Скорбь

Только чудом удалось остановить весть о страшной находке. Всех любопытных разогнали быстро и не самым мягким способом, но что, впрочем, значат способы и случайные обиды, когда речь идёт о сохранении тайны? Разогнали всех лишних по комнатам, заполнили коридоры верными караулами и созвали тотчас скорое совещание, на котором присутствовали высшие чины и охотники. Стефания тоже была. Её подняли из ловушки-ямы, но толку от неё было мало – тошнота не отступала, она сама была зеленоватая, и вся одежда ещё была в земле. Базир кое-как отряхнул Стефанию – она безвольно позволила это, но сама как будто бы не соображала, всё тело сотрясало от дрожи. -Болезная! – криво усмехнулся Абрахам, и это было единственной его реакцией именно на Стефанию, далее он увлечённо наблюдал за извлечением трупа Казота, а Стефании для него не существовало. -Всё будет хорошо, - Ронове не побоялся запачкаться, не побрезговал грязью и дрожью Стефании и приобнял. Впрочем, у неё не было даже воли, чтобы, кажется, заметить это и отреагировать – всё перед глазами то расплывалось, то отчётливо проступало и горло снова сжимало спазмом. – Ты молодец! Экстренное совещание кипело и Стефанию привели за руки. Она не могла докладывать, и это сделал Абрахам, попутно он высказался, конечно, за то, что некоторые в своей болезненности оказываются более полезными, чем «раскабаневшие охотники». Фенрир, официально еще не лишенный чина приказом, но уже снятый с должности, был здесь и дрогнул, учуяв страшные слова Абрахама. Он оскорбился и возмутился: -Разве не был я верен службе? -Кто там хрюкает? – осведомился Абрахам. В нем пульсировала ненависть. Второе убийство и снова – как показал даже беглый осмотр трупа – вампир! Фенрир шумно задышал, пытаясь придумать достойный ответ, но Константин не дал этому ответу свершиться и воззвал: -Сейчас мы должны оставить личные обиды позади. Задета честь креста, задет дом Господа! -Осквернен, - подсказал непримиримый Абрахам. -Осквернен, - согласился Константин, - и наша добродетель должна вступить в борьбу с этой скверной, вступить в борьбу и победить! И каждый должен приложить к этому усилия, и каждый должен отдать все за победу света. Это общее дело и наша общая участь, от нас одних… Стефания слушала вполуха. Все эти речи, ах речи! Сколько она уже слышала? Сколько еще услышит? Все сводятся к одному – увидишь врага – убивай, или будь убит. Но что делать, если враг успевает нанести смерть вперед, проникнуть под сами стены святой Церкви? Впрочем, у речей Константина было своё назначение – чем больше произнесено «официальных» слов и привычных оборотов, тем спокойнее делалось собрание. Второй труп в самой Церкви, да еще и убитый вампиром – это повод для паники, но люди, собравшиеся в зале, начинавшие свое ощущение с паники, успокаивались, слушая о победе света над магическим мраком. В конце концов. Господь не оставит детей своих, верно? И люди приободрялись. Когда паника притупилась, было обсуждение вопроса об оповещении всего церковного оплота о гибели Казота. За это выступали немногие: Форас, Аим, Скарон, Фенрир. Еще имеющий право голоса и помощники этих охотников. Они аргументировали это тем, что информация должна быть открытой, а люди готовыми к возможному нападению. Но большая часть, в числе которых были и советники, и другие охотники, включая Ронове и Абрахама, а также их помощники выступали за молчание. Стефания тоже подняла руку, но она сама не знала четко – это ее позиция, или позиция, продиктованная взглядом Ронове, которым он мгновенно наградил Стефанию? Иас – помощница Ронове, глядя на него, тоже подняла руку за молчание. Аргументы были весомее – паники допустить нельзя! Обстоятельства гибели Казота загадочны и, вернее всего, он сам виноват – вступил в сговор с вампиром, чья личность не установлена, после