Грешник

Погода была премерзкая. Тусклый свет городских фонарей слабо освещал мокрые улицы и серые фасады магазинов и таверн. Чем дальше от центра, тем убогость и нищета города становилась заметнее. Дома здесь были маленькими, грязными и бедными – обычный облик района, где жили, вернее, доживали свой век алкоголики и опустившиеся проститутки. Даже на лучших улочках, где на каждом шагу попадались развесёлые девицы, было холодно, сыро и безлюдно. Зато на окраинах, куда забредали местные жители, совсем не чувствовалась непогода – здесь было шумно, играла музыка и горели разноцветные огни. Именно туда сейчас держал свой путь Геральт, шагая по мокрой вечерней улице в мятой накидке. Он без особого интереса поглядывал по сторонам, зная, что сбежавшего барда он быстрее услышит, чем увидит. Но, уловив нотки красного перца, летнего полудня, раскалённого песка и крови, мужчина резко обернулся и схватил нежданного попутчика за ворот замшевого кафтана. – Я, кажется, говорил не ходить за мной? Марш обратно! – Никуда я не пойду! Этот кретин забрал мою лютню! Зараза, пусти меня, рубашку помнёшь! – завопил парень, безуспешно пытаясь вырваться. – Пусти! – Иди. Домой, – раздражённо процедил Геральт и прописал ему лёгкий щелбан. – Бестолочь. Кто за остальными будет следить? Вдруг Похоть опять что-нибудь выдумает? Или Зависть снова поссорится с Унынием? Я думал, что хотя бы ты в своём уме. – Послушай-ка, дружочек, я, между прочим, тоже считал тебя благоразумным, пока ты не кинул меня одного на горе! А ты даже не извинился нормально! Так что, будь добр, заткнись и дай мне отвесить этому олуху хорошего пинка! Пока я не отвесил пинка тебе! – Гнев, не обижайся, конечно, но твои кулаки по силе сравнимы разве что с ударом подушки. Так что никто никого бить не будет. К тому же, я извинялся уже множество раз. – Похоти расскажи о том, как ты извинялся! Мне кажется, он единственный, кто остался доволен! В голове Геральта будто в момент что-то щёлкнуло. Он отпустил дублет, провёл руками по чужим плечам и тихо произнёс: – Гнев, пожалуйста, сейчас не время выяснять отношения. Мне правда очень жаль, что события тех лет до сих пор терзают тебя. Но я изменился с того момента. И Лютик об этом знает, я ни на секунду не даю ему в этом засомневаться. Прошу тебя, иди домой и оставайся там, с остальными, в безопасности. – Не много ты думал о моей безопасности раньше! И вообще, иногда ты ведёшь крайне эгоистично! К тому же у тебя... Договорить Гнев не успел. Ему в спину на всех парах влетела какая-то незнакомка, чуть ли не сбив его с ног. В следующий момент она отряхнула свой застиранный фартук и пролепетала: – Ой, простите великодушно, я совсем не смотрю на дорогу! Так ждала выступления барда Лютика, так ждала! Его поймать не так-то просто с моей работой! – Барда Лютика? – переспросил Геральт и машинально схватил Гнев за руку, чтоб тот не думал поворачиваться к девушке лицом. – А вы знаете ещё кого-то столь талантливого в наших краях? – она вскинула бровь и скромно хихикнула. – Прошу