Скорбь

…полоска света — единственное спасение от ужасных лап чудовищ, что живут в темноте. Абрахам верит в свет. Он знает, что свет составляет весь мир и никакая сила не способна этот свет отнять. -Спать, живо! — это голос Наставника. Он привычно разгоняет расшалившихся юных магов по кроватям, равнодушно проходит мимо тихо лежащего Абрахама, проходит так, как проходил всегда — не стоит этот маг его внимания! Потенциала в нём, может быть, и много, но сам мальчишка слишком уж послушен, тих, добросердечен — такие не становятся великими, такие вообще никем не становятся — Наставник знает это также точно, как Абрахам знает силу света. -Учитель… — голос раздаётся правее кровати Абрахама, и Абрахам прикрывает глаза, чтобы не выдавать своего раздражения и зависти… ох, этот голос! Конечно, он принадлежит Михаэлю — мальчишке, что старше Абрахама на два года, что прибыл обучаться магии с подачи родителей, а не был подобран на улице как Абрахам, и который проявляет умеренную дерзость, рвение и амбиции, а не верит в мир и в добродетель. Любимец! Абрахам знает, что зависть — дурное чувство, которое может оставить на свету пятна и всеми силами пытается скрывать зависть. -Да? — голос Наставника заметно теплеет. Конечно, нельзя учителю — что магическому, что человеческому, что, наверное, церковному — иметь любимцев. Но слаб человек, и неважно — крест на его мантии, или магическая сила в его крови, а может и ничего. Всё равно сначала идёт мир человека, а только потом что-то добавляется к этому миру и определяет всё дальнейшее. -А когда я могу воевать за магию? — Михаэль давно грезит войной. Его родители жили ею, сражались годами против проклятых церковников, без всякой жалости карались и Михаэль хочет также, хочет быть героем. -Ты хочешь воевать? — Наставник счастлив. Ему самому повоевать не удалось, но он растит поколение магов за поколением и видит героев бесконечной войны с проклятыми фанатиками креста. -Это мой долг! — Михаэль торжественен. Он победно оглядывает своих соучеников, ища взглядом того, кто мог бы возразить ему. Не замечает, разве что, Абрахама — потому что того едва ли замечают учителя, а Михаэлю нравится подражать их презрению. Наставник смеётся, треплет по волосам юного мага: -Спи, воитель! Без тебя мы не закончим войну! Абрахам прикрывает глаза, когда Наставник снова проходит мимо, притворяется засыпающим. Но стоит тому отойти, как Абрахам открывает глаза и следит, следит со всей тревогой за исчезающей полоской света, дарованной приоткрытой дверью. Шаг, ещё шаг… Наставник уже на пороге и вот он — тяжёлый и страшный крип двери, и вот он — исчезающий свет. И комната будущих магов погружена во мрак. Абрахам старается не дышать, хоть знает, что это не поможет. Никогда не помогало и в этот раз тоже не будет исключения. Исключения действительно нет — не проходит и четверти часа, как его грубо сваливают с постели, и под руководством Михаэля (а кого ещё?), предварительно лишив его дара речи с помощью ловкого заклинания, пиная и щипая, тащат к бочке с водою… -Я повторяю свой вопрос ещё раз. От имени Совета, от имени Креста! — в глазах Рене когда-то был свет, без сомнения. Но это было давно, когда Рене был молод. И Абрахаму хочется надавать пощёчин сейчас гордецу-офицеру, возомнившему себя властью. Их разделили, всех их развели по допросным комнатам, где недавно сам Абрахам проводил свои собственные допросы и творил дознание. Но вот теперь он сидит по другую сторону стола и видит, как капают чернила на пергамент протокола. Писарь слишком нервно и любопытно держится. Зато Рене напорист. -Ты сам там был, — напоминает Абрахам. — Ты сам поехал с нами. -Я спрашиваю о причинах сожжения! — Рене делает знак писарю не записывать ничего, но это лишнее — тот и без того сидит, приоткрыв в изумлении рот. Конечно, Абрахам что-то вроде страшилки местного разлива. -Преступления против Креста, света и небес! — срывается Абрахам. — Я действовал в соответствии с протоколом! -Хорошо, — Рене мрачно улыбается. — А что насчёт других?.. Абрахаму нельзя