Lipstick on the glass

Hurts — Wonderful Life

Иногда кажется, что всё плохое рано или поздно отступает. Всё меняется и преображается, тревоги меркнут и становится легко. Может быть, мое поздно ещё не успело наступить, или же жизни наши совсем не имеют никаких правил. Кажется, с каждым днём я проваливаюсь только глубже, и падению этому нет видимого конца. Жизнь совершенно незаметно из одной рутины перетекает в другую, происходит вспышка, после чего концентрация всего плохого сгущается, равномерно распределяется по туманным серым будням, и снова становится одинаково непонятно, тяжело и холодно. Я думаю так, всякий раз отвлекая от одной ключевой мысли — теперь в этих днях есть нечто особенное, волнующее, не дающее спокойно дышать. Она наполняет мои будни чем-то особенным, и я могу с уверенностью сказать это уже сейчас. Она что-то неуловимо меняет, пытается что-то донести, говорит со мной на никому непонятном языке, а я упрямо не слышу, словно вовсе перестала её понимать. Работа в участке пролетает странно быстро, словно эти часы поставили на перемотку, и я совсем перестала их ощущать. Я их не запоминаю, не осознаю, словно не проживаю и вовсе. Просто знаю, что они есть, когда выхожу вечером на прохладный ветер, оглядываюсь по сторонам в ожидании чего-то нового и неповторимого, словно это что-то сможет перевернуть мою тягучую реальность и дать ответы на те вопросы, которые я и вовсе не умею задавать. Звук мотора рассекает влажный тяжёлый воздух, я оборачиваюсь и вижу всё точно в замедленной съёмке. Капли дождя застывают в полёте, прозрачную воду пробивает свет ярких фар, и гул в ушах тревожно нарастает, когда она едет прямиком ко мне. Я щурюсь от света, не знаю наверняка, кто это может быть. Я даже не помню, водила ли она раньше мотоцикл, просто ясно осознаю — это именно она. Колёса рассекают мутные лужи, я отскакиваю от грязных брызг и только теперь опускаю руку, прикрывавшую лицо. — Прокатишься со мной? — звучит легко и практически не вопросительно, когда она рывком стаскивает шлем с головы, встряхивает короткими алыми волосами. Я вижу блеск её глаз, вижу этот загадочный огонь и с ужасом осознаю слишком очевидное для себя — это неописуемо меня привлекает. Это то, что способно заставить моё сердце биться чаще, стучать в такт её вдохам. Она кажется спокойной, но я точно знаю — она так же без ума от меня, она так же трепещет, хоть и пытается казаться непоколебимой, она так же привязана, хоть и хочет быть только свободной. Мы близки с ней своей жгучей одержимостью друг другом, и эта незримая связь сводит с ума, она подталкивает на сумасшедшие поступки, на неожиданные действия, на смелость. Я забираю из её крепких ладоней шлем, боясь задеть кончиками пальцев эту горячую кожу, бегло оглядываю исцарапанную поверхность и стараюсь не думать, как именно это произошло. — Я за рулём, — говорю уверенно, так, чтобы знала — либо мы едем так, либо я не шелохнусь с места. Блефую, и она точно это знает. Я поехала бы с ней хоть на край света. Она знает, но всё равно принимает мою игру. — Твой сон — твои правила? — с усмешкой шепчет, а в глаза смотрит так тяжело и пронзительно, что я невольно замираю. Она тянет руку туда, где отчаянно бьётся сердце, где оно болит по тяжёлым невзгодам, где на коже выбито изящными буквами важные моему сердцу строки. «Мой сон — мои правила». Она касается пальцами в том самом месте, обжигает кожу сквозь плотню кожаную куртку. Я не могу пошевелиться, пока она смотрит мне в глаза, держит меня вот так и касается там, где когда-то обжигали её губы. Я отшатываюсь, не находя в себе сил терпеть. — Куда ехать? — спрашиваю дрожащим голосом, попутно надеваю шлем и затягиваю ремешок, едва не удушая себя. Эта боль отрезвила бы. Мне так кажется, мне хочется думать, что хоть как-нибудь я ещё могу вырваться из этого. — Через мост и вверх на холм, — коротко поясняет Вай и немного отодвигается на сиденье, освобождая мне место. Я сажусь на промятое кожаное кресло, заранее осознавая, что контакта никак не удастся избежать, но всё равно отрывисто выдыхаю, когда она крепко обнимает меня за талию. Тепло чужого тела накрывает целиком, растекаясь от плеч до самых бёдер. Одна ладонь лежит под самой грудью, вторая внизу живота. Я нервно сглатываю, не позволяю телу реагировать на эти прикосновения. Не получается. Никогда не получалось. — Безопаснее будет держаться за ручки по бокам, — хрипло бросаю, заводя мотор. — Люблю риск, — звучит на самое ухо, после чего она прижимается лицом к моему плечу, и мы мчимся вперёд, в бескрайнюю черноту ночного города. Дыхание сбивается, восторг мгновенно наполняет всё тело изнутри. Я не помню, когда ездила на мотоцикле в последний раз, когда чувствовала кожей оглушительный встречный ветер, когда