чего либо пал жертвой своего предательства, либо стал жертвой алчности. Может быть, он что-то видел и рассчитывал как-то воспользоваться этой информацией – словом, сам виноват, и нечего тут жалеть, а вот паника среди мирных и добропорядочных служителей не сделает добра. Каждый начнет бояться своей тени, поползут доносы, начнется самосуд и чёрт знает что еще! Это было логично. Оставалась еще группка людей искушенных, которые не голосовали никогда, воздерживаясь от всякого выбора, но таких оставалось все меньше. -Люди заслуживают правды! – возмутился Форас, как человек несдержанный, он часто нарывался на конфликты. – Они обвиняют Казота в гибели Буне! Они его ищут! -А разве он не виновен? – поинтересовался Ронове. Одновременно с ним Абрахам заметил: -Ну и пусть ищут! -Кому нужна правда? – тихо заметил Базир, с тем расчетом, чтобы слышала только Стефания, всё еще потерянная и жалкая. Она услышала, моргнула, перевела взгляд на Базира, а тот уже снова сидел непроницаемый и прежний. Стефания решила, что ей послышалось. В конце концов, слишком многое впало на ее долю за очень короткий срок. Тут не только в чужом, тут и в своем здравомыслии усомнишься! -А если кто-то еще погибнет? – некоторые люди не умеют отступать, и это не всегда становится им лучшим подспорьем. – Если… -Нельзя допустить паники! Порядок – прежде всего! Фенрир не выдержал напряжения. Он был охотником много лет, все отдал на алтарь и если потерял форму, то душа его еще желала битвы. Он вскочил – тяжелый, грузный и нелепый, закричал: -Возьмите меня обратно! Сейчас важен каждый человек на счету! Возьмите! Я буду стараться… Это было жалким зрелищем. Даже Стефании стало стыдно за это, хоть она и не имела никакого отношения к Фенриру. Он унижался, он не умел уйти, когда Церковь больше в нем не нуждалась. -Довольно! – рявкнул Константин, на мгновение растеряв всю благочестивость проповедника, и превратившись всего лишь в одного из лидеров, - довольно, Фенрир! Ты отслужил своё! Все кончено! Фенрир еще хлопал глазами, сраженный таким отказом. Ему-то казалось, что он все делает правильно, прося при всех в роковую минуту, возвращения. -Новым охотником будет Клемент, - продолжил Константин и на этот раз тон его был преисполнен земного сочувствия, - юноша, мы не хотели вас обнадеживать раньше времени, но вы – идеальный кандидат на позицию охотника – совет выбрал вас. Клемент охнул и радостно принялся пожимать руки всем, кто спешил, словно бы забыв про всякие споры, поздравить его. -Поздравляю! – громыхнул Скарон и очень дружественно обнял своего недавнего помощника. – Мне нужен новый помощник, тебе тоже! Ох, ты заслужил этого! Если бы кто-то взглянул на Делин, то подивился бы той ужасной маске, что сковала всё её лицо, исказила каждую из черт. Зависть – разъедающая каждую клеточку сути, жгла её. Её брат новый охотник! До этого предложили Стефании, а она? Куда деваться Делин? Но никто не обратил на нее внимания, пока Клемент радостно не предложил Скарону: -Рекомендую вам в помощники мою сестру! Раз Фенрир… И закашлялся в смущении. Фенрир сидел, понурив голову, чудовищное унижение повторялось, и он не мог с ним совладать. Рядом сидела и Делин, и ужас безысходности не мог заставить ее даже взглянуть в сторону брата. Она все тщетно пыталась понять – почему судьба обходит ее? Почему не дает ей ни шансов, ни должностей? Почему Стефания вдруг имеет наглость отказаться от должности охотника, и оказывается вдруг под чутким вниманием красавца-Ронове? Почему ее брат, послужив немного в помощниках, имеет будущее, а она нет? ей остаются подачки, огрызки… Поздравление затихло. Константин смотрел с благодушной улыбкой на это постепенное затишье. Люди должны радоваться даже в самое темное время. Призвали к порядку, вернулись к дискуссии. На этот раз Абрахам повел