простить, кажется, выступление уже началось! И девица, поправив корсет, исчезла за ближайшим поворотом. – Какая прелестная особа. Гордыне повезло с аудиторией, не правда ли? – Знаю я такую «аудиторию», Геральт. Либо в карман стремятся залезть, либо в постель. Никакого интереса к духовной стороне личности. Но Гордыня купаться готов в таких медовых высказываниях, это точно. Именно поэтому я и должен забрать у него инструмент. Это дело принципа и я не уступлю. Песни должны быть для души, а не для тщеславия, пойми же меня! В этих словах Геральт услышал не просто капризные требования, а голос его родного барда, что когда-то слово в слово говорил ему те же изречения. Лютик действительно жил собственным творчеством и редко позволял себе забыться в высокомерии. Так что ведьмаку не оставалось ничего, кроме как вздохнуть, снять плащ и накинуть его на хрупкие плечи. – Ладно. Я понял, что отпускать тебя одного домой бессмысленно, ты скорее встрянешь в проблемы, чем спокойно дойдёшь. В таком случае, – он аккуратно накрыл чужую макушку капюшоном, – прошу никуда от меня не отходить, чтоб я мог защитить тебя, если это понадобится. Не показывай лицо, не высовывайся, никуда не влезай. И, ради всего святого, ничего не вякай. А теперь пойдём, пора заканчивать концерт. Кабак был маленький, облезлый, но какой-то на редкость уютный. Он был залит светом и, казалось, заполнен людьми до отказа, под тридцать человек в зале. Веселье было в самом разгаре, а между столиками то и дело скакал менестрель в пёстром фиолетовом дублете, напевая различные лимерики. Музыкант держал в руке небольшую лютню, украшенную диковинной резьбой, и пальцы его нежно перебирали струны. – Дамы и господа! Любезная публика! – он снял шляпу и бросил её в центр зала. – Не откажите вашему барду в бокале вина и паре-тройке чеканных монет!

Мои глаза сделаны из зимы, а эти руки, Что я держу, - кожа да кости, Наши простыни сброшены, а еда остыла. Я знаю тебя, я знаю тебя так давно.

– Геральт, гляди, вон он! – Гнев схватил мужчину за рукав и со всей силы дёрнул. – Зараза, он спёр лучший мой костюм! Ну естественно! Сиськи Мелитэле, а что этот кретин поёт? Вот он сейчас получит... – Тише ты. Жди. Он допоёт и пойдёт трясти шляпу. Потом закажет пинту эля и выйдет подышать, так всегда происходит. К тому же, эта песня, кажется... новая? Почему Лютик раньше мне её не пел? – Да какая к херам разница?! Она личная, он не должен её исполнять на публике, пусти! Эй, Гордыня, ёб твою мать..! Но выступающий совсем не слышал недовольные крики где-то у входа, барда больше заботила толпа, что яро усыпала его аплодисментами. Он сделал проходку по залу, а затем уселся на ближайший столик в окружении девиц, не прекращая при этом выводить слова песни:

Помолитесь за меня, дети, помолитесь за то, что я-я-я-я сделал. Я буду преследовать каждую морщинку на твоей коже, Помолитесь за меня, я буду бежать, пока не начну понимать, Что святые на самом деле имеют в виду, говоря о грехе. Помолитесь за меня, потому что я не буду молиться за вас.

