все его жесты — контроль, все его приказы — контроль, вся его воля, в кулак зажатая — сущий контроль над всем и ничего больше в этом мире нет. Лишь хладный разум, трезвый рассудок и отточенные годами обороты: выпад, удар, увернуться. Его кто-то зовёт. Он машинально отдает приказ оттеснять врага в сторону, ближе к воде, и вновь уходит от удара. Блестящая резь в воздухе свистит так близко, что ему почти нравится. Мрачное удовлетворение огоньками азарта медленно разгорается на дне радужки и нашёптывает на переферии что-то страшное. Но Кайя сдержан, собран и аккуратен — сражение — есть единение с мечом. И единение это столь же опасно, сколь красиво в своей холодной узорности. Его иней пронзает насквозь, он знает. Его иней сковывает чужие надгробия и цветы. Его иней застывает на лепестках роз и, даже увядшие, иссохшиеся уже совсем в труху, они не имеют права упокоиться мирно, рассыпаться в перегной и слабый, остаточный запах похорон; они застывают в морозной дымке, навеки, обречённые вот так — быть красивыми. Являть чужому равнодушию свет столь ослепляющий, что на внутренности никто не взглянет. Всем важна оболочка. Даже в мёртвых букетах. Вокруг не остаётся ничего, кроме душного воздуха, напитанного холодом, неестественным — в небе сгущаются, томятся черные тучи, — отрезвляющим. Последний удар — решающий. Рыцари всегда исполняют его приказы, а он, капитан — подумать только, он уже к этому привык, — должен показывать, для чего они это делают. Кайя сам добивает. Почти не заходя в воду, он подцепляет рассерженного, всклокоченного и ревущего что-то мага сбоку, заводит меч назад, будто сейчас подбросит его в воздух и, когда тот ожидаемо уклоняется, выводит его с другой стороны. Холод прошибает несчастливца насквозь. Кайя распрямляется, как если бы отшатывался, как если бы откидывался на спинку стула в своем кабинете, когда никто не видит, а сзади него — рыцари, восхищённые, громкие, голосят: — Капитан! — Ловко вы его! — Господин Кайя, ты видел господина Кайю? — Это было потрясающе! Только вот сам Кайя не слышит их. Перед ним — Дилюк, не тот, который взашей вжимал его в стену, не тот, которого уже три года как никто не видел, а тот, который хлопал в ладоши, когда этот самый приём, только что им использованный, выученный у мастера Крепуса в детстве, у него здорово получался. У этого Дилюка глаза не заволочены белёсой пеленой усталости и скорби. У этого Дилюка волосы растрёпаны и улыбка на губах ещё не потерялась, не стала тенью. Этот Дилюк — тот, каким Кайя знал его всегда, всю свою жизнь. И этого Дилюка он лично уничтожил, убил, разорвал плоть, едва не скромсав в пепел и душу — Кайе хотелось верить, что она ещё жива, что теплится в нём, где-то в солнечном сплетении, под сердцем. Ему хотелось верить, что это не всё. Любая травма излечима. Ведь так? Но больше Кайя почему-то был уверен, тот Дилюк, который пропал на три года и до сих пор не появлялся — от одного взгляда на него он обжёгся бы. Тот Дилюк, который был сейчас перед ним, своим теплом, напротив — грел, не оставлял шрамов на ладонях, а ласково сжимал их в своих. Кайя почти уже тянет ладонь в этот дрожащий мираж, почти падает в омут лживого счастья — вот, только ухватись за протянутую детскую руку, и ты там, внутри своей маленькой иллюзии, зато бесповоротно и окончательно. Но его бессовестно из этого миража вырывают. Вытаскивают в реальность, заставляют дышать ровнее. — Капитан, вы в порядке? И кривая усмешка рвёт грудь на кусочки. Внутри где-то. — Конечно, — он оборачивается, раскинув руки. И этот жест, вообще-то, немного поддатый и пьяный обычно, сейчас — олицетворение победы. Всё до кончиков пальцев в нём сейчас — триумф и тихое ликование. — Вы были молодцом! И сумерки, лижущие им головы тревогой, кутающие холмы в ночное платье, на секунду отпускают, всеобщий смех резонирует в воздухе, давит на уши, и Кайя через боль