атаку жестко и не стал дожидаться, когда его напор подхватят. Он считал себя в праве говорить за всех и сказал, что не находит логичным объявлять о гибели Казота. К тому же - а что если остались какие-то ещё шпионы врага? Тогда – чем меньше получат они достоверной информации, тем выигрышнее позиция Церкви! -И первый шпион здесь вы! – не подумав, все еще под влиянием какой-то легкости, и отсутствия четкого осознания происходящего, ляпнул Форас. Тишина, заполнившая зал, была напряженной. Абрахам мог сейчас сделать все, что угодно с этим наглецом, и что-то подсказывало Форасу, что ни совет, ни кто-то из охотников не станут ему препятствовать. Но Абрахам уже получил от жизни слишком много уроков, чтобы срываться так откровенно. Он только вздохнул, внимательно посмотрел на оскорбившего его человека, жизнь которому он мог переломить щелчком пальцев, и ответил спокойно и от этого еще более страшно: -За клевету и за язык повесить можно, веришь? Форас нервно сглотнул. Константин снова призвал к порядку и попытался привести к итогу: -Я голосую сам за молчание. Нечего церковникам всех мастей поддаваться панике. Крест дарует защиту детям неба, слугам Господа, и будет даровать защиту. Все помыслы страха нечисты по натуре! Напуганный сверх меры Форас не нашел в себе никаких ресурсов к спору. В конце концов, ему и не так уже было важно – будут ли церковники знать о гибели какого-то Казота или не будут, самому бы уцелеть! А без поддержки Фораса, без его ярости вся оппозиция большинству была сломана. Постановление принято: никакой утечки! Следующий вопрос уже звучал на повестке дня, но теперь он приобретал все большую, ужасающую силу: -Полномочия охотников расширяются. Любые методы, любые способы – правда должна быть выяснена. Если кто-то из наших слуг что-то видел и сокрыл, что-то узнал и не рассказал, что-то подозревает и утаивает… Вот оно – роковое! -Это дозволено считать преступлением! Стефания прикрыла заслезившиеся от головной боли глаза. В успокоительной темноте она могла не видеть всего того, что уже видел более опытный Ронове. Да и вообще каждый, кто хотя бы раз сталкивался с кризисом. Донесения, пытки, и люди, которые в страхе признаются во всем подряд, без разбора. Самые широкие полномочия дал совет, и теперь это означает, что устоит лишь горстка сильных, и две горстки хитрых, трусливых и адаптивных душ. Стефания заставила себя собраться, поднялась с концом собрания с места и поймала взгляд Абрахама. Он кивнул: -Со мной, болезная. Мы займёмся допросом Сопровождения! Болезная… Стефания отвыкла уже спорить, да и вряд ли умела она. Два или три мгновения и зал очищен, сама Стефания спешит уже за удаляющимся Абрахамом. Камер допроса шесть. Они редко используются, а уж чтобы работали все – немыслимо. Но вся часть Сопровождения – самая многочисленная, составляющая обслуживание всего церковного оплота – все швеи, портные, кухарки, уборщики, мелкие ремонтники – все они выстроились вдоль длинной стены. Они трясутся, переговариваются шепотом: -Говорят, перепись. -Бред – это все бред! Говорю вам, нас будут разделять! -Допрашивают! Спросить им не у кого. Люди, заходящие по очереди в камеры, выходят с противоположной стороны и проходят под контролем караула, к своим местам. Спросить не у кого! Вернуться нельзя, никак, да и не хочется после допросов-то… Это все люди, что нашли защиту в церковных стенах. Это люди, которые хотели бы биться против магии, но оказались слабы и невозможны к этой магии, неспособные ученики, что не смогли уйти без ничего и остались, чтобы хоть прислуживать тем, кто может сражаться во имя креста. Шесть камер. Шесть охотников допрашивают, шесть помощников вызывают следующих, протоколируют все услышанное. В камерах допроса не слышно, что творится в коридоре, да и из коридора не услышать что