спрашивать что за «другие» имеются в виду. Но он знает, что поражение ему уже почти засчитано и покоряется: -Уточните вопрос, Рене! -С удовольствием! — Рене поднимается, с трудом сдерживая триумф. Ему выпала великая честь прищучить Абрахама и он с радостью, со всем почтением воспользуется этим. Перед Абрахамом карточки. Его личные карточки с делами за прошедший сезон. Те самые, что должна была переписать и отдать Совету Стефания, но на которые наплевала и она, и он сам, в виду творящихся событий. -Вот, к примеру… — Рене вроде бы наугад вытаскивает из архива Абрахама карточку, но он явно знает, откуда брать. — Дело двести семнадцать — дробь ноль. Герзау. Ворожея. Скрылась от преследования. Абрахам с трудом сдерживает судорожный вздох — это личный плевок в его профессиональную деятельность. Он тогда был слишком расслаблен. -Она была женой местного наместника, а тот встал на ее защиту, вызвав сумятицу, в результате чего ворожея ускользнула. Ее муж был наказан по всей… -Или вот, — Рене не нужно слушать. — Дело двести восемнадцать — дробь один. Ворожея. Уничтожена. Пометок нет. Смотрите, следующая карточка — вампир. Уничтожен. Пометок нет. И вот еще одна…и снова «уничтожен». Рене издевается. Конечно, Абрахам не всегда мог быть честен с советом. У него задание: уничтожать всякую опасную магию вместе с носителем и пытаться переманить или обезоружить то существо, что имеет в себе магическую силу, но не причиняет видимого вреда. Задание такое. но оно дано бюрократами. Абрахам — маг. Абрахам знает, что всякий, в ком есть магия, способен на зло, и единственный способ остановить это зло — уничтожить носителя магии до того, как он совершит преступление. Отсюда почти пустые карточки дел. Отсюда простые пометки об убитых вампирах, магах, оборотнях, ведьмах и ворожеях. -То вы упускаете одну ворожею, то устраиваете карательную акцию, убивая всякого носителя без преступлений… — Рене знает, что это было едва ли не открыто согласовано с советом. Совет согласен с позицией Абрахама, но не выдал ни одного подтверждения этому. Потому что совет заботится об истории, а еще — нужно же было иметь управу на Абрахама? -Рене, вы лучше меня знаете… — Абрахам предпринимает слабую попытку защититься. Он уже знает, как действует совет. Он знает правосудие своих соратников. -Или, может быть, в вас взыграла ваша магическая сторона? — Рене кривит губы. Абрахам, к его неожиданности, тоже. в Абрахаме есть солидарность с магической стороной и кроется она сейчас в том, чтобы не выдать того, что он увидел на последнем, позорном и злополучной заседании. В пальцах Стефании — этой болезной, этой идиотки, скользнули магические искорки. Никто не заметил, кроме Абрахама. И Абрахаму очень хочется понять, почему Церковь за годы жизни Стефании в этих стенах не заметила за ней этих искринок, свидетельствующих о магическом потенциале? Это может быть ему спасением. Но Абрахам знает бюрократизм совета и желает докопаться прежде сам, а уже потом карать Стефанию. А сама Стефания сидит через два кабинета и пытается понять, чего от неё хочет дознаватель. Дознаватель, кажется, сам в растерянности, потому что ещё молод и недавно только получил право такой почетной службы. -Почему вы заступаетесь за Абрахама? -Он — ведущий охотник нашей Церкви, — Стефания пожимает плечами, не удержав прямой и чистый взгляд молодого дознавателя, переводит глаза на свои пальцы. Почему-то страшно покалывает в кончиках пальцев… что-то не то взяла? Или руки от поводьев устали? -Он — маг! — напоминает дознаватель, как-то, даже вспыхнув. -Но он лучше всех охотится на магов! — возражает Стефания. — Он раскаивается в своем происхождении и служит Церкви и Кресту. -И вы верите ему? Стефания думает. Абрахам не был с ней особенно вежлив, но был по-своему заботлив. Конечно, его забота была какой-то жестковатой, но она поняла её. Да и поняла еще то, что вряд ли он всегда был таким, что есть в его жизни какое-то темное пятно, отравляющее и ядовитое… -Да, — в голосе ее нет колебания. Дознаватель теряется, роется в