вилкой в глаз, точно?

Кэйа утянул его с собой на кровать, пристроил буйную головушку на своей груди, позволяя теплу чужого тела придавить сверху. Свободной рукой продолжал печатать ответ рекомендаторам Нин Гуан. Завтра ему будет, чем заняться, и ох как дел много, но сегодня еще не кончилось. На это ему намекала довольная лукавая ухмылочка, которую он все никак не мог стереть с лица при виде умиротворенной картины на своей груди. Вспомнилась мысленная метафора со зверьми, и стало жарко. – Дилюк. В ответ издали тихий звук из полусна. – А раздвигать ноги взрослым мужикам это обязательная процедура, когда колешь уколы? Отрицательное мычание. – Розария научила? – Какой еще взрослый мужик, – Дилюк сонно поерзал на своем лежбище. – Посмешище. – Кто тут еще посмешище, – резонировал Кэйа, запуская ладонь в копну влажных волос на чужой макушке. – Что? Кэйа затрясся от смеха, когда Дилюк поднял голову, округлив сонные огненные глаза. Было забавно, что эта потрепанная птаха взводилась, жертвуя сном, стоило вкинуть нечто насмешливое в его сторону. Он явно был не в состоянии вспомнить, о чем шла речь секунду назад. – Спи, хуйлуша. Опустил руку на его затылок, прижал обратно голову к свой груди. Кожа запястья ощущала чужое тяжелое сопение. – Сам сверкаешь сиськами. Ты Мото-Мото что ли? – неожиданно раздраженно пробубнил Дилюк. – Буду им, если пожелаешь. – Ну тогда найди себе бегемотиху, пусть любуется. Спермобак. – Хочешь сказать, тебе не нравится? – вкрадчиво дразнился Кэйа без доли улыбки в голосе. – Ничего не хочу сказать, – зло ответил Дилюк. – Ясно, – демонстративно буркнул в ответ, начал забывать, что устроил это шоу ради провокации. Стало действительно колко-обидно. Братец, оказывается, трусишка. И/или этот чувственный порыв в неделю длиной для него не больше, чем развлекаловка, чтобы всерьез отвечать за свои действия. – Идиотина, – в сердцах выпалил Дилюк. Резко приподнялся на руках, сверкнул огненными озерцами глаз. Кэйа не сдержал испуганного вздоха. На секунду в лице напротив проявился букет истеричных эмоций, пробравший до костей. Скорбь. Страх. Неуверенность, затмившая тьмой радужку. – Почему тебе надо всегда все усложнить? И вдруг искра пробила грудную клетку. К кэйиным приоткрытым губам примкнули чужие – горячие и такие порывистые, что все адекватные мысли выбило из больной головы. Кэйа зажмурился от нахлынувшей тоски, приоткрыл рот, наконец, отвечая на поцелуй и неторопливо направляя неумелые губы. Окольцевал руками чужую спину, принуждая Дилюка опуститься на локти, прижаться ближе. Целовал осторожно, смакуя тепло своих и чужих ощущений, соединившихся в одно цельное. Собственное сердце отвечало воспоминанием о недавней боли, но чужое, казалось, глухо стучало несравнимо большей, необъятно тяжкой агонией. Кэйа погладил трепетно крылья лопаток, оторвался от него на секунду, замышляя сменить позиции. И когда оказался на боку, закинув бедро на тело снизу, провел тыльной стороной ладони по лицу, заметил, что Дилюк весь горит и мелко дрожит. – Я все усложнил, потому что ты уже неделю бесишься, не зная, как заявить о своих чувствах, а мне даже нервно курить в сторонке нельзя. Еще бы день... Ребенку было бы понятно, что ты шифруешься, а меня решил за дурачка подержать. – Я не- Кэйа уверился в своих соображениях и заткнул упрямый ротик уже глубоким, настойчивым поцелуем, от которого Дилюк не сдержал высокого короткого стона. Рельеф его нёба, послушное нутро сводило с ума. – Теперь попробуй что-нибудь возразить. – Но вы с Розарией... Кэйа неверяще проморгался, остановился