История апрельского самоубийства.

Седьмое апреля для всех ощущается по-разному: кто-то с самого утра пашет на работе, кто-то курит на балконе в сотый раз за день, кто-то ведет ребенка за руку на детскую площадку, по пути заходя за кофе. Вон там, недалеко от пешеходного перехода у парня так невовремя слетела цепь с велосипеда, а позади него не спеша идут две студентки, решившие сбежать с последних пар, словно не знают, что это выйдет им боком. Солнце обнимало весенними лучами Йокогаму, покрывало асфальт, стучалось в окна и проходило сверкающей рябью по воде. Воде, из которой торчала рука с намокшими бинтами. Осаму не рассчитал — после двойной дозы снотворного и антидепрессантов стало дурно, а уснуть так и не получилось, а по итогу и умереть тоже, хотя, кажется, на подобное давно уже перестал надеяться. Находиться в воде и поддаваться течению, когда тебя страшно тошнит, галлюцинации выдают зубастых водных драконов, а голова кружится сильнее любой карусели — такое себе занятие. Когда легкие начало жечь от нехватки кислорода, а тело потряхивать от холода, Осаму зацепился за скользкие камни причала, к которому чудом умудрился доплыть, подтянулся, используя свои последние силы, и упал на спину, заливаясь кашлем. Солнце зарывалось алыми пальцами в глаза, прожигая и продавливая их тупым болезненным спазмом до самого мозга, отчего приходилось щуриться и крутить головой в надежде найти тень, что совершенно не хотела тут быть — впрочем, как и Дазай. Он сейчас вообще нигде не хочет быть. «Можно обойтись без предсмертных клише, где сердце мое вновь забьется, лишь когда жизнь пронесется пред глазами?» — остатки души писателя в парне создавали видимость еще живого существа, что может речь контролировать, мозгом что-то придумывать в такой-то ситуации и даже уже почти не задыхаться, лежа на спине на холодных камнях и восстанавливая дыхание. За апрель, за эти несчастные семь дней, он пытался убить себя уже четвертый раз — три из них выходили почти что случайно, почти что даже удивительно для самого Дазая, который, в очередной раз решив повидаться с подружкой Смертью, сам не понимал, что делает это, словно это как-то само чудной программой в голове каждый раз активировалось, а парню оставалось лишь исполнять команды по самоуничтожению. В прошлом месяце все было не так плачевно — всего два раза. В позапрошлом на третий раз почти получилось — в больнице, правда, пролежал полторы недели, но почти получилось, а это прогресс в его хождении по тонкой веревке-жизни! Игра у него такая — пытаться себя убить, но не сразу, а скорее постепенно, с годами накопительным эффектом, чтобы проверить не только свою выдержку психическую, но и устойчивость физическую, хотя мог уже давно полететь с крыши вниз, что было бы очень эффективно и в один конец. Обычно у Дазая, хотя едва ли кто поверит в это, глядя на него, но все же все хорошо с контролем желания покинуть бессмысленный мир, однако последние месяцы были хуже всех предыдущих, что довелось прожить за всю жизнь, а для Осаму это очень даже громкое заявление. Чувство такое, словно и без того жалкие попытки держаться забрали, плюнув в лицо, что уже устало улыбаться, и вот Дазай в очередной раз глотает таблетки и творит невесть что: то в луже крови просыпаясь, то пытаясь отдышаться на холодной склизкой пристани, где воняет умершими водорослями, и им ужасно хочется завидовать, потому что ему-то умереть опять не удалось. Осаму всегда причислял себя к тому типу людей, что способны прожить в одиночку не из-за ненависти к людям, не умения ладить с ними или надобности в этом не видя, а потому что жить так-то долго и не собирался, чтобы учиться заново доверять и пытаться социализироваться, а оттого и остаток бренных дней в одиночестве спокойно протянет. «Когда мои ощущения станут по-настоящему сильными?» Но нет — теперь что-то изменилось. Настолько, что страшно становится, потому что просто не знаешь, что можно от себя ожидать, когда тебя разрывает от потребности найти кого-то, и едва ли для секса или развлечения найти, такие желания переживались Дазаем очень легко, особенно с его красивой мордашкой и умением красиво плести языком, оставив позади свои лучшие годы на литературном факультете Университета Кэйо. С каждым днем на протяжении последних месяцев в груди сердце панически знакомо начинало ныть все сильнее и сильнее, словно Осаму вновь подросток, жаждущий родственную душу. И все эти знакомые чувства внутри сводят его с ума, потому что он готов себя лично в могильную яму закопать, но никогда не позволит вновь зарыться в яму ожидания родственной души и покоя. Потому что знает, что второй раз выбраться из нее не сможет, да так и потонет в очередном предательстве, своих чувствах и одиночестве. «Когда я влюблюсь с первого прикосновения и потеряю голову от страданий?» Дазай, на самом деле, никогда не понимал истинных, не придуманных людьми, определений словам «дружба» и «любовь». Нет, правда, хоть один человек разве это понимает? Как можно понять, что кто-то в тебе настолько заинтересован, что испытывает что-то «то самое», что должно означать его любовь к тебе или желание подружиться? Смешно думать о таком, когда у тебя есть два лучших и по совместительству единственных друга из университета, один из которых однажды сломал очки другого, а Осаму отчего-то пришло в голову с этого посмеяться, получив четкий и понятный набор правил, куда пойти, как далеко и как лучше себя убить от того самого парня со сломанными очками в руках, но это никак не перекрывает незнания значения «дружба». Или, быть может, он врет самому себе, ведь на самом деле прекрасно знает и помнит, что это за чувства такие, но боится довериться вновь даже в дружбе? И именно из-за этого Осаму так панически пугает его состояние. Состояние полного одиночества, сжирающего изнутри настолько, что кроме смерти, кажется, будто и нет выхода совсем, хотя раньше сам же бежал за состоянием покоя и жизни наедине с самим собой. Это что-то настолько неизвестное, что заставляет в панических атаках биться каждый раз и хватать лезвие, стягивая бинты просто для того, чтобы отвлечься от этого всего. Он помнит, точно помнит — раньше было легче. Это похоже на детский стыд — признать свое поражение, что сейчас заключается в нужде в ком-то. В ком-то, кто, быть может, сможет найти в нем человека, человека, которого уже Дазай перестал даже в себе видеть. Кто-то, кто покажет, что это такое — жизнь. Кто-то, кто наконец поможет отпустить. «Но...Господи, я вновь хочу чувствовать».   Когда легкие вновь наполнились кислородом и практически перестали жечь ледяной болью, а тело уже устало крупно дрожать от холода, Осаму собрался вставать и привычно запустил руку в карман мокрого пальто, как обычно, в надежде нащупать потрепанный кошелек, но пальцы натыкаются лишь на пустоту. «Нет... Быть не может...»

