Иней на розовых лепестках

Come a little closer, then you'll see Heartbreaks, the heavy world's upon your shoulders Will we burn on or just smolder? Somehow, I know I'll find you there

© Cage the Elephant

***

Дни вновь устаканиваются, перестают дрожать в воспалённом мозгу перевёрнутой картинкой. Дилюк вписывается в обыденную, рутинную суету Кайи на удивление легко. По вечерам в таверне холодный взгляд на нём выжигает дыры, но Кайе уже не горячо, он научился на боль отшучиваться, усмехаться, махая рукой, он научился почти что не обжигаться. Внутри что-то сжимается теперь только фантомно, и то, наверно, остаточное. Кайя всегда незаметно оборачивался, но никогда не находил его глаза. А Дилюк слишком любил и ненавидел всех этих пьяниц Мондштадта одновременно. И из меркантильных, и из личных соображений. И в том, и в другом случае. Так, подменяя Чарльза всё чаще — в своё, конечно же, удовольствие, — он поручал ему лишний раз перепроверить заказы, поставки и вычеты, а сам всё ждал, когда же Кайя расколется. Молча наблюдать было, на самом деле, в той же мере невыносимо, в какой интересно. Отвратительно, думал Дилюк, кривя губы. Отвратительно одно это слово здесь так подходящее: «интересно». Это было неоднозначной недозависимостью. Всё его наплевательское отношение было легко сдуть, развеять, повести тыльной стороной ладони и стереть — это было настолько флёр, настолько ощутимое натяжение, что верил в его бездушность, наверное, и впрямь только один Кайя, на которого она и была направлена, но. Но. И Дилюк осекался. Ворох мыслей путался в измочалившийся клубок, и он мог только хмуриться ещё больше, да натирать до невозможного блеска бокалы с ещё большим усердием. Легче не ставить точку в предложениях на письме, так неужели в мыслях иначе? Однако, и правда, иначе. Когда сам не знаешь, куда ведёт дорожка собственных размышлений, это настораживает; заставляет вздрогнуть и немедленно отвлечься. Так он и делал. Дилюк не знал, что Кайя, паршивец, проворачивает с ним тоже самое; следит и цепко выуживает: морщинка между бровей вырисовывается, лицо бледно, хоть не болезненно, но солнце будто не видавши вовсе, и под глазами — лёгкий мазок усталости. Лицо Дилюка — маска столь прозрачная и незаметная, какой позавидовала бы любая дама средних лет, не внимающая, как правильно наносить пудру на щёки и нос, макияж всегда ярко выделялся именно этой неестественной маской, растушёванной сверху тональником. Ничего-то они не смыслили. Истинные актёры не носят грима. Разве прихорашиваются незнамо для кого: Дилюк в вечном трауре даже по прошествии трёх лет, всегда в черном, всегда в закрытом и мрачно контрастирующим с ним самим, Кайя — наоборот — единственный, наверное, человек, который, напяливая на себя огромное количество одежды, все равно был почти голым. Фальшиво открыт для всех. И что-то в них было — они не менялись ролями, но что-то друг у друга переняли. Защищаясь, отвечай тем же, учили их в детстве, обоих. Клин клином вышибают. Только вот неучёт — урок выучили оба. И даже слишком хорошо. Теперь они не защищались и не нападали — молча сторонились, бродя все время вокруг, да около, ненавязчиво, незаметно, тенью. Дилюк бросал презрительные взгляды, вместо вина отцеживал Кайе виноградный сок, а тот лишь улыбался в ответ уже заученно, и что за чёрт тянул его вечно за скулы, дёргая уголки губ, Дилюку было искренне любопытно. Как и то, почему тот так отчаянно хотел сломаться, рукам этого невидимого дьявола отдаваясь доверчиво. Так и жили: Кайя терял себя, Дилюк молча смотрел — себя-то он найти даже не пытался. Три года бродил по Тейвату, всё думал, может, что-то само к нему придет, в руки прыгнет, а он поймает. То, что он искал. Себя. Смысл. Ответы. На всё, всё, всё. Не нашёл. И сейчас Дилюк отравленным разумом соображать отказывался совершенно добровольно. В нём жила гордость неумеримая. В нём жил жаркий пыл, тлел уголёк гнева в костре ненависти, необъяснимой логически. Потому что все логические объяснения, все логические процессы в своем мозгу — вообще слово логика в этой ситуации — он умалял в значении, что-то себе там внушая, и не ставил ни во что, вновь возвращаясь к началу: легче просто не думать. Отвлечься, заработаться, засидеться до поздна; глотать не чай, почти