подходит к осведомившемуся новобранцу, хлопает его по плечу и вновь ведёт их процессию за собой, все сами выстраиваются за ним, плетутся вереницей уставшего веселья, пропахшего кровью и потом. Кто-то отряхивает пыль, кто-то прочищает горло, хрипло кашляя, кто-то слепо идёт вслед за ним, молчаливый, вслушивается в говор товарищей. Их немного таких, отданных сегодня под его ответственность Джинн. Лошадей нет, Варка забрал их всех с собой, и без конного ржания над ухом всё ещё страннее и медленнее, время течёт невыносимо долго, песок ускользает сквозь пальцы, успевая прилипнуть. И он пробует свою иллюзию, ворочает её на языке и даже не кривится от горечи. Из тягот такой сдержанности его вырывают, однако, почти даже ласково: едва не у самых стен внутреннего Мондштадта на шею ему бросается Кли. Её волосы пахнут клубникой и чем-то ещё сладким, как детская пудра для лица, а одежда пропиталась гарью, в неё въелся порох, так что пепел на ней почти что видимый, и контраст этот в ней играет, кипит и создаёт её, в общем-то, вот такую. Звёздочку, в которой жизни и радости — настоящей, не его, напускной — было столько, сколько разве что в детях, тянущих на свету руки, и бывает. Кайя подхватывает девочку на руки, та сбивчиво что-то говорит и смеётся, и Кайя треплет её по волосам; жестом поднятой руки, даже не оборачиваясь, распускает своих людей, и рыцари рассыпаются вдоль по улице, их работа окончена, они проникают в улочки, заполняют тени и белые пятна-пропуски. Кайя привычно поднимается с Кли на руках в другую сторону, они окончательно разминаются с отрядом и проходят к штабу Ордо — не через главную площадь у статуи архонта, а в обход. Не потому, что Кайя избегает лишних встреч и очередных улыбок, таких изнуряющих, не только поэтому. Он искренне старается слушать Кли, потому что в её голосе столько задора и доверенности. Ведь наверняка то, что она сегодня вновь глушила рыбу на озере — секрет огромной важности, который она ему сбивчиво нашёптывает на ухо так беспечно. Кайя лишь усмехается, дёргая плечами. Сама наивность и простота. Он, как и всегда, обещает ей не рассказывать ничего Джинн, и входит в штаб. — Джинн, — салютует ей несуществующей фуражкой. — Кайя, — её взгляд на секунду отрывается от бумаг, задерживается на нём, на Кли, бесшумно сползающую с его рук. — Кли, привет. Её «привет» звучит так неофициально расслабленно, что напряженные плечи на миг сникают, опускаются. Но это лишь на миг. — Как твоя вылазка с новичками? — она интересуется из чистой вежливости, хотя искренне готова слушать. Но Кайя знает, что ей этого сейчас в меньшей степени хочется, она слишком устала. Как и ему не хочется говорить, пожалуй, по той же причине. — Отлично, и как раз поэтому мне нужна моя папка с отчётами. Внесу дополнения… Хоть в личном деле оставлю нашу неповторимую исполнительность. — Ты неисправим даже в работе, ты знаешь? — Джинн вдруг хмурится, но в голосе ее снисходительность. Она находит во внутренней тумбе стола его именную папку и передаёт ему. — Но это было неподражаемо, честно тебе говорю! — Будешь восхвалять себя дальше? — её усмешка добрая, такая уставшая. — Новичков, вообще-то, — Кайя разводит руками и дует губы, манерно выказывая обиду. — Ну, это хорошо, — смеётся в конце концов Джинн. Кли лезет куда-то в сторону подоконника, Кайя улавливает на периферии, и предупреждающе окликает её. Кли тут же прячет руки за спиной, будто что-то украла, и Кайя улыбается, вновь оборачиваясь к магистру. — Ну, мы пойдём, — Кайя удаляется также, как появляется. Кли трогает его за край жилетки, а Кайя спешит добавить прежде чем ретироваться: — Если что — зови. Джинн кивает ему, но Кайя уже не видит. Он обещал уложить Кли сегодня. Она любила иногда просто побыть рядом, рисовала разноцветными мелками что-то то ли символичное, то ли просто беспорядочное, показывала ему, иногда дарила, а он улыбался