Скорбь

Абрахам попытался магией, особенно не стараясь даже прийти к какому-то положительному результату, дотянуться до стальной решётки, преградившей выход из камеры. Он сидел на полу, вглядываясь в неё, в его пальцах мелькали тоненькие паутинки синего цвета и сплетали нечто вроде верёвки, что должна была коснуться этой решётки и… Дальше Абрахам не знал. Сбежать? Напрасно. К тому же — разве не догадывался он о том, что так для него всё однажды закончится? И куда бежать тому, кто стал врагом и магам и церковникам? К людям? Найдут. И те, и другие будут искать и найдут. И всё кончится ещё более бесславно, чем казнь церковниками. В казни своей Абрахам не сомневался, как не сомневается вздорная красавица в своей власти над мужчинами, глупец в своей исключительности, а бездарность не сомневается в своём таланте. Абрахам был уверен в том, что его путь — такой противоречивый и скорбный, подходит к концу. Они давно искали возможности избавиться от него, никогда не доверяли, не могли простить ему магии и предательства магической стороны. Что ж, этого стоило ожидать! Синеватая верёвка заклинания достигла стальной решётки, и Абрахам тотчас прекратил её силу, верёвка вспыхнула на мгновение укором и исчезла, истлела в темноте. Он мог бы выбраться отсюда, если бы пожелал выбраться всерьёз, может быть, ему удалось бы даже покинуть стены Церкви Животворящего Креста, но что дальше? Дальше — пустота и скитание, пока кто-то ловкий, будь то церковник или магическая тварь, затаившая обиду, не оборвёт всё его существование. Абрахам устало прикрыл глаза — сталь в полумраке блестела неумолимо. …Боль стала привычной. Абрахам ещё молод, совсем неопытен, но уже свыкся с болью. Она преследует его жизнь: то сверстники, желающие позабавиться над его слабостью, то жестокие и необходимые уроки. Абрахам лежит на полу и пытается отдышаться. Голос Горана доносится будто бы сквозь облако ваты, но даже это облако не сможет смягчить заметного раздражения: -Ты не упражнялся! Совершенно не упражнялся! Боль не даёт говорить, Абрахам может хрипеть. Горан начинает ходить взад-вперёд, скрытый за кровавой хмарью боли: -В первом же бою ты погибнешь! Церковники не дадут тебе пощады. Абрахаму больно вставать, но он знает, что должен. Не обращая больше внимания на боль, превозмогая сладостное желание задохнуться в этой боли и никогда уже не открывать глаза, он шевелится. -Не вставай, — советует Горан. — В прошлый раз я тебя пощадил. В этот раз милосердия не жди. Тот, кто не упражняется — преступник, он ищет погибели всех своих собратьев и, прежде всего, свою. Ища погибель, он её найдёт. -Они не дают мне…- Абрахам переводит дух. Он сидит на полу, обливаясь потом, смотрит снизу вверх на могучую и страшную фигуру Горана. — Мои соученики не дают мне заниматься. Абрахам пытается сдержать страх и ярость, но голос предательски дрожит, выдавая его состояние. Никогда он не позволял себе жаловаться на издевательства, которым его подвергают наставники и мальчишки. Он — сирота, жалкий и неспособный ученик, бедняк и не может позволить себе даже мыслить о величии. Бесталанный, худой и слабый — как дать ему отпор блестящим ученикам, вроде всеобщего любимчика Михаэля? Горан может зайтись хохотом и уничтожить последнюю надежду Абрахама на утешение, но он этого не делает, лишь спрашивает: -И ты позволяешь им это? Вопрос застает Абрахама врасплох: как это позволять или нет? их больше, они сильнее! -Позволяешь, — цедит Горан, — и не удивляйся тогда! -Но…как? — Абрахам от волнения даже заикается, но боль отступает, и он не замечает её. -Не так велик выбор! Можно покориться и ослабеть окончательно, можно унизиться и стать молить, можно бороться