Le conte de la maladie

23

22:25       Прошло немало времени, и признаться честно, Аманда успела совершить парочку дел, особенно заполнить дневник, погрузившись в утренние воспоминания. Она описывала всё как можно подробнее, ведь привыкла к элементарной честности, даже перед самой собой. Пускай она уделила писательству время не сразу, а поздним вечером, заработав странное и волнительное настроение. Странно… Та назначенная встреча напрочь вылетела из головы… разве что, ненадолго. Главный и светлый источник появился вовремя, словно из ниоткуда. Он, остановившись перед стеклянной витриной, где за столиком сидела задумчивая Аманда, вежливо постучал, тем самым испугав. Аманда же, разумеется, вмиг вырывалась из оцепенения, вздрогнула и, придя в себя под беззлобный смех Натали, быстро нашла, в её случае, источник шума.       — Идиот… — вырвалось у Аманды случайно, и это обращение адресат смог прочесть по губам.       Покосившись на наставницу, Аманда недоверчиво прищурилась, но высказывать что-то не собиралась. Встав со стула, она, прихватив с собой заранее собранную сумку, подошла ко входной двери, которую открыли специально для неё, дабы не создавать проблем.       — Mon dieu, Аманда… — Натали, посмеиваясь, подалась вперёд, опершись локтем о прилавок. — Ты так подпрыгнула, будто он с неба свалился!       — С неба падают звёзды, а не… это, — отрезала она, но на Филиппа не смотрела.       — Особенно те, кто приходят с книгой и с такой… — Натали сделала выразительный жест рукой, описывая его с ног до головы. — Ну, с очевидной целью.       — Добрый вечер, — ровно произнёс Филипп, заметно кивнув и пропустив колкость мимо ушей. В одной руке у него была книга, а в другой небольшой бумажный пакет из больно уж знакомой пекарни. — Я не хотел тебя пугать!       — У тебя это прекрасно получается, не оправдывайся, — осмотрев напоследок ателье, проверив содержимое в сумке и само время, Аманда никак не смогла убрать изумление с лица. — Пол-одиннадцатого… Действительно ровно в назначенное время пришёл. Ты что, робот?       — Скорее пунктуальный человек, — спокойно ответил Филипп, приподняв уголок губ. — И, к счастью, с рабочими батарейками. А впрочем, недаром говорят, что пунктуальность — вежливость королей?       — Пожалуй, в тебе определённо есть нотки аристократа… — неосознанно выпалила Аманда, осматривая с ног до головы его стиль, — Это лишь факт! — и глупейшим образом прикрыла красивую откровенность каким-то фактом.       — Пусть будет факт, — мягко отозвался Филипп, чуть склонив голову, но взглядом выдавая довольство. — Но признаюсь, от тебя он звучит приятнее, чем от такого же аристократа.       — Именно, ведь я — то ещё воплощение треклятого аристократизма, — с толикой горечи отозвалась Аманда, поэтому, чтобы оттолкнуться от болезненной темы, зацепилась за книгу, которую Филипп держал в руке. Зачем она ему в такой час? Солнце ведь скрылось за горизонтом, а он… Однако вместо прямого вопроса, Аманда прикусила язык, сдержав детский порыв, и покорно двинулась за ним, погружаясь в атмосферу в который раз.

