История апрельского самоубийства.

- Certains prétendent qu’il n’y a plus de beauté dans le monde, plus de magie. Alors comment expliquer que le monde entier se rassemble le même soir pour fêter l’espoir d’une nouvelle année?

© Happy New Year. -

— Я тебе сейчас эту бутылку об голову стукну, ты понял меня? — Чуя угрожающе, стоя на кухне с ножом в руке, вторую опускает на одну из нескольких упаковок спиртного, смотря исподлобья на вмиг остановившегося шкодить Осаму. — Я вообще сюда ради Юан пришел! — Чуя на это лишь фыркает, продолжая вместе с подругой собирать Осэти-рери. — Мне срочно нужен твой муженек, я не могу разобраться с этой дурацкой конструкцией. — Я попросила его с Рю сбегать в магазин, чтобы докупить напитков и креветок, про которые вы, молодые люди, словно бы назло мне забыли, хотя я двадцать раз просила купить их, — Юан пинает Накахару и отходит в сторону раковины, чтобы вымыть руки, и благодарно кивает, когда Осаму открывает ей кран. — Твои друзья точно не придут? — Не представляешь, почти уломал Анго, но Ода, гад такой, заранее уже забронировал им билеты в любовную поездочку! — возмущается Дазай, размахивая руками и смотря то в стену напротив, то на спину Накахары. — Нет, вот что за гадство такое! А я ведь уезжаю скоро, а они вот так берут и пропускают прекрасную возможность со мной замечательным время провести, и вот что они за друзья после такого? — Уверен, у них на стене календарик висит, чтобы смотреть, сколько осталось дней до момента, когда ты наконец-то уедешь от них настолько далеко, насколько получится, — Чуя кидает на парня взгляд исподлобья и абсолютно точно не замечает его обиженные вопли. — Я вот откажусь сейчас и назло тебе и вам вообще всем останусь, ясно? — Ты даже не представляешь, какое прекрасное одолжение мне сделаешь, — парирует Накахара, — это будет самый лучший подарок на Новый Год из всех возможных. — Да иди ты! — Меньше народа — больше кислорода. Объявляет вдруг словно и правда что неоткуда взявшаяся Гин, на волосах которой искусственные снега частички, опавшие на ее голову после попытки на пару с Ацуши не перевернуть весь дом вверх дном, развешивая на искусственной елке игрушки вместе с убежавшим от них Дазаем, который насмотрелся впервые за двадцать пять лет новогодних фильмов и решил украсить свой дом, в котором и собирается по итогу вся компания. Собирается в последний раз перед переездом Накахары и Осаму, собирается с надеждой поскорее встретиться вновь и не забыть друг про друга спустя пару месяцев, чего, конечно, все побаиваются скорее от наблюдения за старшими поколениями, которые часто рассказывают о друзьях из прошлого, что в прошлом этом и остались, а не от действительно логичного знания, что именно так и произойдет. Ацуши никогда не осмелится озвучить это вслух, но, стряхивая с себя искусственный снег и забавно хмурясь во время распутывания очередной, кажется, абсолютно бесконечной по длине своей гирлянды, он хочет бросить все, укрыться со старшим братом в тихой безлюдной комнате и на коленях просить остаться, потому что ему страшно, потому что он чувствует ком в горле, слыша из соседней комнаты смех Дазая и зная, что совсем скоро не будет у него возможности такой. Даже думается плюнуть на все и поехать вместе с ним, но прекрасно понимает, что это попросту невозможно и совершенно глупо для такого умного и продуманного человека, как Накаджима. Ширасэ, сразу же вынужденный после прихода из магазина под громкие вопли Осаму отправиться в комнату на помощь подключения всей светящейся белиберды, активно держит язык за зубами, потому что составляющий ему компанию в покупке креветок и напитков Акутагава старший прямо на пороге заявляет, что глотку тому вырвет, если проболтается о внезапном откровении Рюноске, который вдруг признается, что ему будет не хватать прогула университета ради поездок в дом этого суицидника забинтованного, и шуток его дурацких, и даже по-настоящему раздражающего пребывания в квартирке его и Ацуши. «— Такое ощущение, словно без него вся Япония пустой станет», — отвечает вдруг на это Ширасэ, и оба знают, что голова его забита не тоской по отъезду Дазая, а по лучшему другу со времен школы, с которым и огонь, и воду прошли вместе, но Рюноске