Lipstick on the glass

Joji - SLOW DANCING IN THE DARK

Я не запоминаю очередной длинный день на работе, но ощущаю тянущую боль в ногах, резкие уколы в спине и плечах, сухость в глазах и давление в висках — такая явная непередаваемая усталость. Она стелется по телу густым туманом, обволакивает и безбожно тянет в сон, пока я с трудом удерживаю себя в сидячем положении. Ноги в тяжёлых ботинках то и дело соскальзывают с гладкой перекладины на высоком барном стуле, голова держится только пока подпирается рукой, на лицо падают волосы, но совсем не находится сил их сдувать. Я сижу в кривой некрасивой позе, но слишком часто забываю, что вообще существует усталость. Тяжело даже поднять уголки губ в некое подобие улыбки, но я справляюсь — улыбаюсь ей бесконечно измотано и печально, но всё-таки улыбаюсь, ловя взглядом каждое импульсивное движение, вслушиваясь в громкий голос. Не всегда удаётся уловить суть, смысл словно убегает куда-то, оставляя меня в лёгкой дымке из непонимания и невозможности уследить за ней. Но я слушаю. Я ловлю интонации, с которыми появляются на свет эти слова, проглатываю вместе со сладостью лёгкого алкогольного коктейля, пробую на вкус, чтобы запомнить, запечатлеть. Её слова кажутся сущей бессмыслицей, но я пытаюсь слышать их. Я не запоминаю, как заканчивается вчерашний вечер, но те ощущения на коже застывают как восковые капли — остывшие, но всё равно передающие суть, фигуру, очертания. Так и откладываются во мне её прикосновения, те поцелуи, что тонули в непроглядной темноте ночи и в огнях далёкого города растворялись, запечатляясь навсегда. Я смотрю на неё снова и снова и отчего-то так сильно хочу сказать короткое и ёмкое «моя». Почему именно так? Я не берусь разбираться. Я знаю её не достаточно долго, не достаточно хорошо. Я просто ощущаю эту странную непередаваемую близость наших сплетённых накрепко душ. Я в этой связи беспечно тону. — Сверху процветающий солнечный Пилтовер, а снизу разруха, бедность, грязь, — она красочно описывает какие-то незнакомые мне места, подчёркивает голосом и интонациями каждое яркое описание, да так, что мне кажется, я вижу эти самые города прямо перед глазами. Кажется, она говорит о какой-то компьютерной игре или о полюбившемся сериале. Эта деталь ускользает из моего внимания, и я не считаю нужным разобраться. Какая в чёрту разница? Мы сидим в тёмном баре, вокруг не так шумно, довольно мало людей, но мы всё равно сидим в отдалённом углу, потягивая свои коктейли, ловя приятное расслабление от алкоголя и ту лёгкость рассудка, что он приносит. Мне не нравится состояние сильного опьянения, я вообще против всего такого, запретного, но она словно вынуждает. Словно иначе я не смогу её понять, не смогу быть с ней на одной волне, считывать её настроение досконально и правильно. Я делаю ещё один глоток. Действительно расслабляет, я бы заметила, как странно этот голубоватый напиток действует на меня, не будь я такой невообразимо уставшей. Усталость эта странная, съедающая и тело и разум, от неё сложно двигаться, сложно и соображать. Я подпираю подбородок другой рукой и слушаю дальше. — И отношения между ними довольно-таки напряжённые, — продолжает Вай. У неё смешно вскакивают брови и глаза округляются, когда она взмахивает руками. — Сверху есть миротворцы, это типа блюстители порядка. Иногда они прутся вниз и пытаются пропихивать там свои правила… — Я не считаю, что это какое-то огромное зло, — я морщусь, зачем-то вставляя своё слово. Почему-то эти непонятные миротворцы сильно задевают, как и то пренебрежение, с которым Вай говорит о городе сверху. Неужели люди, живущие там, плохие лишь от того, что живут в хороших условиях? А миротворцы и более того… Вероятно, доблестные защитники, верные слуги города. — Ещё бы, — фыркает Вай. — От полицейской другого и не ожидалось, — я картинно закатываю глаза. — Просто их правила там не упёрлись, но это мало кого в Пилтовере волнует. — Думаю, они пытаются как лучше, — неуверенно роняю я. — Всё сторонние так думают, — отмахивается она. — Нужно увидеть те ужасы внизу, кожей это дерьмо ощутить, и тогда только можно понять. Я лишь безразлично пожимаю плечами. И что она так рьяно реагирует? О чём она вообще говорит? Может быть, это как-то касается её лично? Отзывается её собственной историей. Я смотрю на её вспыхнувшее возмущением лицо и осознаю — я совсем ничего о ней не знаю. Не знаю, где она родилась, как росла, в какой школе училась, с кем дружила во дворе. Только отрывки, только блёклые очертания её реальной. Бедность, одиночество, выживание, преступность. Эти слова крутятся в голове, когда я смотрю на Вай. Она словно целиком и полностью из них собрана. — Вообще они находятся на пороге войны всё время, сверху пытаются давить, а снизу все недовольны, — продолжает рассказывать она, быстро отхлёбывая свой напиток. — А потом вообще происходит теракт и непонятно, что будет дальше!.. — Теракт? — я растерянно повторяю это страшное слово, запоздало осознавая — ещё немного и оно напрочь лишится для меня всякого смысла, как все другие слова, которые мы повторяем слишком часто. — Ну да, — часто кивает Вай, — одна особо опасная снизу запускает бомбу в здание, где проходит