происходит… Страшно. Абрахам держит себя так, как всегда- он повидал тысячу и один допрос. У него раскалывались все, кто был виновен, как маг он прекрасно чувствует ложь, но его допросы жестоки и без этого чутья. У Стефании болит голова, но она не смеет жаловаться. Сидит, записывая с усердием лучшей ученицы, каждый ответ, потом дает на проверку Абрахаму, а тот привычно ворчит: -Почерк отвратительный! Прочитывает, подписывает. Стефания открывает противоположную входу дверь и выпускает допрошенного, затем закрывает дверь и выходит в общий коридор, вызывая следующую жертву. Но в этих допросах немного смысла. Спрашиваются начальные сведения: имя, должность, возраст, место рождения. И в ответах этих уже понятно, что ничего не значит этот человек, что он напуган, что не скажет ничего нового. -Повар. Тридцать девять лет, рождение не помню. -Кухарка. Двадцать семь лет. Родилась в стенах Церкви, мать моя служила также кухаркой и работала до самого последнего дня, а потом… -Черновая работница. Двадцать два года. Прибыла после разрушения оборотнями моей деревни в семи милях отсюда. И помнит Абрахам то дело, но ему-то что? Деревню не спасти, оборотней он упокоил. Девчонку, стало быть, сюда привезли, дали работу. А может быть и сама пришла, если одна осталась и будущего решить не могла. -Портной. Сорок семь лет, тридцать из них нахожусь на службе Креста. Поступал как ученик-доброволец, но не прошел отборочных экзаменов и меня взяли подмастерье. Потом стал мастером. -Садовник, пятьдесят три года. Моя дочь поступала сюда служить в лазарете, а я, как вдовцом стал, сюда подался. Растения люблю, так что… Эти люди ведут себя по-разному. Одни робеют, другие угодничают, третьи трясутся, как будто бы виноваты. Четвертые пытаются держаться спокойно, но их меньше всего. Они рассказывают свои судьбы, свои причины появления здесь, но не понимают, что все их маленькие трагедии жизней – пустяки. для охотников это ничего не значащие факты, среди которых проходит их отчаянная попытка найти хоть что-то стоящее, что-то, что может объяснить происходящее. Следуют вопросы о деятельности, об отношениях, о наличии врагов, конфликтов. И ответы здесь становятся уже однообразнее. -У меня нет врагов. И друзей нет. я со всеми в хороших отношениях! -Ну, может быть, и задел кого-то, но это так, не от зла, это было давно, да и вообще… нет, у меня нет врагов. Ни у кого нет врагов, никто никого не подозревает, никто ни в чем не виноват заранее. -Вы понимаете, - говорит Абрахам, делая знак Стефании не протоколировать свой вопрос, - что кто-то в нашем оплоте мог иметь отношение к предательству? Кто-то открыл тайну… Стефания чувствует головную боль и слабость, но неожиданный вопрос Абрахама очередной жертве отвлекает ее на мгновение. Другим Абрахам такого вопроса не задавал, неужели есть что-то? А перед ним женщина – не красавица, не уродина, самая обыкновенная женщина, миловидная, но неухоженная, чуть огрубевшая в работе, но еще предпринимающая попытки сохранить свою молодость. -Да, господин…- женщина кивает, напугано и мелко. Даже подобострастно, угодливо заглядывает в глаза. Стефания смотрит то на нее, то на Абрахама. Охотник напряжен – почуял что-то, но в ней?.. в очередной кухарке? Это должно быть зло, но почему оно такое обычное? Стефания бы не подумала на нее, как на предательницу. Но Абрахам явно чует! Господи… -И вы понимаете, что за укрывательство информации следует кара? – Абрахам наступает. Он уже нависает над безвольной жертвой. Та готова потерять сознание. -Да, господин. -Тогда почему ты все еще упорствуешь? – Абрахам теряет всякое спокойствие в один миг. Это действует эффектно, женщина всхлипывает и начинает мелко дрожать, сдерживая рыдания. Даже Стефания вздрагивает, а Абрахам щелкает пальцами, и тоненькие синие ниточки заклинания медленно опутывают