до поражения или победы, а можно подумать! Когда нет силы, но есть гордость, то включай рассудок. Используй хитрость и коварство, иначе никак. Абрахам думает. Он знает, что в открытой дуэли с Михаэлем ему не выстоять. -Но никогда не используй кого-то себе в оправдание. Если ты не нашёл выход — это только твоя вина, — продолжает Горан. — Это только твоя проблема! На сегодня свободен. Еще раз придешь ко мне неготовым, и… Горан осекается, Абрахам стоит на ногах и смотрит на единственного дорогого своему уму и сердцу учителя с решительностью. -Чего тебе? — тон Горана меняется. -Ещё раз! Давайте ещё раз! — Абрахам стоит перед ним, готовый к новой боли. -Ступай! — Горан отмахивается. — Даже мне нельзя издеваться над учениками и требовать от них того, что они не могут… -Еще раз! — Абрахам тверд, — пожалуйста. Горан пожимает плечами. Ему нравится это неожиданное упрямство. Не примериваясь особенно, он щелкает пальцами, посылая простенькое боевое болезненное заклинание в ученика, Абрахам перехватывает его — воздух вокруг него на мгновение походит на плёнку — так работает отражающий блок. Что ж, сейчас он знал, что будет пущено заклинание, но в реальном деле никто не станет предупреждать его об этом. Горан слегка усиливает напор, и мерцающий магический щит проламывается от его усилия, но Абрахам успевает поставить новый, хотя лицо его, побледневшее и посеревшее, выдает, как тяжело это ему удалось. Это что-то новенькое! Горан обходит защитное заклинание и Абрахам падает на колени, скошенный новой волной боли, такой, что может заполнить собою целый мир, вдавить в пол, скрутить всё существо, просверлить каждую клеточку тела. -На сегодня хватит, — Горан уже снисходительнее, — ступай! Абрахам открывает глаза, разминает затёкшую от долгого и неудобного сидения на полу шею. Маленький мальчик, юнец и начинающий маг — все они остались в его прошлом. Теперь это прошлое не имеет никакого значения. Многие из тех, кто помнил это прошлое, убиты им самим в борьбе за свет и крест, а оставшиеся проклинают и будут проклинать до последнего дня. Абрахам не выбирал родиться магом, но выбрал воевать за Крест и Свет, чтобы однажды оказаться в камере Креста. Как это иронично и глупо! Как это нелепо… и ещё обидно. Настолько обидно, что в груди болит пустота. Пустота образовалась тогда, когда он понял всю подлость магии, а теперь эта пустота, тщетно залечиваемая его рьяной и добродетельной службой Церкви, болит. Это последняя его боль, верно? Абрахам снова прикрывает глаза — в этом мире не остается ничего ему интересного и он просто ждёт своей участи. Откуда же ему знать, что сейчас творится в его кабинете? -Да сдался тебе этот Абрахам! — Ронове честно пытался понять слова Стефании, но понял, что она неотступно помешалась. — Всё! Слышишь? Они все признали, что его песня спета. Он давно был опасен для церковников…мне жаль Абрахама, но себя жаль еще больше! -Я тебя и не уговариваю! — огрызнулась Стефания. Она уже совсем очнулась от своего недавнего заточения. Её натура неожиданно пробуждалась, превращаясь из тихой и покорной в какую-то бушующую и яростную. -Ты собираешься спасать предателя, рискуя собой! — напомнил Ронове, Стефания закатила глаза и он, чувствуя, что ее слова ничего не значат, обратился к Базиру, — хоть ты ей скажи! -Я согласен, — тотчас подтвердил Базир и неожиданно добавил, — хотя если была бы моя воля, я бы предпринял попытку освободить Абрахама. Стефания торжествующе захохотала. Ронове схватился за голову: -Вы все сошли с ума! Да вы представляете, что с нами сделают, когда поймают? -Если поймают, — поправила Стефания. -Когда, — не согласился Ронове. — Послушай, ну объясни мне так, чтобы я