вилкой в глаз, точно?

Узкая щель между бирюзовой челкой и черной тканью под глазами не скрывала долгого, желтого выжидающего взгляда. На горизонте розовело, в пальцах искрила зажигалка, и Дилюку привиделось – под безразлично опущенными веками у Адепта сверкало потаенным теплым огоньком. – Он собирался украсть у меня одну вещь, связанную с Предвестниками Фатуи, я предвидел подобное и позволил ему спереть дубликат. Он запоздало додумался и набросился на меня у Чэня. – Зачем тебе Глаз Порчи? Собираешься лезть в предместья Бездны с ним? Лучше продай – это безопасно, все равно оно вернется к владельцам. Говно успешно находит говно, а тебе копеечка перепадет, – человечек равнодушно отвернулся, завидев, как лицо напротив хмуро засверкало нетерпением. Но тон был совершенно необычным, как будто Адепт не упускал возможности с любопытством изучать гражданских – странных, повернутых на непонятных вещах. Люди должны быть повернуты на мире, не на крови и мести. – Мне нужно знать все, – осипшим голосом выговорил Дилюк. Адепт хмыкнул, опершись локтями о перила балкона, странно погрустнел глазами. – И что, ты бочку пятисотлетнего вина мне выкатишь в обмен? А потом в гражданском платье метнешься в лапы Бездны – наркобаронов, работорговцев, докторов Менгеле. Дилюк стоял хмурый с незажженной сигаретой в поднятой руке. Доказывать свою состоятельность под утро не осталось сил. – Ладно. Мне все равно, одним мондштадтцем больше, другим меньше. Ты определенно слишком молод, чтобы получить Глаз Порчи не из чужих рук. Возникает вопрос: будет ли для тебя новостью, что побрякушка эта пятьсот лет как служит способом резонанса с Бездной и простым смертным вручается правительством Снежной за особые услуги? Во лбу под рыжей челкой заметались нежданные противоречивые догадки. – Да-да, и нацепив прилюдно свою драгоценную цацку, ты мог, сам не зная, спровоцировать Фатуи поменять шифры – модели их кооперации. "Отец. Как оно оказалось в твоих руках?" "500 лет – это связано с военным переворотом в Каэнрии?" – Что еще за резонанс с Бездной? – выпалил раздраженно Дилюк. Адепт устало вздохнул. – Это обычный черный камушек. Догадываюсь, что надевая его на шею, Фатуи визуально подают известное только им послание сослуживцам. Попробуй поискать дружелюбного каэнрийца в своем окружении. Это должно ответить на твои вопросы. "Как же все тупорыло", озлобленно думал Дилюк, сжимая руками раковину в светлой уборной. В груди, к тому же, сильно давило. Не потому ли, что род деятельности отца открывался с новой стороны? Слишком наивной стала вечная безобидная мысль, что Крепус украл Глаз Порчи у какого-то фатуйского простофили. "Надень это и войдешь в любые двери, искоренишь любое зло." Фраза на записке в свинцовой коробочке поначалу заставляла щипать глаза от обиды и одиночества. Потом грешная обида проступила явственнее. Ты позволил загнать себя в окружение, явно поплатился за какие-то свои тайные идеи. Оставил эту коробочку с вагоном невысказанных надежд, ничего не объяснил. Бросил. Черный камень качался на шее. Дилюк тупо рассматривал себя в зеркале и обсасывал ощущение явной недосказанности в словах Адепта. Зря, конечно, он родился таким пламенно-порывистым, когда дело доходило до важных вещей. Зря не научился маскировать несдержанный интерес. Зря Адепт решил, что он кинется из огня в полымя с новыми конфиденциальными знаниями о Фатуи. Дилюк не мог – хотя бы потому, что теперь явно был под прицелом, глупо продемонстрировав, какой важной вещицей владеет. Однако что-то в словах отца из записки с Глазом Порчи заставляло сердце стучать ровнее, правильнее. Стоило два вечера поблестеть цацкой на груди – он открыл для себя больше, чем за все три года молчаливого одиночества. *** Кэйа не отвечал на звонки. Это было первой причиной, почему у Дилюка затряслись руки, стоило выйти из здания следственной комиссии. Второй – холод, голод, желание отрубиться где-нибудь в канаве и потребность напряженно озираться по сторонам, которая преследовала до самой посадки в самолет. Он с трудом впихнул в себя какой-то сухпаек, судорожно искал номера всех общих знакомых, сидя на островке ламината в недоделанной квартире. Тем временем солнце за окном медленно клонилось к горизонту. Болела рука, разрывалась голова, которой не помог двухчасовой сон. Было гадко от настойчивого шороха воображаемых песочных часов. Еще гаже становилось от мысли, что Кэйа ему так срочно понадобился за одной единственной вещью, отраженной в последнем ответе Адепта. Непонятная, неправильная вина бесила до искр в глазах. По этой причине Дилюк рывком метнулся из квартиры к машине, пропустил пару светофоров, когда Альбедо ответил в трубку: "Он должен был лечь на операцию два дня назад". Он не помнил, на кого наорал в вестибюле, и вообще ничего не помнил до тех пор, пока рядом не появилась смутно знакомая девушка в хирургичке с розовыми волосами, открывшая ему турникет. "Он недавно очнулся, и теперь спит под морфином". Дилюк готов был сам по указателям найти дорогу до реанимации, и медсестра семенила за ним, явно соображая отговорки для Старшей, почему неадекватный рыжий митачурл перевернул больницу Барбатоса с ног на голову в неположенные для посещения часы. Перед глазами сильнее потемнело, когда он увидел сгиб руки в трубках, сероватое лицо со впалым глазом и розовые разводы на белой повязке. Больная дрожащая ладонь сама потянулось к чужой, смуглой, погладила большим пальцем запястье, переплела пальцы. Дилюк готов был упасть на колени и разрыдаться от самоненависти, причинявшей дикую агонию, потому как убеждал себя: ему нужны ответы, поэтому он рядом с этим безмозглым отморозком. – Дилюк... Он с ужасом встретил взгляд потемневшей, расплывшейся звезды-зрачка. Думалось, что собственные тело, лицо, руки сквозят лицемерием, было неожиданно гадко. И при этом получалось язвить. – Ненавижу тебя, козел. – Я не хотел давать повода думать о себе... – И в итоге заставил думать 24/7, все по плану. – Прости меня. Прости за все. Я не верю, что говорю это, потому что сам никогда не избавлюсь от вины. Мне очень стыдно за то, что появился в поле твоего зрения когда-то в детстве. Кэйа откровенно бредил, тихо и медленно шевелил губами и заливался слезами, сам не замечая. Пустым немигающим взглядом смотрел в пустоту. Дилюк в ужасе понял, что ломается. Внутри что-то скребло и царапалось, искало выход наружу. Он не мог терпеть все это, это все неправильно, не по сценарию. Кафельный глянец палатной стены не должен отражать его ужас. – Я обещаю больше не появляться в твоей жизни, – слишком ровный голос, так говорят цари, жрецы, кто угодно, но не привычный Кэйа Альберих, не ему давать Дилюку удобный повод избавиться втихую от всего болезненного – и не терпеть за это мук совести. – Но и ты тогда не мучай меня моими ошибками! Взгляд на Дилюка и сквозь него. Каэнрианский лед и туманная трава. Дилюк сломался в 20:34 по времени Монда в больнице Барбатоса, в одиночной палате реанимации. Пальцы коснулись кэйиного подбородка – не мертвая ткань перчатки, холодная с улицы кожа. – Попробуй третий раз сбежать, хвост поджав, собака одноглазая. Добью на месте. Но угроза никак не вписывалась в букет прикосновений – настолько мягких – наверное, морфин во всем виноват, и это агония, жестокий сон. – Набиваешь себе цену, сучий ты каэнриец. Пальцы с большой нежностью стерли дорожки слез – розоватых с одной стороны лица. Дилюк плюнул с ожесточением на свою оскорбленную гордость. Ярость, ужас от битого в стекло сознания сменились на волнение и тепло, растекавшееся от груди. Он присел на корточки и долго коснулся губами кэйиного горячечного лба, ткнулся носом, закрывая глаза и принимая – "я еблан и ты еблан". – Только не рыдай, – шепнул. – Пожалуйста. Тебе нельзя. Кэйа улыбался.