чувствовала этот безумный отрыв от реальности, когда забывала всё на свете, осознавая только сумасшедшую скорость и её, согревающую сзади. Огни машин проносятся мимо одним сплошным потоком, шум сливается, перестают выделяться отдельные звуки. Я растворяюсь в этом потоке, ощущаю, словно не еду по широкому мосту, а просто лечу над водой, прощупывая воздух всем своим расслабленным телом. Неописуемое чувство. — Нравится? — она говорит не громко, но я всё равно слышу её голос сквозь шум. Я просто смеюсь ей в ответ и в этом смехе столько непередаваемого счастья. Я знаю, она улыбается, когда слышит его. Я знаю, что она улыбается, и для этого не нужно смотреть в лицо. Я знаю, что её это тоже до умопомрачения завораживает, когда мы останавливаемся на обочине узкой дороги, а перед глазами мерцает город. Теперь он кажется совсем другим, словно жить в нём и смотреть на него со стороны — это совершенно разные вещи. Словно я и вовсе смотрю сейчас на совсем другой город, словно это буйство огней перед глазами — не более чем мираж. Это нечто далёкое и невообразимое, это иллюзии, это обломки снов, в которых я утопаю изо дня в день. Тех снов, которые мне никогда не удаётся отличить от реальности, тех снов, что тревожат сумасшедшим потоком всю ночь напролёт, которые селят тяжесть на душе, а после пробуждения оставляют за собой тошнотворный шлейф. Я ненавижу эти сны, я ненавижу засыпать, я ненавижу ночь. Любую из последних, но только не эту. Эта слишком ослепительно прекрасная. Она подходит сзади, останавливается по правое плечо, а потом осторожно ведёт пальцами от запястья к предплечью. Я зажмуриваю глаза, ощущая её руку под рукавом холодной куртки. Меня трясёт, меня так сильно трясёт от одного этого прикосновения. Мне кажется, я окончательно лишаюсь рассудка. Что я делаю прямо сейчас? Почему я стою здесь? Почему смотрю на этот город-мираж? — Кейт… — звучит сбоку, на самое ухо. Этот шёпот щекочет ухо, пускает волну мурашек на шее. Я качаю головой, не хочу этого слышать. Зачем я пришла? Всё так сильно путается. Зачем я стою здесь? Так тяжело вспомнить. Она что-то хотела мне рассказать? Но я не хочу ничего знать. Я резко отбрасываю её руку, наконец распахиваю глаза и сразу же тону. Слишком глубоко. Ладони, что должны были отталкивать, ложатся на её шею. Трепетно, мягко. Пальцы сами зарываются в волосы, и я невольно слежу за их движениями глазами, обвожу её покрытое ссадинами лицо, линию бровей, уголки этих невозможно тёмных глаз, нос, губы… Я слишком очевидна в своих порывах, но она не двигается, даже не кладёт руки на талию, как это привычно. Ждёт первого шага. Я отбрасываю все посторонние мысли и просто шагаю навстречу. Её губы на вкус непередаваемые. Губы не должны быть такими. Поцелуи не должны так сильно сводить с ума. Это ненормально, это нездорово. Я всё ещё сплю? Я размыкаю её губы с напором, обнимаю за шею и жмусь ближе всем телом, когда наконец ощущая её руки на себе. Почему меня так тянет к ней? Почему я поддаюсь и делаю это? Что связывает нас в том далёком туманном прошлом, которое так тяжело вспоминать? Мир переворачивается, когда она подталкивает меня назад, и я натыкаюсь на припаркованный за спиной мотоцикл. Я и не собиралась убегать. Мои поцелуи так и кричат об этом. Я теряю землю под ногами под этим напором, сажусь на уже остывшее сиденье. Она ждёт, что я стану смущаться? Я перекидываю ногу через сиденье и упираюсь лопатками в руль, роняя руки с её шеи на талию. Не отпускаю. Она точно якорь, мой единственный, мой жизненно важный якорь. Она садится напротив, мои ноги у неё на бёдрах, я больше не контролирую своё положение. Упаду в ту же секунду, если она разожмёт ладони. Но я не падаю. Я снова тяну её на себя и не позволяю разрывать поцелуи, потому что она скажет что-то яркое, что-то меняющее реальность. Она хочет что-то сказать, она должна. Я не позволяю. Кусаю её губы, облизываю, слышу собственные тихие стоны между стуком сердца где-то в горле. С плеч падает куртка, её ладони обводят мои обнажённые плечи, забираются под майку, а у меня фейрверки внутри. Я словно не жила и вовсе, не ощущая на себе эти руки. — Кейт, — снова зовёт, но поцелуи всё так же продолжаются. Я сплю? — Кейт… Я схожу с ума? — Кейтлин… Распахиваю глаза. Она такая невозможно серьёзная, тяну руку к её лицу. «Всё в порядке?» — хочется спросить. Уже заранее знаю, что нет. — Ты должна узнать правду, — шепчет, так болезненно хмурит брови, что страшно, тошно, физически больно. — Ты примешь это. Качаю головой. Нет. Она не заберёт мою реальность у меня. Я не готова. — Кейт… Я целую её до того, как моё имя звучит вновь. Безумие? Может и что-то другое. Я не хочу рассуждать. Пусть эти мысли растворятся в свежем воздухе. Я впервые за неизвестное время дышу.