поверил, чтобы я понял — зачем тебе спасать Абрахама? Что он тебе? Этот скандал не должен был начаться, но все-таки пришел. Броское замечание Базира о решенной участи Абрахама заставило Стефанию предложить поискать путь к его спасению. У нее не было логических аргументов настолько веских, чтобы устоять перед возмущением и справедливыми замечаниями Базира и Ронове. Жалость, в которой было вмешано что-то еще, что-то большее, не давала ей отмахнуться от Абрахама и позволить ему сгинуть. -Да как, как ты себе это представляешь? — Ронове, уставший уже от страха, от непонятной игры, затеянной церковниками, измотался. — Базир, скажи ей! Базир тогда был на стороне Ронове и подтвердил неразумность предложения Стефании. Но Стефания не отступила, она продолжала твердить, что Абрахама нужно как-то освободить. -А что дальше? — спросил Ронове. — Стефания, я понимаю, что тебе его жаль, но рисковать всем из-за него… Он развел руками. -Я вас не тащу за собой! — Стефания сжала зубы, чтобы не разрыдаться. Она сама понимала всю глупость своего предложения, всю безнадежность и всё-таки не могла отступить. -Да сдался тебе этот Абрахам! — не выдержал Ронове. У Ронове было очень много переживаний и без этого внезапного порыва Стефании, но сейчас он больше не мог себя сдерживать. Нужно жить. Если Абрахама не будет в ближайшее время, то всё — нужно жить дальше, радоваться тому, что не пришлось делить свою участь с ним. -Стефания, — Базир предпринял новую попытку отговорить Стефанию от безумства, — пойми, пожалуйста! Ты еще молода, а Абрахам — опасный враг. Церковный совет поступил подло, но он действовал в интересах Креста, значит, так лучше. Абрахама жаль, но он бы не стал рисковать собой ради тебя. Так почему ты должна это сделать? Слова Базира были жестоки, но они достигли цели. У Стефании опустились руки, она померкла. -Нам жаль его, — повторил Ронове, мгновенно успокаиваясь от ее удрученного вида. Жалости в Ронове к Абрахаму особенно и не было, но, тем не менее, неприятный осадок и легкое сочувствие имелись. Была бы возможность, Ронове сам бы заступился за него, но сейчас, когда он чудом ушел от обвинений в гибели Иас, узнал о самой гибели Иас, когда всё кругом пошло кувырком, когда подозрения легли тенью… Нет, об этом заступничестве и речи идти не могло — если церковники открыто предлагали подложные показания в обмен на блага и дружбу с советом, то стоит радоваться хотя бы тому, что тебя, за отказ сотрудничать, уже не определили как соучастника! Во всяком случае, пока не определили. -Спасибо, — с чувством сказал Ронове, обращаясь к Базиру, — это было важно. Ронове попытался приблизиться к Стефании, приобнять, заключая, таким образом, окончательный мир, но она снова отшатнулась от него, не далась. Базир деликатно не заметил, спросил нарочито весело: -Вам не думается, что мы все заслужили отдых? -Да, — Стефания заставила себя оживиться. Усталость владела ею, а теперь, когда угасла последняя иллюзия о собственной значимости, усталость навалилась на нее, напоминая о слабости тела. -Тогда предлагаю разойтись и отдохнуть, — продолжал Базир, оглядывая с подозрением Стефанию, — а потом уже соберемся и выработаем общую линию поведения. К нам будет обращено пристальное внимание, и я думаю, нам лучше договориться о том, что, кому и как мы скажем. -Дельная мысль! — настроение Ронове улучшилось. Стефания оставила свой глупый бунт, и теперь стало спокойнее. — Нам всем следует отдохнуть. -Да, следует, — Стефания кивнула, но не пошевелилась. -Тебя можно оставить? — спросил напрямик Базир, собирая остатки сытного ужина. — Не сделаешь никакой глупости, что нам навредит? -Я? — Стефания с отвращением взглянула на