Геральт слушал и вдруг неожиданно для себя подумал, что никогда прежде не видел в жизни такого выступления, такого чистого отчаяния в голосе и такой особой неподдельной грусти в глазах. Хоть Гордыня и продолжал выступать с искренней улыбкой. Что сказать, Лютик был прекрасным лицедеем и очень редко показывал истинные эмоции на публике. Он мог в момент заставить свой голос дрожать, если этого требовала какая-то баллада, а мог весело исполнять частушки даже когда сердце разрывалось от печали. Его бард был невероятно талантлив и Геральт это знал. Но он знал и другое – никакой талант не выдержит вечного притворства, поэтому было важно служить для Лютика чем-то вроде психологической подпорки, чтобы он не чувствовал себя уязвимым. – Спасибо! Спасибо, вы прекрасные слушатели! – Гордыня с удовольствием встретил очередную волну аплодисментов, откланялся и действительно отошёл в сторону бара. Он важно пересчитал заработанные деньги и, довольно улыбнувшись, заказал себе выпить. К нему то и дело подсаживались разные девушки, шептали что-то и почти сразу уходили, по всей видимости, не получив желаемого. – Ты готов? – ведьмак слегка толкнул Гнев в плечо и указал на выход. – Идём. Он сейчас выйдет. Геральт оказался прав. Аромат подсолнухов, грушевого сидра, звёздного неба и дорогих мехов не заставил себя долго ждать. Гордыня выскользнул на улицу, мурлыча под нос очередную песенку, но тут же был прибит к стене железной хваткой ведьмачьих рук. – Зараза, ты вообще головой своей соображаешь? – мужчина был зол, однако пытался разговаривать спокойно, ведь на него смотрели перепуганные лазурные глаза. Его глаза. – Тебя кто из дома выпускал? Совсем рехнулся? – Г-Г-Геральт... Хе-хе... Ты чего здесь? – казалось, Гордыню настолько застала врасплох эта встреча, что он на время потерял связь с реальностью и пропускал все вопросы мимо ушей. Но, увидя, что по его душу подоспел и его сородич, быстро пришёл с себя. – Гнев? А ты почему не дома? Хотя я понял, вы пришли послушать то, как играет неогранённый алмаз? Право же, вам не стоило преодолевать столь длинный путь, я мог бы сыграть вам и так. – Нет, ну он издевается над нами! Где моя лютня, изверг?! Куда ты её дел? Отвечай немедленно, пока я тебе по лицу не съездил! – Во-первых, это моя лютня. А во-вторых, – он слегка похлопал Гнев по щеке и улыбнулся, – это называется «пустые угрозы», моя фишка, кстати... Зачем тебе инструмент? Ты же играешь хуже Вальдо Маркса. Кроме того, моё выступление ещё не завершилось. – Курвин сын! Да ты...! – Тише, Гнев, – Геральт прикрыл его рот ладонью и перевёл взгляд на Гордыню. – Мне нужна лютня. Лютик давно хотел приобщить меня к творчеству, поэтому я попросил Гнев отвести меня сюда. Ведь кто в этом городе столь же блистательный мастер, как не ты? Лучшего учителя мне не найти. Кажется, грубая лесть сработала как нельзя лучше и Гордыня буквально засветился от энтузиазма и восторга. – Дорогой! Ты обратился по адресу! – воскликнул он. – Ты станешь величайшим из музыкантов! После меня, разумеется. Ох, как было бы чудно выступать вдвоём! Я бы перестал волноваться за тебя всякий раз, когда ты уходишь на охоту! Жди здесь, я сейчас принесу лютню, она осталась в зале. – Ну уж нет, прохиндей! – осклабился Гнев, снимая с того дублет и протягивая свой кафтан. – Ты же слиняешь при первой возможности! Я сам схожу и мы пойдём домой. У тебя слишком длинный язык, Гордыня, и я советую тебе следить за ним более тщательно. А лучше вообще забудь о своих амбициях и помалкивай в тряпочку. Не дожидаясь ответа, он развернулся и скрылся за дверью кабака. Геральт облегчённо вздохнул и уселся на краешек лавки у стены. Город постепенно засыпал, и это успокаивало тем, что теперь мужчине больше не надо искать любую возможность проскользнуть незамеченным мимо местных жителей, ведя за собой двух Лютиков. Мрачно ухмыльнувшись, он отвернулся и уставился на мутно-зелёную стену кабака. Минуты через две Геральт услышал, как из двери вылетел какой-то пьянчуга, что-то невнятно прокричал и, закатив рукава, вернулся в заведение. Раздался матерный ор Гнева, после чего ведьмак понял, что отпускать его одного было очень плохой идеей.