бумагах, видимо, ища подвох, затем, что-то отыскав, спрашивает: -Вы были одной из лучших учениц, но пошли работать в архив…почему? -Потому что не выдержала экзамен, — Стефания устало вздыхает. Она только недавно по воле Ронове заставила себя вспомнить всё это. Вспомнить свою трусость. -А потом поднялись из архива? -Надоело сортировать протоколы пустых допросов! — язвить дознавателю нельзя, это знает каждый, но Стефания не выдерживает. Впрочем, этот молодой дознаватель еще и не может отомстить. Он слишком растерян. -А какие отношения у вас были с Буне? -Крест и Пламя! — Стефания закатывает глаза. Все эти вопросы…когда она, вдруг, превратилась из обычной архивной служащей в человека, на которого обращено столько внимания? — Буне был моим другом. Его смерть для меня — большое горе. Я считала его талантливым человеком. -А с Казотом? — дознаватель вдруг прищуривается, а Стефании хочется рассмеяться: -Я видела его трижды. Первый раз, когда отправилась с карательной миссией под руководством Абрахама, второй раз, когда он пришел ко мне выразить свои сомнения по поводу…методов Церкви, чем вынудил меня написать донос и в последний раз, когда я, во время обхода территории, упала в яму-ловушку с его телом. Я думаю, что в Церкви есть люди, которые знали его лучше. -Абрахам мог знать, по-вашему, о сомнениях в мыслях Казота? — дознаватель смотрит на Стефанию, почти не моргая. -Абрахам живет без сомнений в нашем деле, — Стефания чувствует, как надо ответить. — Я не думаю, что он позволил бы участвовать в миссии человеку, который не разделяет веры или выказывает сомнения. Дознавателю нечего возразить. Он снова роется в бумагах, но на этот раз меньше. -А в чем вышла ваша ссора с Делин? -Ну… — вот здесь уже сложнее. Все как-то навалилось. И Ронове с его вниманием, и предложение Стефании стать охотником, и ее отказ от этого предложения и становление охотником брата Делин — как тут не злиться? -Ну? — дознаватель подбадривает. -Зависть, — признает Стефания. — Делин не была лучшей ученицей. Она терялась на фоне своего брата. Да и работала на Фенрира… и, если честно — я, отправляя в ящик донос на Казота видела ее у того же ящика. А потом на заседании мы узнали содержимое второго письма — оно порочило Фенрира. Стефания прислушивается к себе. Конечно, ей должно быть гадко от себя, но она спокойна. В конце концов, это правда. И Делин уже не так близка Стефании, чтобы заступаться или искать ее дружбы. Пошла она ко всем чертям! -Вот как? — впервые за беседу со Стефанией дознаватель слышит что-то интересное. Он спешно протоколирует. — Думаете ее мотив — это зависть? -Думать придется вам! — Стефания пожимает плечами. — Я сообщаю факт. -А что насчет ваших отношений с Ронове? — дознаватель мягок, но вкрадчив. Стефания краснеет. Ей не надо смотреться в зеркало, чтобы узнать об этом — она чувствует жар, приливший к лицу. -Это… ничего. -Вы любовники? — быстро уточняет дознаватель. — Ведь так? -Нет! — Стефания вздрагивает. Она чувствует себя оскорбленной, хотя ничего страшного не прозвучало в ее адрес. И все-таки, почему-то хочется помыться, чтобы стереть со своей кожи этот надменный взгляд молодого дознавателя. -Он проявляет к вам интерес! — дознаватель давит, думая, что ему удастся сломить Стефанию. У него бы даже получилось, если бы Стефания была бы прежней. -Ну это же его проблемы! — Стефания овладевает собой. -А Иас? — дознаватель рубит специально, презирая плавный переход. -А что? — Стефания уже открыто грубит. — Что с ней? -Она покончила с собой! -И причем здесь я? -Ваши отношения с Ронове могли быть причиной этому? -Спросите у нее, — огрызается Стефания, — я с Иас не водилась никогда! -Но она могла вас ревновать? -Откуда я знаю? — Стефания возмущается всерьез. Она знает ответ, но не хочет называть его. не из-за страха перед дознавателем, а из-за того, что тогда тень вины коснется ее самой. — Она же на Ронове работала, а не на меня! А Ронове сидит в очередной допросной камере, и у него нет сомнений в том, какое обвинение ему предъявят, если, конечно, действительно