24

23:00       Вечерний Париж сиял огнями и принял их мягким золотом фонарей и июньским ветром. К мосту Пон-де-Л’Аршевеше они вышли почти не глядя под ноги. Камни набережной хранили тепло, а над водой тянуло прохладой и чем-то сладким. По Сене неторопливо шли катера, их окна проплывали светлыми прямоугольниками по тёмной воде, и от бликов казалось, что город моргал лениво, так удовлетворённо. За спиной вырастал запоминающийся профиль Нотр-Дама. Острый шпиль рассекал небо, и оттого ночь становилась глубже. Редкая звезда пробивалась между крышами, и этого было достаточно, чтобы на мгновение задержать дыхание.       От набережной путь потянулся вверх, мимо бульвара Сен-Мишель и витрин, в которых отражались фигуры. Людской шум растворялся в обрывах уличной мелодии, а дальше только в шагах, да шорохах мертвых листьев над городом. Яркие фары редких машин мазали постройки лучами света, асфальт пахнул пылью, нагретой за день, и свежестью.       Сад Обсерватории встретил ночных гостей тишиной, в которой было слышно, как капает вода. В просвете деревьев мерцала бронза фонтана с поднятым к небу шаром, а вокруг был ряд деревьев. Их пятнистая кора светилась в полумраке, будто чьи-то ладони прижались к стволам. Здесь было значительно темнее. Над аллеей открывался кусок неба, такой неглубокий, но честный, с россыпью редких огней, упрямо не сдающихся городскому свету. Трава хранила запах зелени, лавочки и вовсе чужие разговоры. Ночь застыла ровной тишиной, и Париж наконец-то выглядел так, будто сделал паузу специально, предоставляя их вниманию… звёзды.       — Значит… это место находится как раз недалеко от Люксембургского сада? Я запомнила, — перед тем, как взглянуть на небо, Аманда присела на пустую лавочку.       — Верно, — кивнул Филипп, присаживаясь рядом. — Я привёл тебя сюда не ради очевидной географии. Здесь как-то проще заметить, что звёзды всё ещё существуют, даже в городе, который притворяется, что живёт только огнями витрин.       — Только не надо приплетать в такой спокойный вечер философию! Точнее говоря… в такую спокойную ночь, — поправила себя Аманда, поморщившись от тайного смысла в словах.       — Тогда обойдемся без неё, раз на то пошло, и мы свернули в не менее запутанную тему. Как бы начать… Кажется, я до сих пор не знаю, кем хочу быть, — на этом голос Филиппа стал тише, печальнее, будто потускнел, в синих глазах мелькнула тень, которую не стал прятать перед обретенной подругой. Это также нечто личное, которое не стоило дальше прятать в кругу постоянного общества, будучи идеальным старостой. — Учусь я, потому что умею учиться, причём хорошо, а не потому что нашёл нечто своё. У меня… нет конкретной цели. И планов на будущее, касающихся того, чем я мог бы заняться после окончания университета.       — Как это понимать? — плавно повернув голову, Аманда не сразу уловила серьёзность ситуации.       — Всё просто, иногда я боюсь будущего, всей этой… неизвестности. Иду себе рядом с чужими планами и всё, — также скромно пожал плечами он. — Стало быть, я всё никак не могу найти своё призвание в этом мире. В свои то скромные двадцать один!       — Т-тебе дв-… — осеклась Аманда и быстро перевела взгляд на что-то другое, только не на него. Что тут ещё говорить, его возраст не оставил её равнодушной — это выдали расширившиеся серые глаза поначалу, вздох. Или… Рано или поздно она и так узнала бы истинное число!       — Серьёзно, — спокойно подтвердил Филипп, глядя куда-то поверх деревьев, ведь эта цифра была для него самой обыденной вещью на свете. — Знаю, звучит так, будто всё только начинается… А я чувствую себя так, будто уже многое упустил.       — Многое упустил?! Да ты… — …похоже, не представляешь, каково это — многое упустить и с этим фактом жить всю свою осознанную жизнь! Вот что хотела бросить из-за вскипевших, далеко не позитивных эмоций Аманда, однако… нет. Она рисковала снова позорно обнажить перед живой душой свою уязвимость. Хорошо, что не свой возраст! — Двадцать один, говоришь? Кому как. Кто-то может продолжать яро считать, что это отличный возраст для создания семьи, однако далеко не идеальный. И к чему такая спешка? Вот мне отнюдь не интересны их устаревшие правила.       — Ты всё больше меня убеждаешь в том, что мы с тобой не ровесники, — сказал Филипп без нажима. — Ты кажешься моложе, учитывая твою неприязнь к обращению на «вы»!       — Не твоё ума дело — знать, сколько мне на самом деле лет! Какая разница, кто тут младше? — начала закипать Аманда, сама толком не понимая почему. — Возомнил тут себя черт пойми кем…       — Прости, — тихо, но твёрдо ответил Филипп, не пытаясь больше оправдываться. — Иногда мне хочется понять, что у тебя на сердце, а выходит, что я задеваю то, чего и трогать не должен.       — И я не просила тебя открывать передо мной свою душу, — напомнила она о том, на что он, собственно говоря, пожаловался, стараясь отогнать от себя что-то похожее на сопереживание. — Боже, говоришь, что тебе заняться нечем в будущем?! Тогда… Тогда назови мне три занятия, которые ты любишь. Что угодно!       — Три? — незамедлительно озадачился Филипп и последовал словам, судя по всему прокрутив три любимых занятия. — Посмотрим… Чтение, готовк-       — Готовка, — вдруг остановила его Аманда, позволив себе краткую усмешку. — Определенно подходит такому, как ты. Вот и нашлось дельце на всякий случай. Я не могла не заприметить твою любовь к выпечке, учитывая искреннее желание помочь во всём. Да и руки у тебя вечно будто созданы не для бумаги, а для теста и ножей. Дескать, тот же отец стал причиной интереса к кулинарии? Это… славно, когда любовь к занятию появляется само собой, а не насильным способом, как это было у меня… — Аманда запнулась. Сердце ухнуло куда-то вниз, пока взгляд переместился со звёздного неба куда-то вдаль. И вновь она ляпнула то, что не следовало! Губы чуть дрогнули, словно она стала сожалеть о сказанном, но… Впрочем, оставалось стоически принять, что способность открывать душу кому-либо ещё не исчезла насовсем. Поэтому чтобы полностью не показать «истинную себя», Аманда стала серьёзнее, чем прежде и продолжила с максимально ровным голосом, прикоснувшись к своему холодному кулону. — Я хочу сказать, что у тебя в отличие от меня всё ещё будет. Помимо невыносимого домашнего обучения и светских приёмов, которые иногда заполняли собой пустые дни — моё детство прошло в изоляции, в основном. Стенам хватало хмурости, чтобы любой день превращать в траурный. Это поместье всегда будет для меня тюрьмой. Даже зал, столовая и особенно спальня. Ничто по сей день не заслуживает звания «комфортного места», — пальцы сильнее вжались в металл кулона, как будто он снова стал ошейником. — О каком светлом будущем может идти речь, когда я его толком представить не могу? А что касается моего давно предначертанного замужества, детей — это не смысл жизни и работа. Это проклятье. Лучше я сведу жизнь с концами, чем пойду на такое безумие особенно… с ним, — на мгновение Аманде почудилась эта дурацкая усмешка и глаза, бледно-голубые, почти выцветшие, как фарфор, в то время, как другие синие уставились крайне сочувственно, с заметной болью.       Филипп в который раз проникся печальной историей, плечи едва заметно опустились, будто чужая тяжесть легла и на него, и отчего-то голова Аманды закружилась, стоило взгляд перевести. И уставиться на кого-то другого, одновременно вспоминая его, столь самодовольного, бледного, в то же время такого… неживого. Личный триггер, вызывающий ненависть по сей день и… . . .       Потрёпанный блокнот глухо упал на колени, пока рука потянулась к переносице, чтобы снять пенсне, а по залу следом разнесся тяжелый вздох. Взгляды, до этого полные любопытства, переменились, не ожидая внезапную остановку. Это… каким же надо быть отвратительным человеком, чтобы спустя много лет вызывать негативные чувства? Вот и нынешняя Аманда никак не могла отыскать ответа на тяжелый вопрос, в то время, как…       — Мам? Господи, что не так? — искренне силилась понять повисшую тишину между ними Жанна, чуть нахмурившись. — Этот тип… настолько мудак что ли?       — Я… — разумеется, захотелось безо всяких сомнений согласиться с брошенным фактом, тем более после пережитого, подстроенного так искусно, что пенсне, лежащее в ладони, продолжало вызывать отголоски боли и осознание всей неисправимости, даже если тебе за шестьдесят. По крайней мере… на данный момент — об этом следовало бы напомнить. И кому, как не Савелию это надо сделать?       — Как бы то ни было… — начал он, входя в иную роль и продолжая хранить некую тайну. — Он больше никому не помешает. Да, он может «ожить» в памяти на некоторое время и затронуть шрамы, но… Говоря о нынешнем, с ним всё покончено, Аманда. И всему этому есть весомое доказательство, хоть в том же доме, — порой для напоминания о чём-то значимом приходилось отбрасывать в сторону весь этот официоз и обратиться по имени. И ведь это сработало! Припомнив о том, что дом не встретит её привычным одиночеством, на сердце стало теплее.       — Безусловно, — усмехнувшись, Аманда вернула контроль над эмоциями и, надев пенсне, взяла дневник в руки, пока в это время Лана и Жанна уставились на Савелия в немом изумлении. Ну подумаешь, он может тоже влиять на их суровую матушку, действительно… — В таком случае… Полагаю, с первых строк о нём вы поймете его сущность и не останетесь без негативных впечатлений, как и я при встрече. Пусть первым, что я запомнила о нём был…

25

      …Запах роз. Банально, так забавно, но так всё и было. Слишком густой, слишком сладкий, чужой — в «предначертанном» человеке уже таилась насмешка, которой я не знала названия, но мгновенно узнала сердцем. 24 августа, 1988 год       После скромного юбилея какое-то время привычный распорядок дня Аманды продолжил идти своим чередом, подобно механизму. Перед глазами мельтешили званые вечера, домашняя работа, книги, иногда попадались и моменты свободы, прогулки… пока момент «Х» не настиг её внезапно, вместе с напоминанием о подаренном кулоне и том, кому она якобы собирается принадлежать.       Аманда помнила этот пасмурный день донельзя отчетливо. Тогда они отправились в другое поместье, куда более просторное, внушающее. Машина катилась по ровной длинной аллее из подстриженных деревьев, и перед глазами вырос дом, массивный, строгий, с башенками и остроконечными крышами, будто вырезанный из гравюры викторианской эпохи. Фасад сиял каменной тяжестью, окна тянулись ввысь, а над входом нависал балкон, отбрасывая глубокую тень.       Мрачный сад вокруг дышал ухоженностью, ровные дорожки вели к центру, где находился небольшой фонтан с застывшей изящной статуей. Вода стекала по чашам, отражая свет закатного солнца. Повсюду были бордовые розы, целые аллеи, кусты вдоль ограды, в партерных клумбах. Их густой аромат висел в воздухе удушливо и сладко. Это сам сад шептал заранее написанный приговор. Каждый шаг по гравию отзывался холодным эхом, кулон на груди тяжелел, напоминая о том, что она переступает порог будущего, выбранного не ею. Так, прихотью родительской.       Следом же, прибывших встретил никто иной, как дворецкий здешнего поместья — сухой, предельно вежливый, с каменным лицом. Он распахнул высокие двери, и их шаги тут же потерялись в гулком пространстве просторного холла. Само помещение поразило своей демонстративной роскошью. Мраморные полы с орнаментом, тяжёлые гардины, хрустальные дорогие люстры, колонны, уходящие вверх. Аманда поначалу взглянула на высоченный потолок, на портреты в позолоченных рамах, на витражи с гербами, но чем дольше она стояла, тем сильнее её внимание уводило нечто другое… запах. Его сложно было назвать иными словами, будь на то дорогие средства для ухода, сухое дерево, взрослыми духами. Нет, это были…       Розы. Уж они не должны быть здесь, в каменном нутре поместья, но аромат упрямо пробивался — такой густой, словно чьи-то духи проникли в каждый угол. Но были ли это духи?       