ей, тянул с преувеличенным восторгом что-то в духе: «невероя-атно красиво, Кли». А потом она засыпала над очередным рисунком — каким образом она в процессе умудрялась из-за стола спуститься на пол и заснуть прямо так, он каждый раз, однако, упускал. Собственно, в этом и заключалось всё его «укладывание». Девочка не знает, но он хранит все её рисунки в тумбе своего стола в кабинете в Ордо, как самый драгоценный подарок. Других ему и не делали, что уж там. А Кайе и не нужно было, когда уставал, стоило достать один лист, повести пальцами и крошка от восковых мелков под пальцами слегка смазывалась, вспоминался буднично тёплый вечер с ней и он успокаивался. Перебесился? спрашивал он себя, задушив раздражение. Возьми себя в руки, терпи и улыбайся, это не всё. Терпеть и улыбаться рядом с Кли было действительно легче, ей улыбаться хотелось. Хотелось быть кем-то сильным для Искорки вроде неё. Иногда, когда совсем не получалось сдержаться, рука нащупывал твёрдую рамку похороненную под рисунками Кли. В ней, фотография — Дилюк, он сам шестнадцати лет и Крепус, его руки на плечах сыновей. Кайя редко когда её рассматривал, ему хватало просто приложиться рукой к холодному стеклу, не глядя, чтобы забыться в работе окончательно — мысли из него тогда просто вышибало. Одним из обычно-необычных дней становится и сегодняшний. Кли почти не болтает по дороге и когда садится рисовать — тоже, а он впервые её почти и не слушает. Кли засыпает раньше обычного, хоть всё так же, на полу, сжимая в руке красный восковой мелок. Кайя переносит её на кровать, ходит из одного конца комнаты в другой и каждые три раза, как натыкается на одну и ту же стену, останавливается, смотрит на свои руки, что-то вспоминает, глядит в окно. За ним всполохи молний разрезают небо, пробитое громом. Запах палёной травы и духота, воздух спёртый, так что даже когда Кайя открывает окно свежесть не лижет горло холодом, только эфемерно повисает под потолком близкой влажностью. Всё как обычно. Всё как всегда, лишь затишье перед бурей — настоящее — дрожащая синь, — да шёпот стен. Кайя ждёт, пока вернётся Альбедо или пока Сахароза не забежит их проверить, что бывало чаще. Ждёт и дожидается, Сахароза действительно забегает внутрь, тихонько притворяет дверь, смущённо уводит взгляд, всё как обычно. Он молча кивает ей, она отвечает тем же. Дверь в комнату, где спит Кли, отворяется, Сахароза скользит внутрь, вновь кивая, но уже как бы прощаясь. Кайя ловит мерное дыхание девочки, слушает — три вдоха, три выдоха, — поднимает руку, когда Сахароза, поправляющая Кли одеяло, оборачивается к нему; быстро набрасывает на себя меховую накидку, оставленную в стороне до этого и так же тихо притворяет дверь за собой. На улице пустынно и почти уже сыро. Кайя втягивает в себя воздух жадно, порывисто, и выдыхает грузно, отравленно — едкий дым. Он неизбежно остаётся один посредь оживленной, обычно, улицы, цепляться за обрывки мыслей, ловить их за хвосты и пугаться, как те оборачиваются — страшный оскал искажает их лица. Всё как обычно. Он пускается догонять воспоминания, потом бегать от них же — размеренным шагом спускается к «Доле Ангелов», играя уверенность. И всё абсолютно, всё-как-обычно. Кайя загоняет себя в угол. Перед глазами размытый образ: черная тень отца тянет к нему руки, вкладывает в хрупкие ладони меч, и он не лежит в них, выпадает, а Кайя не успевает ни жаловаться, ни плакать, меч снова и снова заботливо вкладывают в руки, силой сгибая пальцы на рукояти. И Кайя цепляется, сжимает его, он устал, ему плохо и, он не помнит, почему, но ещё ему страшно. А потом чужие руки неожиданно резко теплеют и треплют по волосам, голос звучит не ожидаемо резко и глубоко, а мягко. Прядь, упавшая на лицо, вспыхивает огнём на солнце. Отца сменяет Крепус. И руки Кайи дрожат, но он старательно напрягает их, чтобы не было так заметно. А голос вьётся, сплетается