Flower Clock On The Bottom

      Казутора мнётся, не решается. И лишь тихое, но слишком громкое в тиши «Выходи.» вынуждает его выйти на свет и застыть, переминаясь с ноги на ногу и безудержно краснея.       Кажется, другой юноша даже просиял от увиденного, — Выглядишь потрясающе!       Ханемия бубнит благодарности, разглядывать пол не прекращает. Его голова слегка склоняется вбок, сопровождаемая звоном бубенцов в ухе и на шее. Это смущает.       Такемичи наблюдает за парнем, улыбается мягко, а затем встаёт с софы и тянется к возлюбленному. Он нежно обхватывает лицо перед собой, большим пальцем оглаживая родинку, а затем касается губами носа, слегка отодвигая длинную чёлку. Жёлтые глаза наблюдают за личиком напротив, когда чужие руки осторожно, словно самую дорогую куклу из фарфора, обнимают за талию.       А может и не словно, может он и был для него куклой. Та, которую всегда хочется одевать в самые красивые кимоно и юкаты, осторожно чесать цветные волосы, втыкать цветочные заколки со шпильками, целовать сладко, вкушая каждую каплю пота, спермы, слёз, слюны и часами вглядываться в глаза: в них течёт жидкое золото. Такую хочется лишь поставить на самую видную полку, запрятать от чужих рук чистейшим стеклом и сдувать с неё каждую пылинку. Но эта кукла живая, не совсем, но живая. Сердце бьётся, кровь льётся, синяки обретают характерный цвет, грудь беспорядочно вздымается, и глаза слезятся. Но кукла всё равно уже сломана.       Её жалеют, прижимают дрогнувшую тушку к себе всё с той же лаской, гладят спину, лопатки сквозь ткани одежд. И с немым восхищением до искр в глазах-океанах ведут обратно к талии, одной рукой тянут ниже, к бедру. Пальцы берутся перебирать подол юбки, а затем пробираются под неё, ложатся на кожу ягодиц, чувствуя перекатывающиеся мышцы от слабых покачиваний вправо-влево. Второй же чуть горбится, кидает несмело руки на шею и тоже оставляет лёгкий поцелуй в области кадыка.       Казутора негромко протестует, когда ногти смыкаются и щипают его. Такемичи в ответ ухмыляется, но в ухмылке этой нет ни капли чего-либо недоброжелательного, лишь задорство.       Ханемия так хрупок, но так силён. Это потрясающе. Потрясающе возбуждает.       Этот парень может хоть ночь рыдать в плечо и так смущённо бормотать просьбы не покидать его, прижать к себе сильнее, а потом на утро с садистским наслаждением безжалостно вбивать кулак в лицо каждого из противников.       Это причина почему костяшки так ободраны. Его руки некрасивые, ведь кожа стёрта, ногти коротки, даже поломаны и сгрызаны в некоторых местах, заусенцы только задень, как тут же закровоточат.       Но Такемичи нравится, он всегда нежно обхватывает чужие ладони, своими, осыпает поцелуями каждый пальчик, обрабатывает каждую ранку и бинтует их.       Казутора сам по себе некрасивый. Он никогда не заботился о себе: нет для кого; незачем. Его глаза совершенно обычны, его волосы совершенно обычны, лишь краска на них хоть немного выделяет его. В целом тело лишь одно напоминание о страданиях в голодовках и драках.       Но Такемичи нравится, он сам расчёсывает длинную чёлку, сам губами касается прикрытых век и сам кончиками пальцев водит узоры на коже, напоминая о совместном ужине.       Ханемии непривычно, и ему хочется съесть не только вкусный ужин в хорошей компании, но и всю любовь, что только в силах ему предоставить этот блондинистый паренёк.       — Как тебе? Удобно в этом?       В ответ кивок с очередным бряканьем шарика-колокольчика.       — Всё подошло идеально.       — Рад слышать, — синие глаза прикрываются, и Ханагаки позволяет себе растянуть лёгкую улыбку, но вскоре она сползает, — если тебе будет некомфортно, то-       — Нет, — выходит слишком резко, слишком громко, а потому сперва говорящий ёжится, — Я имею ввиду, всё в порядке, не стоит. Ты слишком печёшься обо мне временами.       Нет, он не озвучит в слух, что так обожает эту заботу о себе.       Если он сам не может этого сделать, то эту самую заботу ему подарит кто-нибудь другой.       Такемичи вновь по-доброму улыбается, вглядывается в чужое лицо, высматривая в нём каждую сменяющуюся эмоцию, каждую дрогнувшую мышцу. А затем парень тянется за поцелуем, оставляя на холодных губах с загрубевшей кожей нежный поцелуй. Сперва от него чуть отшатываются, но в ту же секунду после осознания вновь жмутся всем своим существом. На последок блондин облизывает чужую губу, ощущая характерный металлический вкус, ведь кронка запёкшейся крови на уголках губ была растёрта, а ранка открыта.       