Когда серые глаза всё ещё блуждали по архитектуре, нос и сердце выдали первое предчувствие, что кто-то сюда приближается, и Аманде уже не избежать будущей участи. Это были не шаги с лестницы, не голоса взрослых, а именно волна аромата заставившая обернуться. И только тогда она заметила его. Не чужих родителей, не жесты приветствия, а фигуру юноши, который спускался неторопливо, со всей грациозностью. Руки за спиной, Плечи ровные, осанка выдрессирована с детства. Фехтование, балет, манеры — в нём всё отточено до автоматизма. Он выглядел пустым, и в то же время слишком правильным, чтобы быть настоящим. В первые секунды Аманда подумала о «пустышке», о механизме, который научили ходить и говорить, но только не чувствовать. Однако что-то в его невозмутимом взгляде было выученно-оценивающим, цепким, интуиция подсказывала, что простым его не назовёшь…       И она не подвела. Когда взрослые и их разговоры растворились где-то в гостевом зале, они остались предоставленными самим себе, а это означало одно.              Маски можно опустить.       Аманда стала мрачнее, пока на лице напротив возникла внезапная… самодовольная усмешка! Вот и всё. Запах роз стал подобно ядовитому облаку. Отныне он ассоциировался не с садом, а только с ним.       «Фу… Слишком самодовольный, словно нарцисс какой-то, а не роза!», — пожалуй, это была вторая мысль после того запомнившегося запаха.       Перед ней стоял пепельно-русый парень, чуть постарше ее. Ростом около ста восьмидесяти семи, худощавый, но не болезненно хрупкий, скорее «жесткий». Юноша аккуратно уложен, несмотря на от природы пепельно-русые волнистые волосы, и выглядел так, будто ветер в Берлине боялся причёску тронуть. Даже аккуратность раздражала, потому что казалась слишком искусственной. А сама кожа бледная, подстать…       — Каков вампир, вы только поглядите! — не упустила шанса постараться задеть эго Аманда, криво усмехнувшись. Да уж, чего только стоили белоснежная блуза с заметным жабо и черные штаны…       — Солнце для крестьян, — послышался бархатный голос, не потеряв ни грамма самодовольства, но… — Ох, забыл представиться! Я — Рихард Розенвальд, раз на то пошло, — против заученного представления и протянутой руки все-таки не пошел. В конце концов, перед ним не абы кто, а будущая спутница по жизни.       Аманда посмотрела в ответ, на эти глаза, бледно-голубые, почти выцветшие, как фарфор. Не смотрел он толком, а оценивал. Будто не только хорошо обученный механизм, но и сущность имеющая при себе отменный нарциссизм. Пожалуй, было бы неплохо поскорее всё… прояснить? Хотя, стало быть, минутами позднее в гостевой, завидев парня с на редкость довольными родителей, Аманда, к сожалению, поняла что к чему.       «Эта фамилия…», — мысль вонзилась в голову, как игла. Аманда вспомнила про свой «подарок» — кулон, холодный и тяжёлый, символ розы посередине как принадлежность. Её нещадно ударило осознание — они всё знали с самого начала. Они всё спланировали.       Формальная помолвка это не выбор, не свобода, а политический ход. Ей только-только исполнилось пятнадцать… И это даже не свадьба, а нечто похуже. Обещание, вытянутое силой, витавшее в воздухе как пожизненный приговор. «Свадьба позже» — далеко не облегчение, а удушающее давление, отсрочка казни, где вся жизнь расписана чужой рукой. Глубокая боль заключалась не в том, что Аманду куда-то выдавали, а в том, что её никогда и не спрашивали. В этом грязном мире она не субъект, не личность, а вещь. Так, домашняя зверушка в золотой клетке, с красивым кулоном, который теперь оказался символом несвободы.       — Понятно… — прорвалось через губы не как осознанный ответ, а как глухой стон внутреннего поражения. Конечно же, ошеломленной Аманде и представляться не пришлось. Незачем! Она ведь не человек для них. Именно в этот миг, когда девичье сердце сжалось — прозвучали его слова без тени вежливости:       — Что же, думаю, нам обоим стоит привыкнуть! В конце концов, ты теперь часть моего безумия, ха?       