вилкой в глаз, точно?

Кэйа цепенел, сидя в пустой комнате, обняв колени, и дрожал. Он ненавидел себя за эмоциональность, и в сложившихся после операции условиях душевная боль бесконтрольно перетекала в физическую. Стало обидно и зло, но треснуть себя в отместку за накатившую слабость было бы ребячеством. Разговор с младшим братом окончательно вымотал его. Конечно, Нин Гуан не укрыла от сестры положения дел относительно Дайнслейфа. Во что именно глава Цисин посвятила мачеху – Кэйа мог только догадываться по обеспокоенным речам ребенка, но зачем – кажется, даже маленький Ми понял, и от этого разболелась голова. Он вспоминал свое детство болезненными урывками или, скорее, снежными всполохами. Стоило прикрыть глаза... Бледно-розовый закат на ослепительно-белом горизонте. Снег в бескрайних полях был морозным и сухим, осыпался пылью при попытке слепить снежок, стлался ветром на манер песочных пустынь. Город, а может, и весь известный ему мир, был пуст и молчалив. Кэйа заимел хороший слух от того, что развлекал себя звуками в заснеженном саду с сухими, будто говорящими, деревьями. На ржавых детских площадках и во дворах рядом со стройками, отрывисто скулящими мерзлым железом. Редкие взрослые были заняты своими делами, больше он видел стариков и детей. И все куда-то спешили, обитая в своих молчаливых белых мирках. Другое дело – подслушанные разговоры отца по телефону и уму непостижимые рассказы брата об ином, теплом, ярком мире. Дети его не понимали. Дома было весело, тепло и светло – и еще лучше, когда приходил Альбедо. Через щель в плотных шторах за панорамным окном с утра пробивались розовые лучи, и Кэйа шлепал босыми ножками по теплому кафелю, но раздвигать плотную ткань не спешил. Эта полоса розово-алого света казалась ему чем-то чудесным. Мечталось, что однажды он вот так проснется, и в комнату с рассветным солнцем треснет и прольется тот-самый необыкновенный мир, обещанный старшим братом. В пасмурные утра Кэйа хандрил до тех пор, пока братишка не поил его горячим какао и не выпускал беситься в хлопьях снегопада. Маму он совсем не помнил. Отец был строг и приезжал редко, но привозил самые лучшие сладости, книги и игрушки из чужой страны – подобные дни были лучшими в кэйиной жизни. Когда Кэйа под вечер падал с ног от усталости на занятиях, от веселья с новыми подарками и беготни с Альбедо, его обнимали теплые руки – одна – в шрамах, и ласковый мягкий голос читал странные, но правдивые, по словам Дайнслейфа, книги. Синяя птица. Сказки Оскара Уайльда, одна из которых въелась Кэйе на подкорку и не выходила из головы по сей день. Называлась – "Мальчик-звезда". Когда Кэйа впервые кричал от боли, раздиравшей глазницу, по лицу Дайнслейфа катились хрустальные звезды. Звезды украсили небо, когда распереживавшийся старший брат установил над его кроватью аквариум, в разрезах-звездах на дереве плавали рыбки. Кэйа не помнил себя от обиды, когда самый родной и дорогой Дайнслейф удерживал его в процедурном кабинете, а злые дядьки снова капали в слепой глаз что-то обжигающее. Обжигающее настолько, что казалось ледяным, как звезды на северной половине неба. Кэйа запутался в жизни, ведь этот же Дайнслейф позже убаюкивал его теплыми прикосновениями и поцелуями в макушку, смотрел честно-честно в глаз и вдруг напомнил о "мальчике-звезде". "Сам он не был ни в чем виноват, но многие его предки совершили тяжкие грехи, и бедный мальчик как бы должен был извиниться за проступки людей, которых очень-очень любил. Помнишь? Он понял, что обижал слабых, и стал счастливым, когда помог всем бездомным и беззащитным. Он был очень смелым мальчиком. Почти таким же смелым, как ты, Кэйа." В один из морозных вечеров Кэйа вышагивал по белой земле, сосредоточенно вслушивался в скрип своих высоких ботинок, и неожиданно для себя остановился, глянул через снежное поле на полоску розового света у горизонта. Многоголосое эхо, словно один из древних хоралов, касалось его слуха в полной тишине. Слова Дайнслейфа отдавали странным, непонятно страшным смыслом, но от этого не казались придумкой. "Кажется, пора тебе узнать, звездочка, что не все в мире зависит от наших желаний. Есть еще желания многих наших предков, и они все в тебе. Ты очень скоро уедешь отсюда к папе, станешь сильнее и увидишь много чудес. Как думаешь, дети Каэнрии хотели бы быть на твоем месте?" Интонации мягкие и ласковые, но уже зародили в детской голове семя неосознанного стыда. Кэйа трогательно хмурит бровки и