кипяток, лишь бы обжечь горло и радоваться: мысли теперь заняты болью, не тем, о чём были раньше. А пока всё было так, он пропадал на винокурне, вновь уступив Чарльзу место за барной стойкой на неопределенный срок, а когда вернулся, Кайя полувисел на Розарии, придерживающей его за плечи, дрожащие от хриплого смеха. И было в этом немного от истерии. Или не немного. Дилюк скривился, проходя мимо. Только слабые люди не могут плакать, не так ли? А капитан — он уже успел узнать, но его это ровным счётом никак не тронуло, — кажется, напился вдрызг. О, Чарльз. О том, чтобы вместо вина налить Кайе виноградного сока, у него и мысли не проскальзывало. Кайя натужно сипел, говорил что-то с тихим придыханием, а потом опёрся на свои руки, вновь оказываясь больше за столешницей, чем на груди Розарии. Венти пьяно сверкал глазами, но следил за всем с совершенно трезвой серьёзностью. Будто это привычное дело, вот как он смотрел. Готовый подхватить, если что, или нерешающийся что-то спросить. Дилюк выуживал на лице барда тень глупой полуулыбки, но это так, скорее, такое же привычное, сломленное, как и у всех них тут. Они определенно друг друга стоили. Розария тихо вздохнула себе под нос, подлила Кайе ещё вина. Дилюк, оказавшись за барной стойкой, напротив — выхватил её. Розария уставилась на него не то просто с удивлением, не то с хмурой просьбой, почти с мольбой. Кайя приподнял голову, глядя пусто, бесцельно. Дилюк неосознанно напрягся. — Вам уже хватит, сэр Кайя. — О, — только и хмыкнул в ответ капитан. — Как жестоко. Дилюк фыркнул и что-то буркнул неслышно, отворачиваясь. Венти что-то промычал удручённо, Розария заломила руки, а Кайя склонил голову в бок, улыбаясь. Опять. Признаваться себе не хотелось, но Дилюк видел в своём поведении простой мотив: вывести Кайю на эмоции. На настоящие. В Кайе с каждым днём всё трескалось больше и громче, да по швам никак не расходилось. Материя из кожи, притянутой за прозрачные нити, была непрочной абсолютно и рвалась легко, ровно по краешку, хоть и медленно. Однако, латать себя Кайя даже не пытался, и стоило одной подковыристой, острой шутке, ситуации, какому-то человеку надавить на последние скрепляющие стежки, распороть — душа обнажится и вывернется наизнанку. Той стороной, которую изначально именно с целью упрятать зашили. Дилюк дивился только тому, как остальные были слепы. Кайя кряхтел, силясь не уснуть за барной стойкой, и Дилюк знал (ну, по крайней мере, думал, что знал), почему: он напивался так, чтобы завалившись в штаб-квартиру просто упасть без сил на кровать, встать по будильнику и не помнить ночных кошмаров. Должен ведь был научиться сам обходиться. Дилюка в такие моменты задумчивости о подобном что-то больно кололо под ребрами. Он помнил и знал достаточно — действительно достаточно, — чтобы сказать с уверенностью, что кошмары Кайи никуда не девались. Дилюк мотал головой и вновь натирал бокалы. Так и бегали друг от друга, в догонялки играли. По-взрослому, вроде, но правила те же, детские. И обида, хоть и большая, но тоже — детская. Дилюк никогда не умел отключать эмоции. Они шли в ход и действовали против него, Кайя… Идиот, если бы он сделал это чуть раньше или чуть позже, в другое время, в другом месте, при других обстоятельствах, если бы. Так много «если бы». Несбыточных оправданий себе было ничтожное множество, только любое из них, как не странно, неизбежно отбрасывалось. Ведь каждое воскресенье он находил на могиле отца всё ново обледеневшие, две ярко-алые розы. Каждое воскресенье оглядывался, выискивая тёмную фигуру среди могил. Сначала бесился, сжимал кулаки и едва сдерживался, чтобы не выпустить вновь феникса — какое он имел право? Потом смирился: подолгу хмурился, стараясь не смотреть и молча клал рядом пару таких же, но белых, роз. А потом шёл к кладбищу совершенно опустошенный, принимая то, что там увидит. И каждое чёртово воскресенье растапливал лёд всё дольше, будто Кайя совсем прекратил сдерживаться. Ну и придурок, думал Дилюк. Ходячее недоразумение. А сам поджимал губы и едва ли не дулся, совсем как ребёнок. Ещё через какое-то время Кайя начал с ним заговаривать, почти докучать ему. И, архонты, как же это было неумело. Имея поставленный уже голос капитана, Кайя говорил с ним всегда