Гулкие шаги вернули сцене приличный ритм. Из гостевой выплыли взрослые — ровные голоса, шелест платьев. Пара формальных улыбок, обмен пустыми фразами, кивок дворецкому. Воздух в холле стал каменным и прохладным, как будто всё произошедшее лишь репетиция. Когда двери за гостями закрылись, в доме осталась тишина и едва уловимый след роз, утомительный, как усталость после слишком тесной перчатки.       Обратная дорога прошла почти без слов. Колёса мерно били по булыжнику, и только кулон на груди напоминал о сделке, которую заключили за её спиной. И при тусклом свете, материнский голос разрезал тишину ровно, как скальпель:       — Ты не должна влюбляться. Любовь — это химия. А с Рихардом у тебя будет стабильность.       — Химия — это тоже интересно! — сорвалось у Аманды, и она тут же пожалела.       Мать только медленно подняла взгляд, холодный, внимательный, без намёка на сомнение:       — Нет. Любовь — неизлечимая болезнь, а стабильность — это антидот. Неправильные чувства должны лечиться дисциплиной. И если это не сработает… Что ж, значит, это попросту выжигают.       «Выжигают? Это как?! Напрямую?! — дико ужаснулась Аманда, отвернувшись и приложив ладонь к губам. Всё внутри сжалось, как будто ледяная вода пролилась в грудь. Воздуха стало меньше. — Хватит с меня горьких участей! Тогда… Тогда, честно-честно, я не позволю себе это чувствовать!», — именно в столь тучный день в ней закрепилось новое правило: любовь — это неизлечимая болезнь, от которого она должна держаться подальше, если придётся зацементировать сердце холодом.       А что говорить о дальнейшем…       Несомненно, Аманде приходилось появляться на званых вечерах дальше, в освещённых залах с приглушённой музыкой, со звенящими бокалами, где её будущий «жених» красовался перед публикой. Он расправлял плечи, говорил громче, чем требовалось, и ловил восхищённые взгляды. Всё это было больше ради себя, чем ради других. И Аманда, сидя рядом, порой прятала усмешку. Слишком детским и нелепым казалось это хвастовство. Разговоры с ним были пусты и предсказуемы, как карточные трюки на дешёвом балу. Но однажды он не удержался и с особой интонацией бросил:       — Надеюсь, ты не из тех, кто будет возражать, если всё решат за неё!       — Сказал мне напыщенный павлин, который настолько беззащитный перед своими родителями, что выливает злость на девушку… Как низко и забавно, — её голос прозвучал холодно и также насмешливо.       И всё же, за этой колкостью скрывался настоящий ком. Аманда стиснула зубы, чувствуя подступившую немую ярость. Ведь где-то глубоко понимала, что в его словах есть доля горькой правды, поэтому…       «Я не позволю ему мною командовать. Не позволю. Не позволю! Никому!», — раздался внутренний крик размышлений о том, живой ли этот человек или лишь бездушный механизм на этом чудном мгновении прервался, размылся так резко, словно киноплёнка оборвалась в старом проекторе… Пора бы прийти в себя!

26

      Где-то вдалеке шумела река, и только тогда Аманда поняла, что сидит уже не в зале под тяжёлым потолком, а здесь, в саду. Пальцы дрожали, но реальность вернулась. Аманда закончила монолог и пришла в себя вовсе не из-за оклика. Собственная рука под рубашкой вдруг почувствовала… чьё-то участившееся сердцебиение.       — О… Эм… — не знала, что говорить дальше она, ведь…       Перед ней был жутко смущённый Филипп — благо ночное освещение отчасти скрывало проступивший румянец, а затрудненное дыхание ветер спасал. Он молча смотрел на её ладонь, что непроизвольно коснулась во время того рассказа груди, где забилось беспокойное сердце, пожалуй, значительно сильнее, чем того требовала норма. Воздух словно сгустился, чужое тепло пробилось сквозь тонкую ткань, и в этой близости не было случайности. Это была она, впервые допустившая прикосновение. Пылкие размышления о «живом» совсем обуздали её, раскрыли всё сокровенное и заставили… коснуться другого. Кто бы мог подумать, что Аманда первая соизволит телесный контакт!       — Да уж… В отличие от того напыщенного павлина, ты кажешься мне живее всех. Живее… меня, — слова сорвались слишком искренне и обнажили уязвимость. Аманда мгновенно замолчала, будто спохватилась, что сказала лишнее, но…       — Странно слышать это от тебя… ведь ты — самое живое, что я встречал, — сказал Филипп честно, будто констатировал весомый факт. — Это слышно даже в том, как ты молчишь и в том, как ты только что держа-       Филипп осёкся, ибо женская ладонь скользнула прочь. Тёплое пятно на груди мгновенно остыло, пальцы невольно сжались, пытаясь удержать призрак её прикосновения. Он чуть подался вперёд и остановился, сдерживая первый импульс, пока дыхание сбилось, в ушах ещё отдавался её пульс… его? Их общий на секунду ритм, теперь неловко распавшийся на два разных такта.       — Заткнись! Не говори так, словно знаешь меня всю! — сорвалось резко, с тем особым надрывом, в котором больше страха, чем злости.       Филипп не ответил сразу. В его лице не было и тени обиды, лишь печаль, как если бы он невольно коснулся струны, натянутой чрезмерно сильно. Он опустил взгляд, позволил словам отзвучать в ночи. Пространство наполнилось звуками города — далёкими шагами, плеском воды у фонтана, приглушённым шёпотом ветра, тронувшего листву. Тишина не давила, но тянулась пустотой, в которой можно было либо спрятаться, либо услышать себя.       Аманда, раздражённо скрестив руки, всё же подняла голову. Над Парижем звёзды тонули в сиянии фонарей, почти растворяясь, но две-три упрямо пробивались сквозь муть, мерцали назло, тихо, так настойчиво. Филипп не стал ничего комментировать, искать напутственных слов, а позволил паузе длиться, будто именно в ней таилось куда больше смысла, чем в любом недопонимании. Ведь молчание — золото. Оно может оказаться громче любых ответов. 23:57       Их шаги вернули привычный ритм. Мощёные улочки, редкие огоньки витрин, отдалённые голоса… Париж втянул их внутрь своей ночной жизни. Когда впереди показалось ателье, Филипп слегка замедлил шаг, не желая, чтобы эта прогулка закончилась слишком быстро, поэтому…       — Знаю, это может показаться наглым и внезапным приглашением, но… Мне действительно хочется того, чтобы ты отправилась со мной на один концерт! — на удивление, сразу раскрыл своё намерение Филипп. — Он тебе понравится, я предполагаю… Рок проникает в сердца многих, и твоё не должно быть исключением. Впрочем, состоится, если что, всё пятнадцатого числа.       — Рок, говоришь? — наклонив голову вбок, крайне задумчиво и со скепсисом протянула Аманда.       — Да… Эм… Тут такое дело, — принялся оправдывать свой импульсивный порыв. — Моё окружение из девушек оставляет желать лучшего… Ты теперь можешь меня понять, не так ли? — впрочем, Аманда и так стала свидетельницей одной из таких сцен.       На этом… Аманда фыркнула, обдумывая ответ. И всё же губы тронула колкая усмешка:       — Невесты? Так и быть! — решила она горделиво. — Эти выскочки слишком высокого о себе мнения, и я просто хочу, чтобы хоть раз в жизни им не свезло!       Его лицо изменилось не сразу — слова Аманды пробрались внутрь и лишь позднее коснулись души. Синие глаза засияли мягким светом, не торопливым, а таким, что прожигает взгляд без всякого давления. В них было одновременно облегчение и трепет. Её холодная уступка оказалась для него важнее громкого «да». А в полуулыбке напротив, в коротком вздохе и задержавшемся взгляде читалось всё: и радость, и тихая благодарность, и что-то ещё, осторожное, непреклонное. Согласие Аманды значило для него куда больше, чем сама музыка предстоящего рок-концерта…       Он не стал возражать, не стал оправдываться, а просто шагал рядом, чуть замедлив ход, возжелав продлить мгновение, пока улицы Парижа выводили к знакомой вывеске. У дверей Филипп задержался и произнёс тихо, но твёрдо. Это был не вопрос. Обещание.       — Я приду в назначенное время, Аманда, и ты определенно уже никуда не сбежишь.       Аманда кивнула слишком быстро, будто нечаянно обожглась:       — Посмотрим, да, ага…       И только обернувшись к двери, уже касаясь ручки, поймала себя на глупой мысли: «Ты живее меня» — и от этого почему-то стало легче дышать… и опаснее жить.