с пением птиц, в хриплый детский смех переходит. И ровно три хлопка в ладоши, похвальных, его заставляют меч окончательно выронить. То ли всё так же, в туманной веренице собственных иллюзий, то ли наяву. Но лязг металла об асфальт уж слишком правдоподобный. Кислород становится губительно кислым, на языке его вкус горчит, в груди сдавливает лёгкие. Гром хлещет тучи нещадно. И Кайя замирает вот так, когда и впрямь видит его — силуэт растворяется, становится резче и обретает черты. Перед ним тот самый мальчик из его детских воспоминаний, перед ним Дилюк — стоит, чуть ниже по улице, беседует приглушённо с рыцарями, стоящими на страже сегодня, всё такой же, как раньше, разве только чуть более бледный, подтянувшийся и с отросшими волосами, подвязанными снизу. Вьющиеся пряди не лоснятся золотом, как когда-то, они распрямились и цвет их — погоревшее солнце, тонет в крови и пламени, но, в лунном свете — холодном. Он одет во всё чёрное, лишь перчатки, красные, выбиваются из общего мрака. И даже приподнятые уголки губ не делают его образ светлее, это совсем не похоже на улыбку, это совсем не похоже на его настоящую улыбку, на его прежнюю улыбку. Сейчас Дилюк — фамильяр вежливой сдержанности и строгих нравов. И Кайя не может сказать себе снова, что всё как обычно. Кончики пальцев покалывает, холод металла ещё не сошел с них, осознание того, как он раз за разом использовал что-то такое, чему научил его Крепус, на практике; того, что он использовал что-то такое, за что Дилюк вот так вот — как сейчас, поощряя какое-то действо в рассказе Лоуренса — хлопал в ладоши, ударяя в них ровно три раза, — вгоняло его в растерянность. Разве не это есть шпионаж? Разве не это есть то, что обернуло все вот так: они стоят в разных концах улицы, такие родные, такие чужие друг другу люди. И вдруг — Дилюк его замечает. Меч в который раз невыносимо громко лязгает об асфальт, неудержный трясущимися руками, неловко чиркает по сердцу разожжённою спичкой, оставляет рваный порез. Их взгляды пересекаются и Кайя — улыбается, и Дилюк — нечитаемость в неловком кивке перед рыцарями. И звенящая пустота между ними. Дилюк идёт в другую сторону, прямо к таверне, и Кайя туда идти сразу же передумывает. Сегодня он будет трезв, как стёклышко. Привычные, руки тянутся к верхним пуговицам рубашки неосознанно. Земля под ногами нетвёрдая, рыхлая, податливая к падениям. За собором кладбище непривычно мрачно и безмолвно. Куда жутче, чем на рассвете. Это единственный раз, когда Кайя сам не знает, зачем приходит к Крепусу. Это единственный раз, когда он застывает вот так, пробегает глазами по выгравированным на надгробии буквам, но мысли, изломанное сознание его не здесь. Это единственный раз, когда Кайя ничего не рассказывает, не приносит цветов и даже не извиняется. Воздух скрипит напряжением, небо трескается, разбивается и ливень обрушивается на землю, прибивает к ней пыль и все чувства. Это единственный раз, когда ухода Кайи отсюда кто-то так терпеливо дожидается, следит за ним и, сведя брови, растапливает лёд на могиле позже. Это единственный раз когда они оба ошибаются и желание избежать встречи едва к ней же и не приводит. Кайя его не замечает. И отныне они — безнадежно одинокие люди, за одиночеством друг друга теряющие, но наблюдающие. Молча, болезненно, долго. Их нет друг у друга, но есть незыблемая проницательность, какая была всегда, и странное, щемящее чувство напоследок — от взгляда на розы, заиндевелые. Дилюк поднимает глаза, смотрит в след Кайе сквозь налипшие на лицо волосы, с них капли вниз стекают прозрачными струйками, и каждая — живительная для цветков. Сегодня они, наконец, оттаяли впервые за три года. Цветам была милость обласкаться в языках пламени, да чернота на последок — сегодня им было позволено умереть. И только дождь слышит шелест рассыпающихся лепестков — реквием столкнувшимся одиночествам.