Базира, — не сделаю. Она говорила правду. Одно дело бунтовать, отходя от пережитого и осознанного, совсем другое — решиться на безумную провальную попытку освобождения пленника, еще и мага. Да ее стража сожрёт и не подавится! -Ну…хорошо, — Базир успокоился и вышел из кабинета Абрахама. Он поверил в благоразумие Стефании. Ронове, проводив его взглядом, спросил: -Могу я остаться с тобой сегодня? Стефания не удержала смешка. Истеричный, жалкий. Еще вчера или позавчера она и мечтать не смела о таких словах от него, но сейчас ей тошно. Сейчас почему-то очень хочется остаться в одиночестве, а усталость давит так, что даже на ответ нет сил. Стефания покачала головой. Ронове не стал настаивать, скомкано простился и вышел, наконец, прочь, оставив неловкий отказ за собою. Нужно было тоже идти, но Стефании не хотелось. Здесь, в кабинете Абрахама, можно было ощутить его присутствие. Она еще раз взглянула на отсутствие карточек, прошла вдоль всех стен кабинета медленным шагом, касаясь неотрывно стены, а затем села на его стул, не зная, что делать дальше. Усталость жгла, и Стефания даже не заметила, как сдалась на её волю, как прикрыла глаза и задремала — тяжело и болезненно, сидя на стуле, который ей не принадлежал и не мог принадлежать. Силы могут оставить даже молодость! Абрахаму же не дали провалиться в спасительную дремоту — конечно, уснуть в заточении, сидя на полу перед решеткой, было невозможно, но можно было позволить себе короткое болезненное забытье, чтобы скрасить это бесконечное, тягучее и удушливое время ожидания. Но Абрахаму не дали задремать. Стоило только сознанию начать ускользать, как вдруг металлический скрежет ключа и скрип… Абрахам открыл глаза, резко поднялся, вглядываясь в посетителей. Это был Рене — очень бледный, встревоженный, он таился в полумраке так тщательно, что даже свеча, которую держал в руке один из двух стражников, почти не выхватывала его лица. -Добрый вечер, — поприветствовал Абрахам и поправился, — или день? -Ночь, — глухо отозвался Рене. Он прятал своё лицо не только за темнотой, но и под капюшоном, что ему было несвойственно. Что-то происходило… -Что… — начал, было, Абрахам, но один из стражников сделал знак молчать и вышел вместе со своим товарищем, оставив свечу на полу, а также скрывающегося в темноте Рене. Тот не стал медлить и быстрым горячным шепотом заговорил: -Можешь думать что угодно, но я — твой последний шанс. Тебя хотят казнить и казнят. Ты слишком мешаешь. Абрахам даже слова растерял, чего с ним сроду не случалось уже не один десяток лет. Слишком неожиданны были речи Рене. -Что происходит? — наконец, очнулся маг, — Ре… -Молчи! — страшно зашипел Рене и даже замахал руками, — я видел сегодня… видел! Они хотят заключить союз с магами. Они…тш! Рене осекся, оглянулся на странноватый шорох, скользнувший по стенам. -Кто «они»? — Абрахам совсем растерялся. -Ты был прав, — продолжил Рене, — у нас мало времени. Надевай! В руки изумленному Абрахаму скользнула ткань. Абрахам почувствовал материал и понял — дорожный плащ. Только сейчас пламя выхватило Рене чуть лучше, и маг увидел, что и рене в таком же плаще. -Какого… -Надевай! — велел Рене и Абрахам почему-то покорился этому странному повелению, запоздало спохватываясь о том, что это все может быть провокацией. -Капюшон надвинь! — велел Рене и сам, не дожидаясь реакции Абрахама, ловким движением натянул на голову капюшон. — за мной! -Куда… — Абрахам поперхнулся своим удивлением, Рене обернулся к нему и попытался объяснить уже спокойнее: -Этой ночью я покидаю Церковь Животворящего Креста. Покидаю ее с документами. Но одному уходить опасно. Я даю тебе шанс. За пазухой у Рене что-то было. какой-то объёмистый