Возвращение из лабиринта

      За поворотом мир меняется. Будто и не в лабиринте оказываешься, а где-то в свободном пространстве. Солнце светит, трава под ногами мягкая и пахнет луговыми цветами. Ты щуришься, стараясь понять, где реальность, а где иллюзии, щипаешь себя за руку.       Девочка, читающая на траве, морщится.       --Это все реально ровно на столько, насколько ты позволяешь этому быть настоящим. Как, впрочем, и все в жизни.       Она даже не поднимает голову от книжки, пока не дочитывает страницу, не вкладывает туда закладку и только тогда смотрит на тебя.       --Привет,--произносишь ты.--Как я здесь оказалась?       --Также, как и я: захотела. Или всегда здесь была. Или никогда не была. Или еще будешь. Или никогда не будешь. Я же говорю, решаешь только ты сама. Ты же знаешь, что время выходит за понятие линейности, поэтому не ограничивай его своим кругозором. И самое главное, не усложняй. А ведь самый простой ответ, самый верный.       Ты вздыхаешь, слишком хорошо знаешь этот взгляд зеленых глаз напротив. Ее никогда не переспоришь, с ней бесполезно тягаться в остроумии, ты ей слово--а в ответ десять, да еще с цитатами других людей. С ней слишком сложно совладать взрослым, которые не знают, что сказать и боятся показаться глупыми, поэтому ты сдаешься.       --Хорошо. Начнем сначала,--садишься рядом.-- Как твои дела?       Она, которая уже подготовилась спорить, замирает, не ожидала, что ты окажешься умнее, улыбается одними губами.       -- Как всегда хорошо, ты же знаешь. Лоб вон уже почти зарос,--проводит кончиками пальцев по еле заметному шраму на голове.       Тоненькая ниточка и бугорок. Оно останется на всю жизнь, тебе ли не знать.       --Так и не сказала родителям за что получила камнем в лоб?       Пожимает плечами.       -- Зачем им знать, что всегда делают с ведьмами,--пытается шутить.--И от кого шишку качелью заработала тоже не сказала.       --Про это скажешь через лет двадцать,--срывается с губ.--А вот про это никогда и никому,--рука сама тянется ко лбу.       На детской голове выглядит, конечно, более внушительно. Тогда особо и знать было невозможно, что от одного удара камнем, который почти попадает в висок, всего то пару сантиметров влево, столько крови. И что они только тогда испугались, когда стало понятно, что останавливать камни в воздухе ведьмы умеют только в книгах. В реальности они зажимают ладонью лоб, пока капли не просачиваются сквозь пальцы и не капают на траву.       Красное на зеленом.       Кровь у маленьких ведьм такого же цвета, как у всех людей.       Как у всех маленьких девочек.       Только девочки при этом рыдают, а эта просто уходит, стараясь не шататься в свой подъезд, пока все молчат. Она чувствует, что остальные дети боятся. Одно дело дразнить, незаметно толкать с бордюра или травить, рассказывая, что там, под волосами не шрам от рождения, а лишай, который надо прятать ото всех. То, что произошло сегодня, перешло какие-то границы, которые нельзя нарушать. Это понимают все, даже те, кто камни не кидал. Они боятся наказания. Знают, как взрослые отреагируют на такие игры, поэтому расходятся по домам как можно быстрее. --Это было случайно,--говорит каждый сам себе.       Когда назавтра она выходит на улицу с пластырем на лбу, то тоже повторяет эту фразу.       --Я сказала, что это случайно, но я больше не буду врать ради вас. Потому что я никогда не буду врать.       Они кивают.       -- А ещё ты не плачешь.       -- Да, потому что это может меня убить.       Даже рассказывать тут не хочется, как пару лет назад после больничной комы врач сидел перед ней на стуле и серьезно говорил:       -- Тебе нельзя плакать и расстраиваться, иначе ты умрёшь.       И в этих словах было все правильно, но безумно страшно. И самое главное, в этом была правда. Сколько раз после рыданий она оказывалась в палате под капельницами, сколько раз покорно протягивала руки медсестре со словами: тетя, почему ты меня так не любишь?       И в этих словах тоже было все. Если тебя не любят, тебе причиняют боль, потому что если наоборот, ты не прячешь синяки под кофтой, а вены под кожей. Это все не про любовь, а про то, что плакать категорически нельзя.       Никогда.       Даже тогда, когда тело начало расти и отпустило свои реакции, даже тогда, когда оно перестало хотеть ее убивать...слезы закончились.       Плакать нельзя. Нужно смеяться, чтобы выжить.       И она перестала плакать.       Даже тогда, когда падала или обижалась. Проглатывала в себя боль и отчаянье, закалялась, создавала себя сама из книжек, сказок и чужих историй.       -- Я не знаю, как я здесь оказалась,-- вдруг тихо произносит она.-- Просто сижу, читаю книгу,а больше ничего...       -- А дальше тишина?-- пытаешься пошутить цитатой, но натыкаешься на колючий взгляд.       -- А дальше ничего,-- отрубает.