***

В кабаке воняло луком, потом и кислым пивом. Люди вокруг привычно жрали, пили и матерились в ожидании продолжения развлечения, которое им до этого любезно предоставлял неугомонный бард. Глядя на пьяных завсегдатаев, Гнев думал о том, что такая же убогость, только в ещё более тусклой и серой окраске, присуща и всему Континенту – по крайней мере, большинству его людей. Ему хотелось поскорее забрать инструмент и унести ноги, чтобы не слышать всей этой мерзости. Найти место Гордыни не составило особого труда – вокруг сидело три-четыре девушки, и каждый раз, когда Гнев смотрел на них, они начинали хихикать и прикрываться ладошками, словно от стыда. Чехол с лютней стоял как раз у их ног, у самого края стола. Гнев подхватил футляр, повесил его на плечо, кивнул на прощание девушкам и собирался было возвращаться во двор, как ощутил на своём плече чью-то тяжёлую руку. – Неужели певчая птичка уже нас покидает? Бард обернулся и в нос ему ударил резкий аромат перегара. Он брезгливо дёрнулся и поймал на себе недовольный взгляд мужика лет сорока. Это был могучий широкоплечий детина с бородой почти до пояса – на нём был кафтан из коричневой кожи, штаны из домотканого сукна, стоптанные сапоги и грубая козья шапка. Одним словом, он являл собой классический образ беспутного вояки, не один раз побывавшего в походах, и с которым лучше было не связываться. – Верно, у певчей птички появились неотложные дела, – процедил Гнев сквозь зубы, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки. Выходило откровенно плохо, а незнакомец продолжал крепко сжимать его плечо. Гнев начал потихоньку закипать и, выдернув руку, направился к выходу, но мужик перехватил его за воротник и сипло спросил: – По-твоему, пары песен за вечер достаточно? Мне казалось я и мои товарищи кинули тебе монет, что хватило бы и на дюжину. – Ну так а чьи это проблемы, мужик? У меня никогда не было ценника и каждый платил столько, сколько мог и хотел. Или не платил вовсе. Если не устраивает такой расклад – пиши и играй себе песни сам. Если ума и фантазии хватит. В чём я сомневаюсь. Последнюю фразу Гнев произнёс с нескрываемым презрением. Эти слова явно разозлили незнакомца, и он попытался ударить парня в живот, но промахнулся. Тот перехватил его руку и, резко вывернув, нажал ему на локтевой сгиб, отчего мужик охнул от боли и отпустил чужой воротник. Гнев опять повернулся к выходу, но вояка не сдавался и, разбежавшись, резко пихнул его в спину. Бард, отлетев вперёд, врезался в дверцу серванта, уронил лютню и зашипел от боли. Голова звенела от удара, а перед глазами колыхалась красная пелена, которая мешала видеть. Но кое-как он смог разглядеть, что стало с инструментом – чехол раскрылся, гриф был надломлен, а некоторые струны торчали из него как сухие прутики. Это стало последней каплей в чане его терпения: ещё не отдышавшись после падения, он пнул подонка в солнечное сплетение, отчего тот согнулся вдвое, а следом выпихнул его во двор. – Ты что натворил, козлина?! Ты вообще догадываешься, что этот инструмент стоит дороже твоей ебучей жизни? – задыхаясь от возмущения, выговорил Гнев. – Паскуда! Ты хоть раз в своей жизни создал что-нибудь, а, говна кусок?! Ты, сука, землю жрать будешь сейчас, понял?! В ответ на это мужик лишь неразборчиво что-то пробурчал и, закатив рукава, грозно двинулся на барда. Впрочем, он не успел сделать и нескольких шагов, а замахнувшийся кулак молниеносно перехватила рука Геральта прямо перед носом у Гнева: он ловко выкрутил вояке запястье, после чего повернулся к