все равно кивает и так и возвращаются они в кипящую новогодней жизнью квартиру, оставляя свой секрет на промерзшей темной улице под светом фонарей. — Гин, помоги стол в столовой разобрать, — Чуя слега поворачивает голову в сторону девушки, домывая руки, — Дазай опять его замусорил, вот свинья. — Эй, я все слышу! — Гин усмехается закатывающему глаза Накахаре, когда из-за елки, стоящей в углу гостиной, выглядывает недовольная головушка. — Ширасэ, сделай так, чтобы его током долбануло, очень прошу. — Как прикажете, Накахара-сан. — Никаких тел в новогоднюю ночь! — протестует Юан. — Кстати, вы же в курсе, что в новогодние праздники умирает в два раза больше людей, чем в другие дни? Помимо отравления алкоголем и несчастных случаев с электричеством или фейерверками, больше всего смертей происходит вследствие пищевых отравлений и аллергий, так что вы все знаете, кого винить в моей смерти, если на застолье я упаду замертво. — Заткнись, Дазай, — хором приказывают все присутствующие во главе Накахары. — Да ну вас! Гин, вспоминая задачу основную, едва заметно щиплет Чую за ткань бордовой толстовки на плече, а тот и рад только занять руки делом, да начинает на пару с девушкой, тихонько о чем-то легком переговариваясь, разгребать не особенно аккуратно ненужное барахло на обеденном столе, который для дела этого, кажется, кроме как Дня Рождения Дазая, никогда вообще не использовался. Мимо то и дело проносится Ширасэ с Осаму, которые вдруг решают украсить каждый миллиметр квартиры огнями, потому что слишком много гирлянд ребята натащили — уговор такой был у всех, что каждый свои украшения приносит, потому что в доме Дазая из украшения, по его словам, только он сам. Когда Юан доготавливает последние блюда вместе с подключившемся Ацуши, Акутагава старший помогает разложить по тарелкам закуски, периодически отвлекаясь на пополнение песен в образовавшийся новогодний плейлист, Чуя с Гин переносят стулья в столовую и накрывают на стол, а Дазай с Ширасэ заканчивают все свои махинации с электроникой, ребята наконец усаживаются по местам под звук хлопающей винной пробки, за которое принимается Чуя в первую очередь. Юан, слушая смех спустя полчаса уже явно опьяневшего Дазая на пару со своим мужем новоиспеченным, топит свою грустную улыбку в сладком бокале вина, заостряя взор светло-карих глаз на сидящем напротив Накахаре, а тот все активно перекричать этих двоих шутников пытается, да пинка словесного раздать обоим на очередные глупые выкрики их, и вот смотрит на все это девушка, и словно бы время вокруг останавливается, и такая сильная надежда появляется, что никогда этот момент не закончится, потому что теперь в полной мере осознание приходит, что действительно последние это их посиделки такие. — Эй, Дазай, а скажи нам что-нибудь на французском, — словно за ходом мыслей Юан следя, вдруг просит Гин, откладывая палочки, — а то по словам Чуи и правда такое ощущение, что ты ничегошеньки не учишь на самом деле. — Ну наконец-то хоть кто-то на моей стороне, — Накахара в шутку опускает голову на манер поклона, а когда вновь возвращает ту в исходное положение, поворачивается к сидящему рядом и активно возмущающемуся Дазаю, которым, на самом деле, гордится до жути, хоть никогда никому это и не скажет. — Давай, мы как раз последние дня два толком не занимались, посмотрим, не забыл ли ты все. — Не занимались?! — Осаму возмущенно вскрикивает, чем вызывает очередное закатывание глаз Накахары вместе с Рюноске, который всегда теперь стоит назло Дазаю исключительно на стороне Чуи только потому, что сам Чуя всегда топит мнение его, отчего получает автоматом искреннее уважение Акутагавы. — То есть для тебя плавить мне уши и мозг весь день французскими подкастами и фильмами, а потом заставлять читать меня какой-то текст идиотский, это «не занимались»? Да ты псих! — А ты от темы-то не увиливай, — вздергивает Чуя подбородок с насмешливой ухмылочкой, откидываясь на спинку стула, — лучше рассказывай людям все свои недовольства на французском, раз уж хочешь на меня пожаловаться. — Tu me n'aime pas, Chuuya! — Нужно говорить «Tu ne m'aimes pas», идиот. — Да какая разница, суть же ясна, — бубнит Осаму, вновь принимаясь подхватывать палочками остатки