-- Этот луг, камень, ветер, который всегда один и тот же и обрыв, если идти туда,-- показывает рукой.-- Обрыв в туман.       -- Обычно в таких местах и есть выход.       -- Как-то мне не очень хочется проверять, далеко ли дно и шагать вниз,-- она немного злится, но ты лучше всех знаешь, что дело не в страхе, а в том, чтобы просто знать зачем.       Пока она не уверена, что там, за туманом, рисковать не будет. Останется сидеть тут и читать книгу. Что ещё нужно?       -- А что будешь делать, когда книга закончится?-- спрашиваешь, протягивая руку к обложке.       Она закрывает ладонью форзац.       -- Найду новую, как и всегда. Книги никогда не заканчиваются. Никогда не уходят и не передают тебя. Они же не люди.       Ты вздыхаешь. Знаешь, что за этими словами стоит, слишком богатый опыт впереди.       -- Люди тоже нужны. Не все можно найти в книгах.       -- Да ладно,-- смеётся. -- Абсолютно все можно найти в книгах. Знание-- это то, что остаётся с нами даже тогда, когда ты сам уходишь и когда тебя предают. Это тот багаж, который нельзя украсть или потерять, нельзя сжечь или разрушить. Это все остаётся тут,-- прикасается ко лбу.-- Иногда ты платишь за него этим,-- проводит по шраму.-- Но это то, что делает тебя тобой. Все, что внутри, все, что поглощает твои мысли, когда ты узнаешь что-то новое. Это все ты и никто другой. Ты составляешь из знаний себя. Отсеиваешь ненужное, выбираешь правильное. Изменяешься с каждым новым опытом, становишься умнее.       -- Люди не любят тех, кто умнее их,-- констатируешь факт.       -- Люди вообще не умеют любить,-- обрывает она тебя.-- Они хотят обладать, менять, подстраивать, лгать во имя удобства и иллюзорной цели и называют это любовью.       -- А что такое любовь?       Она закусывает губы       -- Ты взрослая, ты должна мне сказать.       -- Никто никому ничего не должен,-- отрубаешь.       -- Любовь это принимать,-- тихо отвечает она.-- Это знать все и принимать человека таким, какой он есть.       Ты вздыхаешь. В детстве на самом деле все кажется простым. Думается, что другим людям важно знать о тебе правду и принимать, но когда вырастешь, понимаешь: знание и правда могут разрушать. Это, как острый меч, который беспристрастно режет того, кто не успел закалиться. Потому что иногда истинные знания приносят боль.       Также, как и любовь.       -- Ты это в своей новой книге прочитала?-- малодушно не говоришь то, что вертится на языке.       -- Это написано во всех книгах. Иногда между строк. Тебе ли не знать, что по сути все книги об одном.       Киваешь, чувствуешь, что разговор важен, но важнее другое. Куда идти дальше?       Оставаться тут и вспоминать прочитанные истории-- это не то, что нужно вам обеим. Если вы не сдвинетесь с места, то никуда не придёте. А это уже проигрыш.       -- А у тебя нет книги, как нам выйти из этого лабиринта и вернуться домой?       Она усмехается.       -- Нет. Но если чего-то нет, то это всегда нужно написать.       -- У тебя все так просто,-- смеёшься в ответ.       -- Да, это ты всегда усложняешь. Как все взрослые,-- она произносит эту фразу без пренебрежения, констатирует факт.       Ты киваешь.       -- Покажи мне свой обрыв с туманом,-- протягиваешь ей руку.       Пальцы тонкие и хрупкие, ещё без привычных шрамов которые появятся позже, без колец, которые всегда привлекают внимание. Рука почти ледяная. Хоть что-то не меняется в воспоминаниях. Она мёрзнет даже летом.       И в этом моменте в груди обжигает какой-то невероятной нежностью и желанием защитить.       -- Ничего не бойся,-- произносишь ты, стараясь,чтобы голос не дрожал.-- Ты со всем справишься.       -- Я знаю,-- отвечает она, а потом спрашивает.-- Нас когда-нибудь кто-то поймет?       В ее глазах Надежда. Ведь ты то точно должна знать ответ. Секунды тянутся одна за другой. На одной чаше весов ее уверенность, а на второй-- обещание никогда не врать. И ты делаешь выбор.       -- Нет. Нас никто и никогда не поймет. Но нас будут любить.       Она выдергивает руку. В этом для нее слишком много противоречий.       -- Послушай,-- вы идете медленно чеканя шаг.-- Ты можешь страдать от того, что люди тебя не любят, все рано или поздно страдают от любви. Но ты не имеешь права страдать от того, что они любят тебя не так, как ты хочешь.       -- Это игра слов.       -- Ты поймёшь.       -- Может, я вообще не хочу страдать из-за каких-то глупых людей? Может, я вообще не хочу страдать?       -- Тогда не страдай. Если твое состояние будет зависеть от других людей, ты всегда будешь страдать, потому что мнение людей находится вне твоего контроля. Единственное, на что ты влияешь, это на свое мнение о себе. Эти люди могут кидать в тебя камни, дразнить или не принимать то, что ты говоришь, но это отражает их, а не тебя, понимаешь?       