сверток. Абрахам прикоснулся к плащу Рене, и он отшвырнул руку Абрахама: -Потом! Они предали нас! Крест предал! Абрахама содрогнуло, словно порыв ветра прошел сквозь все его существо. Слова Рене были ужасны, и маг отшатнулся, сделал шаг обратно в темноту камеры, желая отряхнуться от этих слов. -Пойдем! — Рене рванулся к нему, — я докажу тебе это. Дай мне шанс! Мне нужна помощь, и тебе не захочется умирать… дай мне шанс! Надо выйти отсюда. Быстрее! Слишком горячий этот шепот для лжи, слишком нервный. Абрахам еще колебался, но Рене напомнил: -Я рискую больше! Ты и так уже почти мертв. Если ты так добродетелен, как всегда пытался доказать нам, если ты за нас, как всегда говорил, докажи это и пойдем со мной. не здесь нужно искать справедливости и борьбы за крест! -Если ты меня обманул, я тебя убью! — пообещал Абрахам и, проклиная свою жизнь, лишенную определенности, проклиная про себя присутствие Рене и темноту, последовал за ним, готовый к тому, что вокруг в какое-то одно гибельное мгновение вспыхнет свет, и все увидят, что Абрахам — пытался сбежать, как сбежал бы трус. Будь у него время на размышление, он бы не пошел. Слишком ненадежен Рене, слишком странные у него речи. Как верить?! Как допустить мысль о вере? Но нет же! Идёт Абрахам. Может быть и не верит, но идет. И не включается свет, освещая его побег. Следуют две тени — стражники. Рене быстро шагает первым, но вдруг Абрахам останавливается. -Что еще? — шипит Рене. Ему страшно. Он знает, что только что сделал и очень боится за свою жизнь. А тут еще — Абрахама уговори, Абрахам медлит! Тьфу! Надо было бежать Рене одному, хотел ведь сразу же так сделать! Но нет, подумалось пользу принести, да со следу сбить, и помощи искать. И что теперь выходит? В любое мгновение их фигуры, скрытые темными плащами, засекут и остановят. -Стефания! — вдруг вспоминает Абрахам. -Отпустили! — в тон ему отзывается Рене, — толку от нее… -Нет, — Абрахам наклоняет голову в напряженном размышлении. Возможно, сейчас ему приходится решить не только свою жизнь, и хоть Рене нельзя верить, а выбирать все-таки нужно, — она в опасности. -Да ничего с ней не сделают! — отмахивается Рене. — Она ничего… -Она маг! — шипит Абрахам, и лицо Рене зеленеет от отвращения и страха. — Она сама, похоже, этого не знает и не замечает. Но я видел искры заклинаний на ее пальцах. Я… она дура, болезная дура… -Ну, — Рене нервничает, ему бы очень не хотелось сталкиваться со Стефанией, но с другой стороны, вреда от нее он не видел. Как и пользы. А если она маг на самом деле? И если она так дорога Абрахаму, возможно, получится манипулировать им с ее помощью? Тысяча и одна мысль вихрем проносится в сознании Рене, наконец, он решает: -Я и мои люди будем ждать тебя на том месте, где вы нашли труп Казота. Давай живее — не явишься через пять минут, я уматываю отсюда без тебя! Абрахам кивает, даже не задетый таким личным и грубоватым обращением к себе, скрывается тенью в коридоре. Рене, сделав знак своим стражникам, торопится прочь, к выходу. Коридор, еще коридор и вот он — патруль! -Кто…- лениво зевает патрульный, — а, господин Рене! Какая-то спешка? -Дело особенной важности! — Рене пересиливает себя и заставляет голос не дрожать. Отвращение и высокомерие в его тоне привычно, оно обеспечивает ему пропуск. Стефания проснулась от странного движения воздуха и открыла глаза, едва не упала со стула — затекшее от неудобной позы тело, едва не отказалось служить и в последнее мгновение удалось все-таки сохранить ей равновесие. Но вот вскрик подавить не удалось. Увидев перед собою Абрахама, она вскрикнула, попыталась вскочить, подорваться, сама не зная куда и с какой целью, но Абрахам сурово