Возвращение из лабиринта

      -- Отчаянное одиночество?-- она уже совсем допивает кофе, кусает горький шоколад с апельсином, жмурится от удовольствия.-- Звучит, если честно, пафосно.       Ты качаешь головой, привычно цитируешь:       "--Это — комплекс статуи, слиться с теменью согласной, внутренности скрепя.       Человек отличается только степенью отчаянья от самого себя."       Она тут же возвращает:       "--Это январь. Зима       Согласно календарю.       Когда опротивеет тьма.       тогда я заговорю."       -- Вот именно,-- произносишь в ответ.-- Мы все начинаем говорить, когда тьма внутри становится такой сильной, что молчать это уже даже не просто больно, а преступно. Мы начинаем изъявлять в мир слова, которые звучат и что-то меняют. На уровне вибраций перестраивают какие-то связи в голове.       Ты просто об этом знаешь. Не нужно никаких других доказательств и пояснений. Ты знаешь, как работают правильные тексты. И она об этом тоже знает, только дразнится. Потому что все в мире имеет свою цену. Тем более, излишняя самоуверенность и попытки играть словами. Они этого никогда не прощают. Та власть, которая заключена в каждой букве и проявленном слоге не терпит фальши.       На самом деле, со звуком иногда проще. Ты всегда слышишь, когда фальшивишь, но неверное слово вызывает точно такой же диссонанс на уровне вибрации мира, но понять, что не так, дано не каждому.       -- Хорошо,-- покорно соглашаешься ты.-- Одиночество тогда было не отчаянным. Ещё нет.       В этом как раз и заключена правда. Она кивает.       -- Вот именно. Никто из вас тогда не был отчаянно одинок. Ни ты, которая шагала в неизвестность, ни девочка, которая нашла место, где можно быть счастливой собой. Такой человек по определению не может быть одинок. Да, она была там одна. Но она не была одинока, когда нашла себе книги..и в книгах себя.       Ты улыбаешься. Сложно с этим не согласиться. Детям, которые не нашли свое убежище силы гораздо сложнее.       -- Интересно, наступит ли время, когда детей, которые говорят, что видят, как надо делать, не будут заставлять молчать. Не будут просить не выделяться, а наоборот будут ждать от них помощи. Когда они смогут не бояться сказать, что с ними происходят всем взрослым и услышать: я тебе верю?-- ты знаешь, что задаешь риторические вопросы, но мир тоже меняется.       -- Такое время уже наступает,-- произносит она. -- Уже теперь есть люди, которые лечат не только тела, но и души, те, кто видит связь между материальной оболочкой и чем-то большим, которые знают, что мы можем менять реальность силой мысли. И у этих людей есть дети. Или они знают, как говорить с особенными детьми. Их никто этому не учил, но они знают,-- тихо добавляет она.-- Потому что прекрасно знают, что хотели бы услышать сами, когда были маленькими.       -- И что бы ты хотела услышать?-- спрашиваешь ты.       Она качает головой.       -- Это уже не имеет значения. Я выросла и не услышала , но верю, что у других получится. В наше время столько информации и вещей, из которых можно выбрать истину по вкусу. Выбрать и жить счастливо.       Ты смотришь на нее сквозь пропущенные ресницы, ловишь солнечные зайчики между ними, удивляешься, как привычно порхают руки, жестикулируя. И чтобы не дать ей замолчать, задаешь тот вопрос, на который знаешь ответ, но не говоришь его вслух.       -- Но ведь истина всего одна, как пелось в твоей любимой сказке.       Она замирает. Руки-бабочки тоже затихают на секунду.       -- В песне так и было. А вот во вселенной несметное количество вероятностей и возможностей, которые могут стать реальными, а значит для кого-то истинными. И они даже не зависят от количества людей на планете...но зачем я тебе это говорю...-- смеётся. -- Ты и так лучше меня знаешь, сколько реальностей может создать человек и в скольких их них заблудиться. Лучше расскажи, что было дальше, после прыжка с обрыва и пока ещё неотчаянного одиночества.       Ты киваешь. Конечно, тебе ли не знать про множество реальностей. Той, которая шагнула в туман и упала в пропасть. В потом падала и падала, как в кроличью нору. Только банок с вареньем и шкафов вокруг не было. Страха, кстати, тоже не было. Осталось только желание понять, как в одном пространстве умещается все это. А потом и мысли закончились, потому что упала ты прямо в сугроб, ровно по колени в снег. По идее, если представить, что это всего лишь фантазия в голове, должно было быть не холодно.       Но холодно было.       Так холодно, что мысли закончились на пятой минуте.       Потом остались только снег и метель.       И ещё смех.