Рука, до этого поглаживающая тело под юбкой, сместилась к дёрнувшимся мышцам, нащупав, Ханагаки пальцами слегка потёр отверстие. От этого любовник сильнее обхватил шею, прикрыл глаза.       — Такемичи… — лепечет он, смущённо поджимая пальчики, Такемичи убеждён, что это было чрезвычайно очаравательно.       — То-ора.       — Ты хочешь это опробовать?       — Только с твоего позволения.       — Всё в порядке, я думаю, давай…       Такемичи ещё ненадолго застывает, прежде чем выпустить его из объятий, мгновением позже обхватывая обнажённое мужское запястье.       Другой же, в свою очередь, лишь позволяет утащить себя в сторону всё того же небольшого диванчика, когда-то ранее оприходованного выше упомянутым.       Они останавливаются только у самого края обивки. Сперва Ханагаки, за ним и Ханемия, перед этим ткнувшийся носом прямо в чужую спину. Стоит ли упоминать, что вся процессия сопровождалась звонкой мелодией бубенцов?       Оба чувствуют некоторую неловкость и разъедающее смущение, но стараются особо не показывать, упорно отбрасывая куда-то в сторону.       Ответственный момент, который ни в коем случае нельзя запороть.       Наконец, руки расцепляются после прилива решительности действовать.       Такемичи поправляет небольшую подушку, особой мягкостью она не отличается, так что парень уже фантомно чувствует это неудобство от пользования ею. Затем он неспешно присаживается и, не забыв одарить возлюбленного взглядом, принимает лежачее положение, заваливаясь лохматыми волосами на ту самую подушку.       Подобное даже невольно сравнивается с приёмами у врачей, когда ты неуверенно зашагиваешь в чужой кабинет, ложишься на чужую кушетку и глупо ждёшь дальнейших указаний со стороны специалиста и его действий.       Он ещё раз проводит по собранной заколочками чёлке, смахивая выбившиеся пряди с лица. А потом возвращает внимание к другой фигуре.       Песчаные омуты смотрят нетвёрдо-выжидающе, пока не замечают улыбку, тронувшую губы блондина. Это призыв к действию, не так ли?       Увиденное побуждает юношу, закинув одно колено — и игнорируя до неприличия задравшуюся юбку — на мебель, начать взбираться туда же. Приходится развернуться спиной к прожигающим глазам-лазуринам.       Какая-то доля секунд и он уже оказывается возвышенным над чужим телом.       Вид Такемичи не радовать не может-       — Подвинься, пожалуйста.       Родному голосу Ханемия тут же спешит повиноваться.       Хорошо, так даже лучше.       Теперь Ханемии больше всего хочется провалиться под землю. Но вынужден каждыми фибрами души чувствовать похотливый взгляд снизу-вверх. Это опредлелённо тот момент, когда сама мысль о предстоящем заставляет давиться слюной и бороться с напряжённым членом.       По коже пробегают мурашки, когда тёплые ладони возвращаются на бёдра, предварительно отодвигая кромку юбки. Они мягко оглаживают кожу, как бы успокаивая, а затем мягко сжимая указательными и большими пальцами.       Нет, Казутора безусловно соврёт, причём крайне неудачно, если попытается уверить кого-то в необожании этого человека.       — Ты готов? — выбивает притихшего брюнета из мыслей, который неосознанно переминается коленями, сокрытыми за тонкими гольфами.       Отвечать чем-то помимо бесшумного вздоха не осмеливается, решая, что дальнейшие действия вполне сойдут за ответ.       Он вздёргивает одну руку, укладывая её на мебельную спинку, вцепляясь в софу, а вторую со всей присущей осторожностью устанавливает на животе лежащего в качестве опоры, потихоньку перенося вес на неё и паралельно с этим опуская таз.       Казуторе не хочется знать степень его покраснения, когда разряд проносится по телу после соприкосновения ягодиц с чужими щеками. Чёрт, почему так смущающе-       Он шипит и морщит нос, а влажную от высоченной температуры задницу опаляет дыхание.       Ладони с его бёдер никуда не исчезли, но, видимо, ненадолго, потому что вскоре они вновь оказываются на ягодицах. Они цепляются, оставляя вмятинки и, сопровождаемые удовлетворённым вдохом, раздвигают мышцы в противоположные стороны. В это время где-то сверху старший дёргается от предвкушения и чужого дыхания, греющего кожу.       Наконец брюнет осмеливается повернуть голову назад — туда, где из-под подола платьица выглядывают чужие светлые волосы. Он осторожно, боясь рухнуть с колен на лежащего, откидывается назад, поправляя пальчиками до идеала выглаженную юбку, однако лишённую той пышности. Невольно даже задумывается, что будь тут подюбник — было бы куда красивее, но в процессе подобной практики… Наверное неудобнее. Красота требует жертв однако?       