«— Эй, посмотри сюда!»

  Дазай резко садится, раскрытыми в панике глазами пытаясь найти на поверхности воды потерянную вещь, и параллельно дрожащими руками хаотично начинает искать пропажу в пустых карманах, на ближайших к нему сантиметрах каменной пристани, под собой, в карманах брюк и внутреннем кармане пальто, заранее зная бессмысленность всех действий, ведь просто не найдет. Не найдет последний отголосок прошлого, потерянный в глубинах йокогамских вод.

«— Какая ужасная фотография, зачем тебе столько? Уже на стену даже не поместится.»

  — Вы шутите, — парень устало, совершенно растерянно смеется, уже не так активно ища пропажу, словно все эти месяцы только и ожидал такой вот исход истории, чтобы точно не жалко добить себя было, потому что не заслуживает не то что в прошлое вернуться, а даже тосковать по нему, хранить последнюю память о нем. Он, так-то, вообще ничего не заслуживает. Ни прошлого, ни будущего. Дазай, до конца не веря в такой вот конец того, что столько лет берег, молча смотрит на горизонт, чувствуя, как ледяные капли с волос, что капали на лицо, заменяют ему слезы, от шока заблокировавшиеся и совершенно не хотевшие идти. Волна паники сменилась гнетущей, съедающей изнутри пустотой и внезапным смирением, и Осаму не знает, что из этого чувствовалось лучше, потому что лучше, чтобы он вновь видел галлюцинации от таблеток и не пытался выбраться на берег, чтобы утонуть вместе с последней держащей его вещью в жизни. — Ты прости меня, — впервые за, казалось, вечность вновь почувствовался тот самый тяжелый ком не то в горле, не то в груди — он скорее спазмом окутывал все тело, не давая дышать, — если сможешь. Дазай закрывает глаза, пережидая очередное неконтролируемое передергивание всего тела от холода, шумно выдыхает, встает и бредет в сторону метро, не давая себе и секунды передышки, чтобы перестать видеть карусель и темноту вместо дороги, словно это было своеобразным наказанием за то, что не совершил дело до конца. Топиться весной, когда вода все еще ледяная, дело, может, интересное, но совершенно не приятное. Настолько, что приходится морщиться от каждого шага, что провоцирует соприкосновение кожи с холодными мокрыми вещами, слушая при этом хлюпанье ботинок. Думается, кое-кто его сможет добить, если узнается, что Осаму заболел, и Дазай не знает, рад он такому раскладу вообще будет или не очень. Спускаться в метро в таком виде еще интереснее: видеть эмоции негодования, удивления, открытого вопроса вроде: «Ты из психушки по воде решил сбежать?», или неприкрытую улыбку, граничащую с некоторой насмешкой, на лицах людей было прекрасно. Любое проявление чувств и эмоций на чужих лицах воспринималось как нечто иное, совершенно не от мира сего. Что-то такое, чего Дазай никогда не поймет, продолжая прикрывать свою усталость на лице маской шута. Заметилось, что людей сегодня в метро мало, даже слишком мало, что не то чтобы пугало, вряд ли его вообще что-то напугать может, но заставляло хорошо задуматься над причиной пустого метро — время вечер, но если нет людей почти, значит, час пик настанет совсем-совсем скоро, и будет просто очаровательно, если успеет его проскочить! — Я тебе твой хуй отрежу, понял! Осаму сконфуженно оборачивается, провожая незнакомого рыжеволосого юношу с телефоном у уха и рюкзаком на одном плече к своей же платформе. Тот останавливается чуть поодаль, хмурясь и поправляя волосы цвета зари. Его голос звучит агрессивно, звонко и чисто, но при этом до ужаса мягко ложится на сознание Осаму, словно тающий мед в горячем чае. — Блять, да я как успею по твоему, сука, мнению? Клянусь, Я ЗАСУНУ ЭТОГО КОТА В ТВОЮ— Несколько стоящих чуть поодаль людей оборачиваются на представление, когда на том конце, видимо, сбрасывают. — Кошка у него рожает, сукин ты сын... Рыжеволосый парень недовольно бубнит что-то себе под нос, убирая телефон в карман бордовой толстовки и нервными движениями отправляя