приглушённо, заискивал глухо и избегал ловить взгляд; говорил на самые отвлеченные темы и никогда того, что надо. Скользил словами, нырял по самое нутро и цеплялся за него тонкими пальцами. Кайя аккуратно подсовывал ему вверенную, очевидно, в Ордене, информацию. Едва не докладывал о всех неприятностях города. Только такой информацией распологают те, кто защищает, а не кого защищают. И доверяют её тоже. Дилюк сейчас, вроде как, должен относиться ко вторым. Если только Кайя не знал о… — Господин Полуночный герой, — шепчет однажды Кайя так тихо, что Дилюк думает: ему показалось. Кто-то на задних столиках обсуждал что-то с ним связанное совсем недавно, и Кайя, видимо, уловил это. Обернувшись, Дилюк видел только направленный ровно на себя лукавый взгляд. Хитрющий до безобразия. И ему стало тошно. Они всё друг о друге заново понимали и продолжали молчать. Оба. Немая клятва висела между ними. И по крайней мере её они точно не нарушат. Брови ползут к переносице, Дилюк вновь отворачивается, и Кайя хмыкает. — Я так и знал. Твой братишка Кайя как всегда оказался прав, мастер Дилюк, — хочется стереть с лица это выражение. Противно едкое, ненастоящее. — Не завирайтесь, сэр Кайя, — Слишком много на себя Кайя берёт, однако. Дилюк совсем тихо добавляет: — И ты мне не братишка. Их переходы с формального на неформальный, с услужливо уважительного на вежливо простой, с тихих препирательств на слаженное и неозвученное — то, что Кайя усердно выстраивает, а Дилюк обрывает. Пока не завязывается интрижка с Дотторе, не проходит мимо них обоих история о проклятых детях и чёрном огне, не начинаются всеобщие веселья и празднования вместе с неприятностями у Ордо. И пока Кайя с этими неприятностями не начинает заявляться в таверну не по расписанию часто. Он расположил к себе информацией вновь — неожиданно, скоро и раньше всех. Как и всегда, проницательный, наблюдательный, догадливый. Впрочем, Дилюк не плеснул ему за это вина. — Мы закрываемся, приходите завтра. — Я, наконец, нашел интересную информацию, а тебе даже не любопытно послушать? Дилюка передёргивает. — Меня это не касается. — Конечно. Зато касается Глаза Порчи. Дилюка передёргивает ещё больше, да такой судорогой, что руки сводит, и он всё же хватается за бокал, дабы себя на выдать, но не изменяет принципам. Виноградный сок едва не выплёскивается через край, когда он громко отставляет бокал на стойку. Кайя победно ухмыляется и проходит к ней. Дилюк слушает его, не оборачиваясь, сам для себя неожиданно, ровно вклинивается в его монолог, всё переходит в диалог и обсуждение проблемы. Очевидной, но для этих непутёвых Ордо Фавониус, наверняка нерешаемой. — Эх, что же нам делать, мастер Дилюк, — тянет Кайя манерно, выжидающе. — Отдать долг, — отвечает Дилюк и в этот момент он не имеет в виду Фатуи, о которых зашла речь в последнюю очередь, в этот момент он имеет в виду себя, Кайю, их вместе. И оправдывает ожидания как свои, так чужие абсолютно. И что-то в этом Дилюка практически забавляет, раззадоривает. Когда они сражаются бок о бок, и никто об этом не догадывается. Жаль, ему никаких почестей, несмотря на свою жертву — оставленную маску и Глаз Порчи, как подарок Дотторе, разве назойливое жужжание братца над ухом в таверне. Но в следующий раз Кайя приходит в таверну вовсе не за выпивкой. Он гордо ставит перед ним абсолютно безвкусную, непонятно вообще откуда такую разноцветную взявшуюся вазу, и заявляет ему, мол, вот, тебе. И Дилюк искренне уверен: над ним глумятся. До тех пор, пока Кайя вновь не намекает, не сообщает вскользь — подтекст в его словах едва читается между строк: «внутри». И Дилюк аккуратно заглядывает внутрь вазы, а в ней — то, что он в порыве злости швырнул в лицо Варке, отрекаясь от Ордена, его Глаз Бога. Кто Кайе его так просто отдал и как он вообще изловчился Дилюк не спрашивает, но разрешает себе кивнуть ему благосклонно, благодарно, пока никто не видит. Губы едва заметно шевелятся: «спасибо». А в следующее воскресенье Дилюк не обнаруживает заледенелого надгробия. Он обнаруживает Кайю, склонившегося над ним, и совершенно для себя резко осознаёт, почему: сегодня тот самый день. День его рождения. И день, когда они, наконец, поворачиваются друг к другу лицом, стоят рядом и не чувствуют ничего совершенно.