Она кивает. Она многое понимает, но сейчас малодушно, внутри, ей хочется, чтобы ты соврала. Чтобы дала эту призрачную надежду на то, что когда-то спустя годы найдется тот, кто узнает и не испугается, кто поймет глубину безумия и отчаянного желания познания внутри и станет готов разделить его, а не начнет избегать.       Но это как закольцованный уроборос. Ее обещание не даёт тебе врать даже во благо ее самой.       И даже плакать ни одна из вас не имеет права.       -- Вот он.       Обрыв манит и тянет посмотреть вниз, а вот туман постепенно исчезает. Там, за разломом вдалеке Библиотека. Ты знаешь это, потому что просто знаешь. Широкие окна, свет, истина, которая зовет. Она зовёт тебя к себе. И девочку рядом тоже зовет.       Она подпрыгивает от нетерпения, забывая уже обо всём.       -- Мне туда надо,-- шепчет восторженно.-- Туда.       У края обрыва острые камни, не подступиться, не перепрыгнуть, не сделать шаг. А она босая стоит на кончиках пальцев, ищет путь, но понимает: не дойдет.       -- Мне туда надо,-- повторяет, как заведённая и добавляет.-- Помоги.       Но чем тут поможешь, если никто из вас не умеет летать и строить мосты из воздуха.       В груди жжет и болит. Мечи шевелятся от боли бессилия и приносят озарение. Ты не умеешь строить мосты из воздуха, но почему бы не построить его из меча?       Было же в детстве такое, когда шли через реку по тонкой перекладине и ты ничего не боялась. Чем тут хуже?       -- Во мне меч истинных знаний,-- уверенно говоришь.-- Возьми его.       В ее глазах удивление и сострадание.       -- Это будет больно,-- констатирует она.       -- Получать то, что хочешь, бывает больно. Даже правдивые знания тоже иногда приносят боль.       Она подходит ближе, раскрывает куртку на груди, проводит пальцами по краю дыры, которую до этого не замечала.       -- Извини,-- рукоять с ясно-голубым камнем сама скользит в детскую руку.       Меч прорастает из грудной клетки, как росток, пробивая все преграды. Да, это больно. Это так больно, что хочется кричать, но ты молчишь. Это так больно, но это освобождает.       Меч истинных знаний в руке ребенка горит и на секунду ты видишь то, кем она может стать, какие знания сможет постичь, что в силах показать другим. Она будет знать и озвучивать нужные слова. Одержимо, беспечно, не думая о последствиях, потому что не сразу будет видеть какие знания причиняют боль, а какие-- нет, считая, что истина оправдывает все. Она будет говорить правду и просить, а иногда и требовать, этого от других, несмотря на боль и шрамы от чужих слов. Жажда учиться будет вести ее в те места, где есть книги и информация, но она никогда не будет знать, где остановиться, пока не обретет или не потеряет все.        Это похоже на безумие и одержимость, но это то, что есть она, и другое никогда не сделает ее счастливой по-настоящему. Только знание правды, защищаемое этим самым мечем, по которому сейчас она собирается идти в место, способное изменить все.       -- Спасибо,-- тихо произносит и кладет меч на край обрыва.       Мост строится от камней и до следующей края. Библиотека зовёт огнями.       -- Я пойду,-- она не спрашивает, просто констатирует факт.-- И ты иди. У нас обеих долгий путь.       Ты киваешь. Хочешь, конечно, спросить, если время всё-таки нелинейно, то может она знает, как ты проснулась в центре лабиринта и куда идти дальше, а ещё кто пробил в тебе дыру и откуда взялись три меча . Но тут же понимаешь, что даже , если она знает, то никогда не скажет, потому что у каждого свой лабиринт и путь из него нужно искать самому.       -- Я горжусь тобой,-- произносишь ты.-- Это будет больно,-- киваешь на меч.       -- Я знаю,-- она делает шаг босыми ногами на остриё и даже не морщится.       Идёт к цели с прямой спиной и книгой наперевес..каждый шаг, как у русалочки, отдает в ступнях, но Библиотека зовёт. Знания, как и правда, бывают острыми и приносят боль, путь к ним не бывает лёгкими и простым, но если ты выбираешь его, то всегда идёшь. Потому что остановиться-- равносильно потерять баланс и упасть в пропасть. Ты не имеешь права остановиться посредине. И об этом знает девочка из лабиринта, которая сейчас идёт к цели.       Она ступает на мягкую траву с другой стороны и бежит туда, куда зовёт сердце. Она не оборачивается и не смотрит на тебя. То ли уже забыла, то ли просто боится..хотя нет, она ничего не боится.       Ты сжимаешь в руке камень, который она незаметно вложила в ладонь. У него острые края, которые царапают кожу, возвращая в реальность. Как болезненные, но правдивые слова, произнесенные вслух, а не спрятанные внутри гортани. И это тебя освобождает.       -- Береги себя,-- тихо произносишь, когда туман снова сгущается.       Уже не видно ни меча, ни Библиотеки. А потом делаешь то единственное, что остаётся-- шагаешь в пропасть, потому что другого пути с этого луга уже нет. Потому что там больше нет ничего кроме тебя и твоего отчаянного одиночества.