тело женщины. -Я…ничего… - она хнычет, сопротивляется. Стефания вскакивает с места против воли, но не делает ничего, чтобы помешать или помочь Абрахаму. Ее просто выталкивает какой-то силой из кресла. Вот и все. -Отвечай! – Абрахам сводит пальцы, нити плотнее впиваются в мягкую плоть жертвы, видимо, это причиняет ей боль, она уже не хнычет, она откровенно ревет, но сделать ничего не может. – Отвечай! Я чувствую в твоей душе преступление против Церкви! Говори! -Я украла три серебряных ложки! – женщина на грани и сдается. Стефания распрямляется и переводит взгляд на Абрахама, он снимает заклинание и уже тихо, изменившимся голосом спрашивает: -Что? -Ложки…- женщина чувствует, что заклинания нет, но еще дрожит, все тело ее сотрясается от пережитого. – Три ложки, принадлежащие советникам. Три ложки Церкви! Я украла их, пока никто не видел. И она заходится горестными рыданиями и в этих рыданиях даже облегчение. Трудно объяснить ей было самой для себя, почему рука вдруг скользнула по помытым предметам и почему вдруг пальцы схватили три узеньких серебряных ложечки, а потом потащили их вверх, на свет. Она оглядела добычу и вдруг сунула ее в фартук. Долго потом колебалась – пыталась понять, зачем украла и что с этим делать? Забыть не смогла, вернуть тоже и это отравляло ей весь ум. Абрахам почуял грех, но не разгадал всего обстоятельства. -Дура! – выпалил Абрахам, разочарованный и гневный, повернулся к Стефании, - сделай пометку. Стефания покорно выполнила, а затем как во сне отправила женщину в нужную дверь. -Что будет?- рыдала она, - что будет? Меня покарают? Стефания молча закрыла дверь, повернулась к Абрахаму. Он смотрел на нее. Ожидал, похоже, реакции. -Скажешь - бесчеловечно? – полюбопытствовал Абрахам. Именно полюбопытствовал. Словно ему на самом деле было интересно. Стефания подняла глаза, хотела сказать решительно «да», но осеклась, хватанув воздуха. Она вдруг представила, какая задача стоит перед Абрахамом, поняла, как непросто ему найти хоть какие-то следы, если они и есть, среди всех церковников. Вспомнила, что идет война, привиделся ей труп Буне, и показалось, что на плаще еще ошметки земли из той ямы, где нашел свой последний приют Казот. И вот среди этого нужно было разобраться? Среди всего этого каждого нужно было жалеть? Это лишь в угоду врагам! -Не скажу, - возразила Стефания, понимая с ужасом, что не находит действия Абрахама ужасными. Правильными, конечно, тоже, но, кажется, она может следовать за ним без тошноты, презрения и отвращения. -Почему? – спросил Абрахам. – Это ведь жестокость? Я мог допрашивать мягче, мог не пытать. -Война, - просто отозвалась Стефания. Она все больше понимала, что жалости в ней действительно нет. нужно было докопаться до истины? Что ж, он докопался. Чудовищно ли это? Праведно ли?.. Ей ли это решать? Никогда. Это решение для тех, кто мудр и значим. Стефания – помощница. Она даже не солдат на этой войне – она его помощник. Не ей отвечать, значит, не ей и мучиться вопросами. -Болезная! – в тоне Абрахама удовлетворение. – Непроходимая наивность! Стефания не отреагировала. Наивность? Пусть наивность. Абрахаму виднее. Абрахам неожиданно приблизился и положил ладонь ей на голову. Боль возвращалась – теперь она разрывала все сознание на мелкие осколки, выворачивала, хотела смять все тихое существо Стефании. -Почему не сказала о боли? – грубо спросил Абрахам. Стефания хлопнула глазами. Кто же знал, что надо? Да и зачем? -Это просто боль. Закончим – пойду в лазарет, попрошу микстуры… - она почувствовала себя еще большей дурой, чем прежде. Просто трудно было объяснить Абрахаму, что она прекрасно понимает свою ничтожность и необходимость, вместе с тем, присутствия на допросах. -Просто боль и просто смерть, - Абрахам легонько провел ладонью по ее макушке, вроде бы что-то