заседание правительства. Она рассказывает и так странно смотрит на меня, но я словно совсем не замечаю. Просто внезапно начинаю вслушиваться, каждое слово ловить и тщательно пережёвывать, осознавать. Это всё так неописуемо странно, так сложно и непонятно. А она смотрит так пытливо, внимательно, словно пытается что-то чрезвычайно важное сказать. Но это ведь всего лишь истории… Или я совсем потеряла нить? — Давай выйдем на улицу, — тихо говорю я, морщась от накрывшей как-то внезапно духоты, от зеленоватых огней, льющихся из стеклянных светильников. Режет глаза, лёгкие сушит, а сердце колотится так, словно тоже пытается что-то сказать. — Давай посидим ещё, — она просит довольно настойчиво, смотрит мне в глаза и, когда я встаю со стула, хватает меня за руку. — Мне… — я смотрю на её руку на моём запястье затуманенным взглядом, — мне нужно подышать, — неубедительно роняю и сильно вырываюсь из её крепкой хватки. Просто хочу убежать. Я быстро иду по совсем незнакомому мне бару. Ботинки громко стучат по старым доскам, люди в странных прикидах оборачиваются на меня, впиваются пустыми пугающими глазами, я чувствую запах, лишь отдалённо напоминающий табак или ещё какую-то траву. Я морщусь, подавляю подступающую тошноту и просто тороплюсь к выходу. Я иду к нему словно целую вечность. Не знаю, сколько времени проходит, когда я наконец вырываюсь на улицу. Легче не становится. Я пробиралась по этому странному бару на нетвёрдых ногах, ожидая выйти на знакомую улицу знакомого туманного города, я хотела увидеть привычный дождь, фары машин и серые тени спешащих мимо людей. Я распахиваю злосчастную дверь, и перед глазами на секунду вспыхивает. Темнота, узкая улица, обилие людей и пара человек в странных синих костюмах с противогазами, а вместе с тем запах. Тошнотворный ужасный запах, что забивается в лёгкие и жжёт изнутри, он словно заполняет, бежит по крови. Ещё одна вспышка, я вижу уже привычный мне город, уже знакомый мне дождь. Шагаю под него и по телу прокатывается яркая волна, меня словно пробивает электрическим током, эти две картинки путаются, перемешиваются, и от этих скачков так сильно болит голова. Всё словно ломается в один миг, словно мой мозг не выдерживает этого непонимания, этой тягучей неизвестности. Всё ломается с треском, потому что в сентябре не должен идти снег. Но он идёт. Капли дождя застывают в воздухе и в ярко зелёной вспышке обращаются парящими в воздухе снежинками. Я непонимающе провожаю мелкие хлопья взглядом, ловя холод всем своим напряжённым телом. Так сильно болит. Я теряюсь в этих картинках перед глазами, в этих мыслях беспорядочных, в этом кружащем безмятежно снеге. — О чём ты думаешь? — она тихо спрашивает, возникая у меня прямо за спиной. Я не знаю, что должна отвечать, потому что… буквально ни о чём упорядоченном и складном. Я думаю, что хочу раскрыть дело о теракте, что хочу разобраться в наших с Вай отношениях, что просто хочу домой… Я оборачиваюсь, беспомощно смотрю на неё. Снег летит словно вокруг неё, не покрывает мелкой белизной голову и плечи, не тает на её коже. Я чувствую, как холод и влага вплетаются в мои волосы, как проникает под одежду, под самую кожу. Она словно не ощущает его совсем, она словно вовсе не отсюда. Я едва не плачу, ища поддержки в её глазах. — Я запуталась, — потерянно шепчу, не могу двинуться с места. — Ты заплутала, кексик, — печально роняет она, тянет руку к моим волосах, собирая пальцами хрупкие снежинки. Почему её кожа не топит их? Почему холод равнодушен к ней? Она словно чужая здесь. Я стою неподвижно, не в силах хоть как-то совладать со своим окаменевшим телом. — Кто погиб в том теракте? — внезапно спрашивает она, и всё снова кружится, всё снова путается, вертится, а у меня так невыносимо болит голова. Картинки мелькают перед глазами, я сжимаю онемевшие от холода пальцы, закрываю глаза с дрожащими на ресницах слезами и каплями растопленных снежинок. Невыносимо. — Я не знаю, — шепчу искусанными губами. Качаю головой, гоню всё непонятное прочь. Не получается. — Кто погиб там? — настойчивее спрашивает она, а взгляд такой невыносимо тревожный. Она хватает меня за руки, встряхивает продрогшее от холода тело. — Я не знаю! — выкрикиваю ей в лицо, не в силах держать эту бурю внутри. Этого не передать словами, это выламывающая душу тяжесть. Она давит на голову, на грудь, где заперто истерзанное сердце. И так страшно от всего этого, так невыносимо страшно! — Где твоя мама, Кейт? — последнее, что громко слетает с её обветренный губ. — Что… — роняю я в ответ, а по щеке скатывается слеза. Я вздрагиваю, а потом начинаю дрожать уже часто, безудержно. Эту бурю не остановить. — О чём ты говоришь? — испуганно спрашиваю я, как будто и правда хочу знать ответ. — Где твоя мама? — повторяет она, и это становится последней каплей перед тем, как всё вокруг рушится. Я поднимаю голову к просветлевшему небу, ловлю смешанные с дождём снежинки лицом. Глаза успевают поймать пробивающийся сквозь расступающиеся облака ослепительно яркий свет, а потом всё вспыхивает так, что я перестаю что-либо видеть, только держу её руки слепо, пока падаю куда-то, слыша оглушительный шум, с которым ломается весь мой придуманный мир.