прервал всякую ее радость: -Слушай меня внимательно, болезная. Я покидаю Церковь. Не один. Вместе с Рене. -Ре… -Слушай, — посуровел Абрахам, не давая ей задать и одного вопроса. У него не было ответов. Слишком быстро и слишком странно все происходило. — Я не знаю точно, что нас ждет, может быть, ничего хорошего, но ты можешь пойти с нами. Только сейчас он понял, что кроме неизвестности не может ей ничего предложить. Она должна была отказаться! Так поступил бы всякий нормальный человек. может быть, оглядываясь на дальнейшие события, Стефания и сама думала, что нужно было бы поступить иначе. Но в ту роковую минуту, определившую всю ее дальнейшую судьбу, она сказала: -Я иду. -Тогда живей! — гаркнул Абрахам и она покорилась. Пять минут ничего не значат даже для человека. Маг, сокративший себе путь и поиск Стефании с помощью заклинаний, справился быстрее. Рене только-только оглянулся на луну, ставшую свидетельницей его нового преступления, едва вытер окровавленный кинжал о плащ, а Абрахам и Стефания появились, чудом не остановленные, из дверей. Они бежали. Дорожные плащи причудливо развевались под легким ночным ветром. Через минуту они достигли Рене, Стефания открыла рот, чтобы сказать или спросить, но увидела два мертвых тела у ног «вечного офицера», пошатнулась. Абрахам тоже заметил два тела. Это были стражники, что провожали Рене. -Свидетелей надо убирать, — Рене заметил их внимание к его деянию, — это дешевле и безопаснее. Поедем верхом, во весь опор. У нас нет передышки и времени. Обсудим на привале. На север! Рене нырнул в темноту. -куда он? — тонко спросила Стефания, ежась от ночной прохлады, а больше от страха. Порыв переставал казаться замечательным и благородным. — Куда мы? Почему вас освободили? -На привале обсудим, — напомнил Абрахам, не глядя на нее. Рене вынырнул из темноты и подвел трех лошадей. -Я рассчитывал на то, что нас будет двое, — заметил он, — потому не знаю, насколько быстра третья лошадь. Стефания, в твоих интересах не отставать. Она обернулась на Абрахама, но он уже шел к ближайшей лошади, сосредоточенный и серьезный. Стефания покорилась течению жизни и направилась к своей, нервно переступающей по земле, ближней. Вскарабкаться без помощи оказалось сложно, но выполнимо. Во всяком случае, Стефания не сорвалась позорно, и не стала причиной задержки странной компании. -Во весь дух, — напомнил Рене и ночь приняла трех всадников. Было страшно и непонятно отправляться в неизвестность, жутко и беспощадно светила луна, и освещала трёх всадников, искавших прибежище в ночи. Стефания не могла говорить, да и не стала бы — она припала как можно ближе к шее лошади, прикрывая глаза от мелькавшей дороги, поблескивающей и куда-то уводящей её хрупкую жизнь. Муть подкрадывалась к самому горлу, и приходилось глубоко дышать, чтобы не вывернуло содержимое желудка. Рене тоже было не по себе. Он знал, что творит то, что либо его обессмертит, либо сгубит. Причины казались ему святыми, но дорога пугала уже сам настрой. И он искусственно подбадривал себя и хлестал свою лошадь, заставляя ее ускоряться опять и снова, словно надеялся — так мысли не догонят, так не коснуться его сомнения. Абрахам вдыхал ночь с удовольствием. Ему стало легче на воздухе. Он уже решил про себя, что если Рене на ближайшем привале покажется ему неубедительным, то Абрахам просто убьет его, а сам начнет вести свою борьбу против всякой магической твари. Будет воевать столько, сколько сможет. Жаль, конечно, эту болезную дуру, но она сама пошла — он не заставлял! Она пошла, ничего, вернется. Если, конечно, не будет способна презреть боль и пройти обучение по владению своей магией, пришедшей откуда-то в её кровь.