Опомнится он успевает, когда раздаётся приглушённое мычание, от которого по телу проходит вибрация. Он тут же решительно принимает новую позу, на этот раз расставляет руки по бокам для максимальной устойчивости. Не проходит и десятка секунд, как он уже неловко ёрзает, ярко ощущая очертания носа, сжатых губ прямо в расщелине.       Он соврёт, если попытается уверить кого-то в необожании этого человека? Он хорошо умеет не просто недоговаривать, а хорошо умеет лгать, но, чёрт возьми, почему это не распространяется, пока имеет связь с Такемичи Ханагаки?       Он станет ещё большим лжецом (которому никто не поверит), если хотя бы подумает о том, что ощущать под собой любимое, до невероятия красивое лицо — хоть чуточку неприятно.       Рот размыкается, и язык собой практически обжигает ложбинку, попутно влагу от пота. Сперва во всю ширину мажет, насколько позволяет положение, а затем, слово бы нащупывая необходимое место, приостанавливается там.       С замиранием сердца Ханемия чувствует, как язык после паузы принимается нализывать отверстие, самым кончиком осторожно надавливая. Он мудрёно водит по коже, а затем неожиданно ласки сменяются на зубы. Отточенным клыком они скользят по нежной коже, отчаянно ухватываются, смыкая челюсти, выбивая из владельца тихое шипение, переходящее в вскрик.       Как вдруг чужие руки ещё крепче сжимают в себе ягодицы, разводя их. В свою очередь Казутора, предчувствуя, сводит губы накрепко вместе, а пальцами усерднее вцепляется в мягкую мебельную обивку. Потому что вскоре после отвешивания на месте метки причмокивающего поцелуя, движения возобновляются ещё резче, ещё более жадно, не отставляя ничего другого, кроме как послушно постанывать.       После очередной размашистой, мокрой полосы по всей ложбинке, брюнет вдруг отдёргивается, по видимому разочаровывая партнёра, но тот успевает ухватится за бёдра, дабы утянуть обратно — туда, где его вновь снизу вверх будет прожигать иссиня похотливыми глазами. Не в силах сопротивляться, парень всё же настороженно возвращается в исходное положение, уже не реагируя на вновь расстягивающие пальцы.       Ещё раз предупредительно наградив его тело влажным движением, блондин замирает, чтобы мгновением позже начать усердно ввинчиваться внутрь.       Особо крупно вздрагивает Казутора, на пробу двигает тазом, а затем глубже опускается, надеясь удовлетворить любовника. Он приобретает максимально устойчивое положение на коленках, оставляет одну руку для опоры, а второй тянется к члену, вяжещему от напряжённого возбуждения. Он несмело прикладывается пальчиками к самой головке, ведёт дальше, к основанию, а затем принимается привычно натирать во всю длину, лишь со временем, зажимаясь от непривычных ласк там, набирая темп. Только мысленно он проклинает юбку, дёргающуюся туда-сюда, следом за ладонью. Нежная ткань оглаживает подрагивающие костяшки, так и не успевшие полностью зажить. Возможно, всё же сию наряду в конце концов суждено испачкаться.       Ещё резвее браться за стимуляции подталкивают нескончаемые пошляцке влажные ласки, а Казутора громче пыхтит и скулит в добавок. Всем телом он невольно пошатывается на своей опоре, так и грозясь рухнуть назад и переломать шею лежащему. Чем дальше всё заходит, тем больше начинает сочиться из члена, действительно благодаря чему толкаться ладошкой всё проще и проще. Всё свободнее и, наверное даже так, как в последний раз, он ещё дёргает рукой, пока вдруг неожиданно его не подхватывают сзади.       Потеряв то равновесие, он заваливается, даже смущаясь громко прозвеневших колокольчиков, которые украшают его ушко и шею, однако же лопатками чувствуя чужую грудь. Застигнутый врасплох, Казутора даже разжимает руку. Но не дают ему это полностью сделать, перехватывая управление. Сзади к нему прижимается любимый, поверх его кисти укладывается чужая, а его член, так и не получивший долгой разрядки, вновь получает своё внимание, теперь уже в две руки.       Быть ещё более довольным сложившейся ситуацией юноша просто не может.       Неожиданно тяжёлая голова укладывается прямо на плечо. И теперь целых две пары глаз наблюдают за яростными рывками, выбивающими гортанные кряхтения.       От такого желтоглазый даже теряется, полностью упуская тот момент, когда поджидаемая концовка близится. А потому ещё какое-то жалкое количество подгоняющих рывков, и, наконец, он кончает, даже прикусывая язычок. Тихо ойкает, реагирует быстро, и чистой рукой прижимается к пострадавшему месту.