предъявят. Не в последней карательной миссии, и даже не в поддержке Абрахама, а в том, что он довел Иас до греха — самого страшного для слуги Креста. Ронове лавирует, стараясь обходить страшные вопросы, старается не называть имени Стефании, избегать упоминания о ней, но что делать… он сам был слишком неосторожен, потерял бдительность и мнил себя королем в Церкви, всеобщим любимцем! Что ж, вот и расплата. -Она говорила вам о своих планах? -Планах на смерть? Вы думаете, о таком всерьез говорят? -Отвечайте, Ронове! Отвечайте честно. -Нет, она мне не говорила ничего такого. Она вела себя так, как вела всегда. Была спокойна. Услужлива… Конечно, Ронове знает свою ложь. Он прекрасно помнит и понимает, что именно стало причиной поступка Иас. Она просто не захотела жить без него, не захотела признать тот факт, что Ронове ее не любит и вряд ли когда-то любил. Она не захотела уйти по-доброму и решила наказать его. из всей гордыни своей взяла самую низость и, уничтожая себя, потащила за собою его: не со мной, так не с кем! -Вам известно, что среди слуг Креста запрещены отношения? -Известно… — Ронове мрачно кивает, а потом вдруг взрывается. В нем много невысказанного горя, в нем много теней, и он хочет буйствовать и действовать. — Запрещены! Конечно, они запрещены! Мы же всего лишь слуги Креста! Мы же не люди. Конечно, у сопровождения нет детей! Нет браков, ни тайных, ни явных среди мойщиков посуды и кухарок, нет любовников и любовниц у тех, кто стирает и шьет наши одежды! Но нет, вопрос о запрете задан лишь мне! Скрывал ли я свою связь с Иас? Нет. Я был честен. Но люди сходятся и расходятся, люди перестают любить… -Однако не все люди при этом кончают свой жизненный путь, — замечают Ронове и он как-то вмиг гаснет, сдаётся. Есть законы, которые можно обходить, пока нет никакой жесткой кары за них. Пока нет скандалов среди любовниц и обманутых людей, пока нет измен или они не проливаются скандалами по коридорам Церкви можно делать вид, что слуги Креста — это всего лишь подобия людей, с железными сердцами в груди, что они полны отваги и чистейшей добродетели. Но вот первая красавица Церкви мертва. Мертва жестоко и страшно, сама приняла на себя грех, отвернулась от небес. А все от любви. От нежелания проиграть и отпустить Ронове. -Вы нарушили закон, — продолжает дознаватель, — вас ждет жесточайшее наказание. По всей строгости. Мы все любили Иас. Ронове склоняет голову. Он думает об Иас, что так подставила его — в нем жалость и отвращение к ней, о Стефании — как она там? Как выдержит она свой допрос? Наверняка на нее насели и без того? И о себе… себя жаль. Жаль потерять Иас, что тяготила. Ему лучше было бы, уйди она к кому-нибудь другому. А он оставался бы. Был бы со Стефанией — она уже сдалась ему. Открылась совсем, ну или почти совсем, оставалось что-то еще непознанное, но это ничего. А теперь наказание. А Ронове хорошо знает закон — вся строгость — это смерть. -Это будет большой утратой, — замечает дознаватель, наблюдая за Ронове. -Я приму волю Церкви, — каждый охотник должен быть готов к смерти. Правда, каждый охотник надеется при этом, что лично его смерть найдет очень нескоро и как-нибудь славно, в хорошей битве. Но что уж… от рук своих погибать приходится тоже. -Зачем так радикально? — удивляется дознаватель и Ронове медленно поднимает на него взгляд. -Прошу прощения? -Церковь не хочет терять своих самых верных слуг из-за каких-то…оплошностей юности. Никогда нельзя идти на сделку с теми, кто вдруг от жестокого дознавателя, желающего докопаться до глубины твоей сути, вдруг становится сочувствующим другом. Но выслушать-то тянет! -Я вас не понимаю, — Ронове облизывает пересохшие губы. Ему хочется верить в чудо, хотя, как служитель Церкви, он знает, что чудеса — это явление редкое. -Мы можем помочь вам, — дознаватель лучится дружелюбием, — выйдете на волю, будете работать, любить кого угодно… -Взамен? — Ронове держится конкретно. Ему нужно знать, за что ему предоставят блага жизни и свободы. Пусть относительной свободы. -Почему