остальным – надо полагать, чтобы полюбоваться их реакцией. – Какого чёрта тут происходит? – прошипел он и с силой отвёл кулак назад. – Вы чего это, люди, совсем обнаглели? Что, думаете, коль вы пару раз на поле боя кому-то морду набили, так теперь можно всё, да? Извинись перед музыкантом немедленно, сукин сын. – И за лютню заплати! – вмешался бард и, увидев вопросительный взгляд жёлтых глаз, поднял инструмент. – Сломал, гад. – Будет мне ещё тут ведьмачья подстилка указывать! – Ах ты...! Да ты...! У Гнева от негодования даже слов не нашлось – он бессильно опустил чехол на пол и закрыл раскрасневшееся лицо руками. Зато Геральт знал, как на такие высказывания реагировать. Коротко размахнувшись, он залепил вояке звонкую плюху прямо по уху, отчего тот повалился на пол. Зрители загудели, раздались смешки, а ведьмак наклонился над мужиком, упирая локоть тому между лопаток и проговорил: – Сейчас ты, сука, станешь моей подстилкой, если сию же секунду не извинишься перед бардом. Проявляй уважение к тому, кто, не смотря на исходящую от тебя вонь, продолжает развлекать твою тушу чуть ли не каждый вечер. Это касается всех! – Толпа одобрительно зашумела, а Геральт перевёл взгляд на мужиков, замерших у крайнего столика, что явно знали лежащего. – Я повторяю для особо тупых. Ещё одна малейшая жалоба на кого-либо из сидящих здесь, и вы все будете ночевать окунувшись своими пустыми репами в ночные горшки. Я ясно выразился? Не слышу извинений. – Простите, мастер Лютик, – пробормотал мужичок. – Я не хотел оскорбить вас. С кем не бывает? Я заплачу за этот скандал – это просто недоразумение. Поверьте, я не сделаю ничего подобного больше. Простите… – он встал на ноги, протянул Гневу небольшой, но увесистый кошель и затрусил на выход из кабака. Его собутыльники – крепкие бородатые мужики – пошептались друг с другом и тоже исчезли, только один из них подошёл к барду и что-то прошептал ему на ухо, но тот лишь отрицательно покачал головой. Толпа постепенно успокаивалась, и тогда Геральт, схватив Гнев за запястье, молча вывел его на двор, где их ожидал укутанный в плащ Гордыня. Уже на улице мужчина спросил: – Ты в порядке? Цел? Ничего не болит? – Я-то в порядке, но ты видел во что превратилась моя лютня?! – Ха, выглядишь ты не слишком целым! – влез Гордыня и потрепал того по голове. – Так не смотри на меня! И вообще, это из-за тебя всё! Если бы ты не убежал тешить своё самолюбие, то всё было бы нормально! – Тише, Гнев, успокойся, – Геральт притянул его к себе и стал нежно гладить по голове. – Хочешь, я отнесу лютню в ремонт? Или куплю новую, если не выйдет починить эту? Только скажи. Чего же ты дрожишь так? Тот мужик на выходе сказал тебе что-то обидное? Гнев молча покачал головой, поёживаясь от каждого звука. Гордыня тоже молчал. Прошло совсем немного времени, и ведьмак услышал тихий всхлип. – Эй, чего ты? Это же всего лишь деревяшка, – Гордыня похлопал Гнев по плечу и улыбнулся. – Зато смотри, благодаря моему несравненному таланту у тебя выйдет заполучить новую лютню! У нашей всё равно вся дека была пошарпана! Ну! Разве не здорово? Чтоб ты без меня делал? – Заткнись, ради всего святого, – рукавом мужчина бережно вытер Гневу слёзы и взял его за руку. – Пошли домой. – Нет, Геральт, не пойду я, – ровным голосом ответил менестрель и улыбнулся краешком губ. – Пришёл мой черёд. Так что спасибо тебе за всё. Постарайся не злить Лютика, когда он вернётся. И, прошу тебя, не затягивай с его возвращением. Я же вижу, как тебе без него плохо, – он повернулся и недовольно посмотрел