стряхивая, Стефании показалось, что ее обдуло теплым ветерком, а в следующее мгновение боль отступила, сдалась, исчезла насовсем. -Стоило мучений! – фыркнул Абрахам, - тоже мне! Развела геройство, а толку? Он стал прежним. Ворчливым, жестоким, даже слишком. Жутковатым? Но Стефания вдруг улыбнулась – ей захотелось это сделать, и она пошла на поводу у своего желания. -Спасибо, - промолвила она. -Следующего пригласи, - буркнул Абрахам и отвернулся, пока Стефания шла к дверям с новыми силами. В отличие от нее – молодой и неопытной девчонки, жизни не знавшей, Абрахам прекрасно понимал, что значит – снять боль заклинанием. Это значит, что получится еще раз или два, от силы пять, а потом боль просто откажется сдаваться. С ним произошло то же самое. Он применял на себе все более и более сильные заклинания, зелья, но боль однажды просто отказалась сдаваться. Она оставалась ему верна. Новые допросы, однообразные, тоскливые. Люди перепуганы, люди заискивают, люди уже не знают, что можно ждать. Наконец Абрахам объявляет перерыв, говорит: -Перекусить нужно. Эй, болезная, принеси что-нибудь перекусить. Это уловка. Абрахаму не так уж и хочется есть, но он не может больше выносить однообразных допросов, которые никуда не ведут и отнимают бесценное время, которое можно было потратить с настоящей пользой на что-то стоящее. Но совет приказал. Абрахам лишь солдат на этой войне и обязан подчиняться приказам. Перекус – легальный способ подумать, не забивая себе разум какими-то мелкими людьми и мелкими же их деяниями. Стефания торопливо принесла ему несколько тарелок, и удалилась из тактичности – Абрахам любитель побыть в одиночестве, и чем больше, тем лучше. Да и сама Стефания подумывает о том, что желудок, опустошенный много часов назад, да усталый ум, и тело. Которое уже так давно держится без сна и отдыха – это не самые лучшие спутники в настоящем деле. Стефания вышла в коридор, где оставались еще несколько несчастных из сопровождения, но несмотря на все взгляды усталых от ожидания людей, на мольбы, Стефания никого не вызвала и пошла прочь, желая размяться. То ли Ронове ждал ее, то ли сила обстоятельств сильнее, чем хочет казаться, но он вышел с намерением перекусить тогда, когда Стефания была рядом с отведенной ему допросной камерой. Стефания дернулась в нервном напряжении. Он мог быть гадом, мог обидеть ее, но она все еще не могла ровно дышать в его присутствии. -Какая встреча, - взгляд Ронове был усталым, но, похоже, он был рад видеть Стефанию. У вас как? -Ничего, ничего, вообще ничего, - Стефания развела руками. Она пыталась справиться со своим смущением, и усталость немного в этом ей помогала, но все-таки было в ней глупое ощущение. -У Абрахама перерыв? – догадался Ронове, бросив взгляд на ожидавшую кучку прислужников. -Да, - скрываться смысла не было. – А у…вас? -У тебя, - поправил Ронове мягко, - не надо этих условностей. Я сейчас один. Моя Иас не выносит допросов! «моя Иас» - как неприятно это ковырнуло сердце Стефании, но она не подала виду. У нее не было никакого права претендовать на внимание с его стороны и уж тем более на принадлежность к нему. -А своего помощника я отпустил, - продолжал Ронове, - он тоже человек. Надо было идти. эта вежливая необязательная беседа затягивалась. Она происходила в общем коридоре, на глазах у стольких людей, случайных свидетелей! Но Ронове преграждал ей путь. -Может быть, отобедаем вместе? – предложил Ронове неожиданно. Стефания нервно рассмеялась, а потом поняла, что он не шутит. -Вы…ты серьезно? -А что? – удивился охотник, - я не вижу ничего, что могло бы нам помешать! Мы тоже нуждаемся в пище. Что скажешь? Наверное, будь Стефания опытнее, то отказала бы. Но опыта в ней не было. Было сомнение, отозвавшееся голосом Абрахама: «дура!», но Стефания победила это сомнение и кивнула.