вилкой в глаз, точно?

Кэйа нехотя приоткрыл глаза, когда небо за окном едва брезжило сиреневым. Издал жалобный недовольный звук, когда теплые сухие руки и волосы мазнули по пояснице и плечам, разомкнули объятия, исчезнув в холоде комнаты. Кэйа не смог открыть глаз, почти на ощупь нашел теплое чужое тело, ткнувшись сонно к коже в вырезе футболки. Слышал беззлобный смешок, чувствовал, как участилось биение дилюкового сердца. Руки вернули объятия, ласково коснулись его виска, и Кэйа эйфорично выдохнул – так хорошо было от готовности Дилюка отвечать на нежность без повода. – Больно? – хрипловатый шепот на ухо, после которого мочки мягко коснулись губы. – Нет, – ответил Кэйа. Дилюк чувствовал кожей щеки его улыбку и тревога чуть отступила. Первая мысль, что Кэйа поднялся так рано из-за боли, и морфин с ночи не действовал, сильно его напугала. – Я просто хотел побыть с тобой немного перед отъездом. У Дилюка сердце вытанцовывало фламенко на раскаленных камнях, не иначе. Может, спросонья. Слишком хорошее начало дня. Не хотелось портить его догадками, что Кэйа с помощью таких слов не больше, чем избегал разочаровывать его фактом безответных чувств. – Брось, – шепнул. – Я уже вечером вернусь, и ты не успеешь ничего натворить. Кэйа в ответ на поглаживания за ухом довольно выдохнул и коротко ткнулся губами в чужой подбородок, накрыл ладонью грудь в области сердца, надеясь усмирить в нем явные болезненные противоречия. Движения смущало неверие, что Дилюк так просто позволил ему близость, подарил свое зарубцевавшееся сердце, как бесполезный сувенир. Становилось страшно, не сделает ли он, Кэйа, чего ужасного, ведомый чужой волей, как годы назад. – Ты еще не уехал, а я уже скучаю. Думаешь, из страха, что глаз будет болеть? – Кэйа неожиданно для себя смелел, хоть и ступал на ощупь, не зная, чего конкретно хочет и что чувствует. Дилюк нашел в полутьме его лицо, погладил скулу большим пальцем, неуверенно потерся носом, изнывая от щемящей нежности. Кэйа с готовностью мягко подался вперед, утопая в тягучем поцелуе. Губы еще с вечера сладко покалывало от прикосновений однодневной братовой щетины. Кэйа, окутанный родным и желанным запахом, не хотел смывать с себя ощущения ночи, тяжело вздыхал все утро, словно в груди так внезапно не хватало места для комочка новых постоянных эмоций. Любовь? Он не нашел ответа, на чем за пару дней обосновались его новые чувства, и почему он так скоро их принял. Он склонялся к мысли, что Дилюк раз и навсегда стал частью его жизни задолго до всей этой ядерной войны. Оставался на подкорке родным и дорогим, когда Кэйа рассматривал веснушки на руках посторонних людей в барах. Больно вспыхивал искрой в самом средостении, когда Кэйа сталкивался с трогательной заботой в действиях случайных людей, с беззлобным нудливым сарказмом, с ослиным упорством в глупых мелочах. Кэйа в таких случаях на какое-то время прикрывал глаз, хватался мысленно за размытый временем образ одного конкретного человека, стараясь провести границу между драгоценными воспоминаниями о Дилюке и своими ожиданиями от общества, в котором три года назад оказался совсем одиноким. Калекой без неопределенной, но очень нужной части тела. Нужда сделала его жадным до неповторимого сочетания чувств и мотивов, подаренных когда-то Дилюком и мастером Крепусом. Иначе зачем он, Кэйа, стал таким задиристым мудаком, лишний раз вызывая людей на эмоции? Кэйа сидел на подоконнике с кружкой чая, там, куда его, сонного, усадил с утра Дилюк, устроился между его бедер и обрабатывал очень бережно хлоргексидином кожу под увечным глазом. Было волнительно от обострившейся ненависти к самому себе и к противному на вид содержимому правой глазницы. Дилюк приметил его подрагивающие плечи и отругал за такие мысли, а когда тот попытался неверяще поязвить, потянулся к кэйиному лицу и безмолвно оставил поцелуй на правом веке. Коснулся языком – называется, обработал, но Кэйа не поэтому был против. Это было интимнее любого секса в его жизни, и он окончательно проснулся, распахнул глаза, вслушивался в глухое биение из груди. После слов "ты красивый" Кэйа не был уверен, что хоть какая-то частичка его тела и души теперь функционирует раздельно от Дилюка. Но на деле, думал печально, жмурясь в лучах солнца, что он стал почти одержимым задолго до этого утра. Три года безрезультатных попыток строить жизнь заново, три года беспорядочных знакомств и проб в новых сферах деятельности показали это в лучших красках. Что ж, он готов был принять новые чувства, но подобное не делалось по щелчку пальцев. Дилюк в его жизни неожиданно вспыхивал счастливой звездой и так же неожиданно исчезал. Дилюк не думал о своей сохранности, а значит, не