на Гордыню. – А с тобой, зараза, мы скоро увидимся. Аромат красного перца начал постепенно превращаться в сладкий запах свежих коричных булочек, что так любил Лютик. За спиной Геральта раздался тихий свист, словно рядом с ним пролетел ветерок. Но мужчина даже не обернулся, зачарованно глядя в постепенно растворяющиеся в ночной темноте глаза Гнева. Тот разжал его ладонь, со вздохом опустил голову, и исчез. В ведьмачьей руке остался лежать небольшой кошель с деньгами на починку лютни. – Ого, так вот как это происходит, – Гордыня вздрогнул и виновато посмотрел на Геральта, всё ещё стоявшего неподвижно. – Я тоже так красиво уйду? Хотя, нет, не отвечай! Конечно же я уйду намного лучше! Как думаешь, какой дублет мне больше подойдёт? Золотой или серебристый? Или, может, стоит одеться менее торжественно? По-моему, я видел в гардеробе прелестный такой кожаный жилет с золотыми пуговицами... Они отлично будут сочетаться с цветом моих глаз, не так ли? – он театрально вздохнул. – Боги, как тягостны мои душевные терзания! Ну же, Геральт, чего ты молчишь? Ведьмак поднял глаза на тараторящего Гордыню и улыбнулся краешком губ. Да, таким был его Лютик: лёгким, беззаботным, взбалмошным и витающим в облаках. Он был удивителен в своей непохожести на остальных людей. Вот именно поэтому этот юноша так много значил для Геральта. Он походил на сказку, каждый раз удивляющую неожиданным поворотом сюжета. Мужчина чувствовал это всем сердцем и понимал, что всякий раз оно делает его счастливым. Лютика надо было вернуть. – Эй! Ты вообще слушаешь меня? – перед его глазами вновь возникло недовольное лицо Гордыни, когда они уже почти подошли к дому. – Я же говорю, не молчи! Мне нужен твой совет! Что надеть? – Какая разница? – пожал плечами Геральт. – Не факт, что ты уйдёшь следующим. – В смысле «не факт»? Ты шутишь? Я не собираюсь оставаться в этом свинарнике ни дня больше! Я и так сделал этому городу огромное одолжение, устроив концерт сегодня! Только попробуй сказать, что я не заслужил отдыха и покоя! Да если бы не я...! – Ладно, чего ты от меня хочешь? – сдался ведьмак. – Это не я вас забираю, вы сами уходите. По своему желанию. Тебе вот, например, нужно хотя бы на секунду перестать восхвалять самого себя и обратить внимание на кого-то ещё. Есть ли в твоём окружении кто-то, кого бы ты мог от чистого сердца похвалить? Как насчёт того музыканта из... Цидариса? Как его? Вельдо... Вильдо? – Вальдо?! Ты хочешь, чтоб я похвалил этого жалкого таракашку? Да я же в сотни раз талантливее него! К тому же он еле языком ворочает! Единственное, за что я могу его похвалить – никчёмность музыки, которую он пишет! Да, точно, он самая большая бездарность на свете! Ха! – Когда ты успел стать таким противным? Я никогда не замечал за Лютиком такого поведения. – А я и не противен! Я в высшей степени порядочен. И я его не критикую, а высмеиваю. Это разные вещи! – Хорошо, к чёрту Вальдо. А про что была та песня, что ты пел в кабаке? Если не секрет, конечно. Гнев был в ярости, когда её услышал. – О молитве? Хм... Что ж, подумай сам. Я редко пишу песни о ком-то, кроме тебя. И мужчина действительно задумался. Почти всё творчество Лютика, так или иначе, было связано с ним: музыка, тексты, даже афоризмы – всё было написано ради или для него. Но где-то в глубине души он думал, что музыкант просто использует его в качестве прообраза для собственных творений – разве нет? Но отчего тогда они были так наполнены любовью? До этого момента Геральт как-то не размышлял на эту тему. Просто поэзия Лютика