таблетку в рот. Волосы вихрем падают на лицо и капюшон, за что явно раздражают их владельца, но со стороны это выглядит невероятно, просто по волшебному красиво — этот парень точно победил в сегодняшнем конкурсе Дазая «Эмоции года». — Вы знали, что у каждого человека есть врожденный потенциал к агрессии? В детском возрасте, например, потенциал выше, а затем постепенно уменьшается, хотя при определенном влиянии социальных факторов агрессивность может быть высока в любом возрасте, — Дазай подходит к неизвестному парню, сложив руки в карманы мокрого пальто, и дружелюбно улыбается, зарывая глубоко в себя восхищение чужими, такими яркими эмоциями. — Ч...чего, блять? — парень оборачивается, озадаченно прожигая взглядом незнакомца. — Думаю, ты сейчас на том уровне неконтролируемой агрессии у всех подростков, когда раздражаешься от малейших вещей, но не переживай — перерастешь! — с задорностью в голове добавляет Осаму, показательно осматривая незнакомца снизу вверх. — Подросток?! Я НЕ ПОДРОСТОК! — крики парня лишь провоцируют улыбку и появившееся на лице веселье у Дазая. Лицо перекашивает от злобы, пока глаза цвета ясного неба бегают по Дазаю, пытаясь найти табличку «Доебусь бесплатно». Взор быстро падает на мокрую одежду с листьями, на что Осаму ожидает еще более бурную реакцию, начиная улыбаться в предвкушении концерта, когда его новый знакомый прикрывает глаза и шумно вдыхает через нос, потянувшись к маленькому кармашку рюкзака за еще одной таблеткой. — Ты типо местный психически неуравновешенный бомж или что? — Да я просто в реке купался! — Осаму делает вид самого оскорбленного в мире человека, широко распахнув глаза и приложив руку к груди. — В одежде? В реке? — Это весело! Рыжеволосый оглядывает с ног до головы мокрого незнакомца, покачав головой, и буквально с жалостью произносит: «Возвращайся в психиатричку», что было почти не слышно из-за приехавшего поезда. Когда из вагона вышло несколько человек, парень в бордовой толстовке проскользнул внутрь, оставляя Осаму одного на платформе, что от такой вот внезапной встречи даже забыл, что ему-то тоже на этот поезд нужно, отчего пришлось забегать в закрывающиеся двери, чувствуя себя идиотом. Зато как настроение подняли! Глаза сразу же находят нового знакомого, что прислонился к углу противоположной двери, устало выдохнул и запрокинул голову, прикрывая глаза. Голова раскалывалась, а глаза то и дело закрывались из-за недосыпа. Работать в кафе днем и диджитал художником по ночам — не то, чем можно гордиться, когда по итогу спишь пару часов. И хоть весь вагон был пустой, садиться парень не спешил — точно уснет и проедет свою остановку, хотя это даже заманчиво звучит, если не брать в расчет возможный вылет с работы за такое. Когда бьющие в глаза огни вагона внезапно перекрываются тенью, рыжеволосый готов рвать и метать, но вместо этого медленно опускает голову в обычное ее положение и приоткрывает глаза. — Я Дазай, — он улыбается краями губ, чуть склонив голову набок. — Дазай Осаму. — Мне похуй? — Ты сложный. — А ты раздражаешь, — рыжеволосый закатывает глаза, обходя Дазая, и садится рядом с выходом, складывая рюкзак на сиденье рядом с ним. Но это никак не спасает от нежеланного знакомого, который в одно мгновение оказывается рядом и подхватывает рюкзак, садясь рядом и складывая чужую вещь на свои мокрые от воды колени. — Да ты точно ахуел! — Обычно, если человеку известно, что его специально провоцируют, скорость проявления агрессии снижается! — Осаму поднимает руки вверх, пытаясь уклониться от чужих ударов, по итогу просто отскакивая на пару сидений в сторону. — И зачем ты меня провоцируешь, долбоеб?! — Хочу узнать твое имя! — Чуя Накахара! Доволен, идиот?! Дазай хитро улыбается, вставая с места и хватаясь за поручень у дверей. Чуя злобно смотрит на него и тоже встает, на ходу надевая на плечо рюкзак, и складывает руки в карманы толстовки. — Только попробуй за мной пойти.