поглаживать чужое лицо. – Ну ты и дурачок, – улыбнулся хмурому дурному взгляду, деликатно сдерживая смешок, взял за подбородок. – Ревнивый пришибленный дурачок, слов нет. – Потому что не лезу в чужую личную жизнь? – нервозно рыкнул Дилюк. – Потому что не задался вопросом, зачем Розе отправлять больного ебыря на хату к какому-то ноунейму. Дилюк стыдливо отвел взгляд, промолчал. – Не в этом одном причина? – осторожно спросил Кэйа. Дилюк тяжело вздохнул, прикрыл глаза. – Каэ, это не чувства, – положил ладонь на чужую руку, не зная, как убедить в своих словах. Ткнулся лицом куда-то в шею, желая скрыть взгляд. – Это сраный эгоизм, и мне стыдно. Я пришел к тебе той ночью перед Ли Юэ, потому что боялся преследования. Я орал на персонал в больнице, потому что ты нужен был мне для ответов. Я за сутки разочаровался во всем мире и воспользовался твоей слабостью, чтобы просто быть с кем-то рядом. И этим кем-то выбрал человека, которого годы назад отверг из того же эгоизма. Кэйа накручивал на палец колечко рыжих волос. Извинения прозвучали трогательнее, чем он мог представить. – И из того же эгоизма ты таскаешь меня больной рукой, бегаешь по трем кварталам в поисках сыра с плесенью и терпишь всепожирающую ревность. – Не ведись, – взмолился Дилюк надломленным голосом. – Пожалеешь. – Скажи честно, чего боишься, – шепнул Кэйа близко к чужим губам. Дилюк медлил, задрожал ресницами, не спешил отнекиваться и стыдливо беситься, и это польщало. Кэйа почти целомудренно поцеловал его в угол рта и чуть отстранился, стараясь не сбивать с мысли. Потому что этот рыжий сухарь был особенно красивый, когда откровенничал, не прикрываясь гордостью. – Боюсь снова тебя ранить, – зажмурился. – Потому что не понимаю природы своих чувств. Они как солнце посреди грозы. Я не умею в отношения и никогда раньше не озадачивался. Кэйа кивнул, поощряя ход его мыслей. – Боюсь, что нами будут манипулировать, – помолчал. – Боюсь, что не нужен тебе. Кэйа успокаивающе погладил угол его челюсти, но собственное зрение ощутимо начинало мутнеть и рассеивалось, и Дилюк не мог не отреагировать на молчание взглядом, полным боли ожидания. – Ты нужен мне, – решительно ответил Кэйа. – Меня тянет к тебе цепью, и я думал, что это совесть. Все, чего я захотел при виде твоей повседневной скорби – стать тебе ближе. Другом и братом, кем ты позволишь быть, только не видеть, как ты сам себя медленно убиваешь. Я и подумать не мог, что ты предпочтешь меня всему своему фанклубу, – ехидно улыбнулся, и Дилюк сморщил носик в отвращении. – У тебя еще есть время передумать, братишка. Но предупреждаю, – Кэйа игриво провел пальцем по шее и вниз, задевая невзначай сосок, понизил голос и продолжил совсем не игривым тоном. – Если передумаешь, когда уже уместишься в моем сердечке, я найду и убью каждого, кого ты поставишь между нами. У Дилюка челюсть отвисла при виде зрачка-звездочки, сжавшегося в нить, и пекло снизу живота. – Ты кого шлюхой назвал?! Кэйа сдержанно смеялся в нетерпеливый мокрый поцелуй. Ладонь Дилюка спустилась по спине ниже, сжала мягкое место, и Кэйа шумно выдохнул, неожиданно для себя рефлекторно толкнулся пахом вперед. Округлил глаз, растерянно наблюдая обострившиеся от вожделения черты лица напротив. – Извини, – выгнул брови, слез с него, отвел взгляд. – Мне нужно время, – честно сказал. Дилюк, казалось, не был против. И когда Кэйа приподнялся снять повязку и поставить будильник, пристроился обратно под боком, сверкая молочным глазом, Дилюк очень аккуратно коснулся кожи под нижним веком и шепнул ему спокойной ночи.