же взамен? — обижается даже дознаватель. — Вы же… -Что взамен? — Ронове подается вперед. Он знает эти игры. Он знает, что всегда есть цена и хочет знать, какую хотят запросить с него. Может быть, он и потянет? Дознаватель выдерживает еще мгновение, затем выпаливает: -Показания против Абрахама! Ронове отшатывается. -Поймите, — увещевает его дознаватель, — Абрахаму конец. Не хотите же вы похоронить себя вместе с ним? вы еще молоды! Вы еще так молоды. Вы можете быть лучшим, когда не станет его. а его уж всяко не станет! Так не губите же себя… Какие сладкие речи. Какие правильные. Как хочется Ронове взять листок и подписать самую гнусную ложь об Абрахаме. И тогда…что? -Против Абрахама? -Девушка — лишь молодой последователь, заблудшая душа! — дознаватель сразу угадывает беспокойство Ронове. Как поступить? Поддаться? Поверить лжецам? Поверить подлецам? Стать подлецом самому? Дознаватель мягко подталкивает к Ронове листочек для подписи. Одна подпись Ронове и он начинает жизнь с самого начала. Перо уже само в руке, нужно лишь сделать росчерк… Что-то останавливает? Ах, ну, конечно же — что еще может остановить как не мысль о том, как поступят другие?! Базир отказывается сразу. Он мягко, но очень ясно дает понять, что не нуждается в заступничестве и почтенном предложении совета, переданном дознавателем: -Я не имею веса в совете. Мои показания ничего не весят, а на самом мне грехов нет. Я лишь последователь. Я не охотник. Есть координатор каждой миссии, а я — исполнитель! Это дешевая отговорка. Но она работает тогда, когда пропадает всякое изящество методов, когда красноречие иссякает. Самые грубые методы оказываются вдруг действенными. -Вы пойдете против церкви? — на Базира надежды и не было. Слишком прозрачный взгляд у этого человека, и во взгляде этом не прочтешь ни страха, ни сомнения, ни упрека. Прозрачно — слишком страшно, слишком жутко. -Я человек маленький, — возражает Базир. — Я подчиняюсь приказам совета. Если я увижу приказ или услышу его лично от советника, я подпишу тотчас! Сам я могу решать лишь за свою жизнь, за то, куда пойти. Я не закреплен ни за кем, и обязан всем. Но не могу же я слушать всех, верно? Дознаватель не делает попытки его переубедить. Клемент долго уточняет: -Абрахаму конец? Конечно, как охотник Клемент уязвлен и задет, но страшно ему подписываться под ложью и соглашаться с нею. Но дознавателем выступает его прежний наставник — охотник Скарон, который уверяет: -Путь Абрахама кончен. Ты должен выступить на благо Церкви, ты должен бороться с этой силой. -Но это подло… — Клемент молод и наивен. Он верит в светлые идеалы. Сегодня день падения его веры в бесконечный и абсолютный свет, сегодня он делает выбор. Будь он умнее — конечно, смог бы извернуться. Но у него была молодость, и не было ни одного по-настоящему близкого человека, на которого он хотел бы равняться. Этим человеком стал Скарон. Его наставник, охотник, друг… Как может Скарон советовать сделать дурное? Как может он, Клемент, разочаровать Скарона? А тот уже хмурился, смотрел с тоскою, как всегда, когда Клемент проявлял ненужное упрямство. -Давай! — Клементу было страшно видеть разочарование в глазах своего кумира, ему было невозможно пасть в его глазах, и он судорожно схватил листок и размашистую поставил подпись, не вчитываясь даже в уже услужливо написанные строки обвинения против Абрахама. -Молодец, — хвалит Скарон, теплея взглядом. -А моя сестра? Она подписала? — Клемент и стыдится, и переживает о сестре. Ее поведение бросало тень на него. Но она была той же крови, что и он, и на той же стороне. -Этого мне неизвестно, — Скарон мягок. — Но я думаю, что ей нет смысла защищать этого преступного мага! Она ведь умна, да и свободна теперь в решениях. -Да… — неуверенно соглашается Клемент и гонит из головы дурную мысль, заменяя ее другой, более приятной: «Совет не станет делать ничего просто так, я могу не понимать некоторых вещей, но Скарон всегда верно подскажет мне». Скарон торопливо прощается и выходит прочь. А Делин ещё спокойнее, чем