задумывается. Взрослый Кэйа сидит в пледе с больным глазом и с таким же хмурым лицом, но теперь он действительно обеспокоен благополучием конкретных людей – и точно ли не благодаря каким-то внушенным в детстве байкам? Нина хочет перевезти родных в Ли Юэ. Отца нет в живых, старший сводный брат творит глупости, и согласно мировому менталитету они имеют на это полное право. Только каэнрианский менталитет с подобным не считается. Каэнрийские дети согласно закону по понятным причинам должны оставаться в стране до двенадцати лет. Кэйа уехал раньше, потому что получил особое разрешение. Как все сложится, если родители случайного ребенка нарушат закон? Переживания подкрепились новыми, когда Кэйа с помощью младшего брата залез в отцовский ноутбук, выбил программой пароль и стал скачивать все доступные данные. В его руках оказался огромный кластер информации, и было страшно так сразу приоткрывать завесу. Даже после таблетки обезбола в затылке так щемило, пальцы немели, что Кэйа не придумал ничего лучше, кроме как укрыться пледом с головой и провалиться в болезненное забытье. *** Снова на кухне что-то гремело, за окном загорались фонари, когда Кэйа открыл глаза. Ощущения липкого бело-синего сна долго не покидали ватные конечности, но кровь уже не выстукивала кувалдой в висках. Было спокойно от знания, что Дилюк вернулся без приключений. Только нехорошее чувство потихоньку начинало давить изнутри. Боязно до слез было втянуть в свои проблемы самого любимого и шикарного мужчину Тейвата. Фанбаза Дилюка такого ни в жизни не простит. Кэйа намеренно прошел мимо кухни в ванную, умылся ледяной водой, смаргивал капли с ресниц, прислушиваясь к свисту в ушах. Влажные чужие руки окольцевали его туловище, прижимая к теплу сзади. Жалкий кэйин взгляд встретил в зеркале чужой огненный из-под рыжих прядей. Медленную мягкую улыбку захотелось отразить, но Кэйа лишь закусил губу, опустил взгляд, ненавидя и боясь своего разбитого состояния. Все должно было случиться иначе. Кэйа должен был предстать перед ним самым честным, сильным и вообще лучшим, предложить свое сердце когда угодно, но не в таком сопливом виде. Дилюк, стараясь успокоить, оставил невесомый поцелуй за его ухом, принюхиваясь к домашнему запаху. – Вроде из окна не вывалился, кукушонок, – размеренный низкий голос действительно успокаивал, с Дилюком по пути ничего не случилось. – Чего тогда бровки хмуришь? – Почему ты со мной сейчас? – неожиданно для себя выговорил Кэйа, встречая серьезный взгляд из-под рыжих ресниц. Дилюк задышал глубже, медлил, подбирая слова, не стал возмущаться и отшучиваться, и Кэйа был благодарен. – Потому что ты дорог мне, – ответил, поднимая взгляд. – И всегда был, но я не мог этого принять. Потому что я не хочу тебя ни с кем делить, и не мог оставить в больнице. Потому что готов признать ошибки и верю тебе, – наклонился к уху, прошептал, стыдливо отводя взгляд. – Потому что все еще не придумал, как просить взаимности. Кэйа развернулся, опершись поясницей о раковину, положил задрожавшие ладони на чужие локти ниже закатанных рукавов рубашки. – Я жалок, – выгнул брови, усмехнулся. – Вчера бодрился, выпытывал твои страхи. Сейчас вот проснулся с мыслью, что самоубьюсь, если по моей вине еще какой-нибудь хер коснется тебя мизинцем. – А должен? – мягко уточнил Дилюк, подняв ладони к его лицу. – Дайнслейф втянул в разборки Нин Гуан, – отрешенно пояснил. – Каэнрийские дети до двенадцати по закону не могут получить иностранного гражданства. Мои младший брат и мачеха собираются покинуть Каэнрию без прошения. Я уверен, что Дайнслейф работает на два правительства и могу только гадать, какие обороты примет дело. Этот гад не брезгает шантажом. Я переволновался сегодня... Дилюк завел косичку за его ухо, нахмурился, заглядывая в тревожное лицо. – Я не должен был оставлять тебя... Колол морфин, рассуждал вслух, отвлекая Кэйю от тяжких мыслей: – У ребенка наверняка нет поддельного паспорта. Им потребуется не меньше недели. Дайнслейф под стражей и вряд ли в скором времени маякнет Каэнрии. Нин Гуан не дура заявлять о подобном публично, и, я уверен, сотрудничает в этом вопросе с Варкой. – Все верно, но это "наверняка"... – устало выдохнул Кэйа. Дилюк потянулся сменить повязку. – Прекрати метаться, как битая сельдь в бочке, – попросил в ответ. – У нас больше времени, чем ты думаешь. Кэйа, наконец, улыбнулся от сравнения. Уголки губ свело от страха, когда на лице Дилюка, снявшего марлю с глаза, застыло выражение тревоги.