была либо, как правило, полной противоположностью их собственной жизни, либо сильно преувеличивала прожитые ими события. Ну и их статус пары был явно не лишней монеткой в этой копилке. Ведь проще всего писать о том, кто всегда рядом, что бы ни произошло, не так ли? – Я мало что помню из той песни, – сказал он. – Но мотив был не самым весёлым. – Да, порой ты бываешь той ещё лошадиной задницей, Геральт, – рассмеялся Гордыня и хлопнул его по плечу. – Зато какие же песни выходят! – Так, значит, я для тебя служу вдохновением? Это был риторический вопрос. Бесспорно, Геральт прекрасно знал на него ответ, просто пытался прощупать почву. Не промахнулся. – Ну разумеется. Ты для меня воздух, по которому я летаю и море, в котором я тону. Но, главное, ты… ты… – юноша задумался, подбирая слово. – Ты моё сердце, моя душа. Знаешь, когда я смотрю на тебя, у меня внутри словно что-то зажигается. И я совершенно точно знаю, как буду жить дальше, каким будет мой завтрашний день. А когда ты… Ну, когда ты исчезаешь… Да, тогда сразу всё кончается. А потом, когда я снова тебя вижу, чувствую какое-то странное облегчение. Это помогает мне сочинять. Твои рассказы, наши странствия, любовь и ссоры – всё это наполняет мои песни смыслом. Так что да, ты – моя самая главная муза. Казалось бы, Гордыня сейчас сказал что-то из того, в чём бы ни за что не признался, но ничего не менялось. Геральт продолжал ощущать стойкий аромат грушевого сидра. Что-то пошло не так. Где-то в его потоке мыслей забрезжило понимание, что все слова, слетающие с чужих губ, не несут с собой настоящей ясности и полноты чувств, а остаются просто словами, лишёнными всякого смысла. И если ты хочешь понять, что чувствует сидящий рядом поэт, нужно разговаривать с ним таким же образом, только не стесняться говорить то, что думаешь на самом деле. – Знаешь, – Геральт присел на небольшую скамью у дома и взглянул на ночное небо, – когда я впервые увидел Лютика, мне показалось, что он принесёт мне огромное количество проблем. Но я был не прав. Он был первым, кто дал мне то, о чём я и мечтать не смел, – самого себя. До остатка. Без лишних слов. Только он один понимал, что я хочу сказать, даже когда мне совершенно не хотелось ничего говорить. И я стремился давать ему всё это в ответ. Не знаю, счастлив ли он на самом деле. Я ведь, всё-таки, не человек. – А кто же? – спросил Гордыня, усаживаясь рядом. – Не утопец же. И не мантикора. А если назовёшь себя мутантом – стукну тебя остатками своей лютни. Ты – мой защитник, мой друг, мой спутник и любовник. Скажи, разве стал бы я, величайший музыкант Континента, водиться с кем-то, кто ничего из себя не представляет? Ха, если бы это было так – моим мужиком был бы Вальдо! Или даже какая-нибудь деревенщина. Клянусь, в мире нет человека, которого бы я уважал и любил больше тебя! Мне дорог каждый твой шрам, каждый твой вдох, каждый волосок на твоём теле. Ибо ты – всё, что у меня есть. Ты – самый лучший! Гордыня опустил голову ему на плечо и закрыл глаза. На небе яркими искрами сверкали звёзды, а с юга до них доносился еле слышный шум прибоя. Грушевый сидр мало-помалу сменялся нежной ванилью, отчего юноша прошептал: – Кажется, вот и мой уход. Не гляди мне вслед. Смотри на созвездия, я помашу тебе рукой оттуда. Тяжесть от чужой щеки пропала с плеча, а сладкий аромат, казалось, залил собою всю их крошечную улицу. Время словно остановилось – кроме мерного рокота моря, не было больше ничего. Геральт вновь поднял глаза на небесную синь, откуда на него смотрела новая яркая звёздочка.