брат. Правда, категоричнее: -Против Абрахама я возражений и обвинений не имею, но против его помощницы… -Помощницы? Причем тут Стефания? Это уже не в планах совета. План совета — уничтожить Абрахама. Впрочем, показания Делин — это всего лишь показания Делин. Из них можно вычеркнуть слова о помощнице. -Стефания отнимает всё! — Делин легко трансформировать свои неудачи, свою серость в вину одной Стефании. Она отняла работу мечты Делин, она завладела вниманием — как Ронове. Так и всеобщим, она даже от Иас в своей жизни избавилась! Дрянь! А Делин так и не продвинулась никуда. И каждый ее шаг к достижению оборачивался крахом. Попыталась учиться — еле-еле сдала экзамен. Попыталась выслужиться — попала к Фенриру — самому неуважаемому и слабому охотнику. А когда захотела его сместить — должность едва не ушла к Стефании, но та так снисходительно от нее отказалась, что должность… Снова не досталась Делин, а перешла к Клементу. И даже попытка очернить Стефанию обернулась самоубийством подельницы-Иас! Крест и Пламя! Да как это возможно?! -Я дам показания против Абрахама, если совет учтет мои показания против Стефании, — сообщает Делин спокойно. Последние несколько дней изменили ее до неузнаваемости. Ничего от прежней Делин не осталось и уже никогда не будет серой Делин… -У вас есть обвинения против нее? -Она связана с Абрахамом, явно помогает ему в его делах. Она связана с Ронове и я думаю, что именно ее действия побудили Иас покончить с собой. -Это серьезное обвинение! -Да… — Делин держит паузу недолго, но затем, набрав в рот побольше воздуха, выкладывает и про попытку подставить Стефанию на пару с Иас, и про странный интерес к Ронове и про то, что Стефания отказалась от должности охотника тоже напоминает. Делин плевать, что станет с нею, ей хочется уничтожить Стефанию, и она открывает всю свою душу. Дознаватель опытен и видит зависть. Потому протоколирует, с трудом сдерживая смешок — женщины! Но один момент затрагивает его жесткий ум: -Как думаете, почему она отказалась от должности охотника? У нее свои, свои планы с Абрахамом! Это странно. По-настоящему странно. За такую должность многие готовы пойти на все, что угодно. А она отказалась. Но у дознавателя пока нет задачи губить Стефанию. Он откладывает настоящий протокол с показаниями против нее в сторону. Откладывает, но не уничтожает… Когда Стефании предлагают свидетельствовать против Абрахама, она заходится такой бранью, что даже Абрахам, которого допрашивает Рене, слышит это. И Рене тоже не может игнорировать эту брань. -А ведь казалась такой приличной! — замечает Рене. В этом замечании есть человечность. Но она проходит. И он снова становится дознавателем Абрахама. -Не мучайте ее, — тихо просит Абрахам, — она дура. Она ни дьявола, ни черта не знает. -Разберемся, — усмехается Рене. — Это трогательно, но ты не отвлекайся от своей участи! А Ронове гадает как поступить дольше всех. Он уже заносит руку над листом, но убирает вдруг и снова заносит, и снова дрожит в неуверенности твердая в бою его рука. Даже дознаватель устал уговаривать. -Вы бы решались… — советует он, вздыхая, — третий час уже. Есть хочется…спать! -Есть, спать, — повторяет Ронове и вдруг представляется ему взгляд Стефании. Укоризненный взгляд. Если она узнает о его поступке?! Она-то сама не предаст так просто — да и слышна ругань ее была. Явно попытка провален. А он что, слабее? -Ну? — торопит дознаватель. Ронове холодно и твердо откладывает перо в сторону и одним движением сминает фальшивый протокол — плевать, плевать, что будет дальше. Сейчас нужно остаться самим собой. Хватит уже жертв! -Зря, = вздыхает дознаватель, — зря вы так, Ронове! Вы еще молоды! -Пошел вон, — советует Ронове, стараясь не передумать и не броситься за уходящим дознавателем. На мгновение в допросную камеру проникает свет — это открывается и тут же закрывается дверь в коридор, но все затихает, пропадает в темноте — почему-то никогда дознаватели не оставляют и огарка свечи своим жертвам! Ронове знает — он сам так поступал по какому-то внутреннему чутью.