принимал кэйину тревогу во внимание. Кэйа желал больше всего на свете показать ему, как нежно умеет любить и заботиться, но не был готов до тех пор, пока не уверится, что точно нужен этому бестолковому воздыхателю. Стоило раздразнить его до потери пульса и поставить перед окончательным выбором. А в этом Кэйа имел способности от рождения. В груди теплело от знания, что он впервые в жизни понял, чего точно хочет. Кэйа кусал изнутри щеки, смачно ругался. Наверняка гипсокартоновые стены не укрыли от соседей крайнюю степень его раздражения и тревоги – а повод был. На видеозаписи с допроса белобрысый уебок открыто провоцировал Дилюка и делал это, кажется, со вполне определенной целью – поскорее убрать его из допросной комнаты. Что Адептам до какого-то мондштадтского выскочки. Хоть Кэйа и заключил договор с Цисин, ни те, ни другие не спешили распространяться о внутренних делах Ли Юэ, и дали крупицы информации только по прошествии драгоценного для Дилюка времени. Дайнслейф стопроцентно рассчитывал на это. Кэйа не узнал вовремя многого. Например, что его передали в руки Ордо через день после допроса. Например, что чертов братец выкрутился, обвинив Фатуи в манипуляциях, и выставил козлом отпущения Михаила. "У меня личные счеты с Орденом Бездны. От моих действий зависела жизнь младшего брата." Кэйа задышал чаще и едва не сколол себе эмаль, сжав челюсти от злобы. Как же он забыл, что один во всем Тейвате знал на своей шкуре цену лицемерия Дайнслейфа? Остальным все еще можно втирать мочу в уши и оставаться оправданным. Кэйа поставил бы погреба винокурни на то, что упоминание "младшего брата" имело цель в краткие сроки притащить его, Кэйю, в ордосскую допросную. Встретиться глаза в глаз. "Но в первую очередь я желал быть полезным Ордо, и когда узнал о связи Михаила с торговлей органами в Мондштадте, решил копать под него и под Бездну в одиночку, чтобы раньше времени не привлечь к себе внимание. Но я оказался неосторожен." – Выходит складно, – процедил сквозь зубы Кэйа, как будто оппонент мог бы услышать его вызов. – Значит, Михаил где-то напортачил, и теперь твоими руками его можно слить. "После Михаила со мной связался Предвестник и под угрозой смерти вынудил помочь с утерянным Глазом Порчи. У меня были сведения о новом его владельце. Я был готов сообщить обо всем магистру, как мне пригрозили убийством брата." Кэйа прижал ладони к лицу и содрогался от мысли, сколько раз рыжая бестолковая башка оказывалась под Домокловым мечом. Было так тревожно, что разболелась голова, затошнило и в шее остро кололо. Он попытался успокоить себя тем, что Фатуи в Мондштадте в свете последних событий в крайне шатком положении, и никто не полезет к Дилюку до процесса над Дайнслефом и Михаилом. Иначе фатуйцы сами себя разоблачат, верно же? Захотелось немедленно прилечь, голова тяжелела и опьяненное агрессией зрение плыло. Попробуй еще раз посвоевольничать, рыжий ты строптивец, я тебя обязательно трахну, а потом ушатаю. "Я отправился в Ли Юэ больше для того, чтобы через Фатуи узнать о примерных связях лиюэйской Бездны с мондштадтской. Сотрудничество Бездны и Фатуи неоспоримо." – Чертов ты скользкий гад, – прорычал Кэйа в ладони. Каждая согласная отдавалась в затылке тяжкой вибрацией. – Неужто для Ордо придержал другие оправдашки? Чего ты добиваешься? Кэйа не верил ни единому слову и догадывался, чего Дайнслейф добивается. Первое, чего он не должен делать – появляться на допросе. Пока Дайнслейф под стражей, не получится ставить Кэйе новые условия. Только если верить формулировкам Дилюка, Ордо в 90% параллельных реальностей придадут это дело огласке и вызовут их обоих для процесса. Второе, чего он не может допустить – дать огненноволосому павлину расхаживать с цацкой на груди. Есть совсем недолгий промежуток времени, пока они вдвоем в безопасности и Кэйа имеет возможность разобраться с природой фатуйских механизмов и их связями с Бездной. Есть два варианта – один относительно безопасный, пока блядский братец под стражей. Залезть на расстоянии в папашин ноутбук. Другой очень сомнительный, и о нем даже думать не хочется. Альбедо – каэнриец. Очевидно, что он лучше располагает сведениями о событиях 500-летней давности. Очевидно, что Альбедо чертов ботан. Очевидно, что он, как и Дайнслейф, как и сам Кэйа, испытал на себе детище Бездны. Это осознание пришло, когда Кэйю катили на операцию, и оно не собиралось вылетать из головы, особенно, когда Розария одобрила его догадки по поводу каэнрийского препарата. Но как же скрыть от умного-разумного Альбедо... – Ненавижу пидорасов, – патетично выдохнул Кэйа, поджав губы. Рассмеялся, посматривая на свое отражение в зеркале. – Ладно, мы в одинаковых условиях.