риса. — Разница большая, и да, это чистая правда, хоть в чем-то я с тобой согласен. — Вот видите! Он совершенно меня не уважает! — Какое мы веселье пропустим, когда вы будете во Франции своей жить, — с театральной грустью шумно вздыхает Юан. — Ставлю восемьсот иен на то, что Чуя убьет Дазая через неделю там, — произносит Гин, кивая на безмолвные предложения Ширасэ, доливающего Юан вино в бокал, подлить девушке тоже. — Ставлю на два дня, — поднимает кисть Акутагава старший, получая свою порцию возмущенного вздоха Дазая. — Две тысячи иен на то, что я выкину его из окна самолета, потому что он успеет выбесить меня уже там. И да, так и случится, так что я заранее победил, давайте сюда деньги. — Да у вас вообще никакой совести! — вспыхивает Осаму, роняя на белую скатерть словно бы по воле Божьей пустой бокал, сохраняя ее чистоту. — Это я сам от Чуи сбегу, потому что он меня с ума сведет своим французским. — Да куда ты сбежать сможешь, ты же не умеешь один выживать. — Вот от тебя, братец, переход на сторону Чуи как нож в спину! — Я всегда буду на стороне того, кто будет следить за тем, чтобы ты не умер с голода, — пожимает плечами Накаджима, скрывая довольную улыбку за жеванием последнего кусочка красной рыбы. Спустя час Чуя встает за очередной бутылкой красного вина, Акутагава старший выкручивает музыку чуть громче, когда Юан тянет Гин танцевать, Ацуши на время переползает поближе к Ширасэ, потому что вдруг слишком уж они разговорились о чем-то своем, Осаму помогает убрать со стола еду, а затем тянет Накахару на балкон для перекура, но даже не скрывает совершенно, что лишь предлог это, потому что вдруг очень уж захотелось пообниматься и по душам поговорить во время веселья этого, а Чуя и сам только за, когда его обнимают со спины, поцеловав в висок, и зарываются носом в огненные кудри. — Грустно это все, а? — вдруг голос подает он спустя минутное молчание, нарушаемое лишь щелчком зажигалки и последующим выдохом. — Говорят, что глобальные перемены переживаются на шестьдесят восемь с половиной процентов легче, когда они разделяются с любимым или очень близким человеком, — Чуя чувствует улыбку Дазая на своей макушке, и он фыркает, когда осознает, что сам Осаму уже заранее над собой смеется, потому что знает, какая реакция со стороны на его факты будет. — Но это действительно грустно. — Не могу избавиться от чувства, что совершаю ошибку, — Осаму слегка отодвигается, когда Чуя, докурив и выкинув бычок в открытое окно, поворачивается в сторону двери, заглядывая в комнату с танцующими друзьями, с болтающими друзьями, с их друзьями, которых совсем скоро покинет. — В груди такое чувство, будто... Не знаю, это странно. Ладно, это очень странно. — Нет-нет, выскажись! Давай сделаем вид, что ты на приеме у достопочтенного Хироцу-сана. С этими словами Дазай выпускает закатывающего глаза Накахару из объятий и усаживается на табуретку со сломанной ножкой, поправляет невидимые очки, закидывает ногу на ногу и, прокашлявшись в кулак, выставляет руки так, словно фантомной ручкой в блокнотик что-то вот-вот записывать начнет, а Чуя на это лишь фыркает и пинает слабо по голени, отчего Осаму возмущается и шатается на сломанном табурете. — Будь серьезнее! — Это мне ты говоришь? — Чуя насмешливо вскидывает бровь, скрещивая руки на груди и думая о том, что Дазай абсолютно прав в своих действиях, смешных, но правда разумных действиях, вот только от того факта, что Осаму вообще рядом с ним сейчас находится, уже намного легче и тревога отступает, но говорить об этом Чуя абсолютно точно не собирается. — Итак, Накахара-сан, как вы себя чувствуете из-за скорого переезда во Францию со своим прекрасным мужем? — Замечательно, если этот самый муж потеряется по дороге. — Эй! А ну давай нормально! Чуя выдыхает сквозь улыбку, высматривает луну под снежными водопадами и переводит отчего-то вдруг слишком влюбленный и успокоившийся от всех тревог своих взгляд на Осаму, не переставая улыбаться. — Переезд во Францию — это то, что я обещал брату, что я обещал себе и что я на свою глупую голову предложил своему, кхм, мужу, и я рад что он— — Что муж, — поправляет кивком Осаму. — И я рад, что муж, — Чуя назло делает акцент на последнем слове, вызывая довольную улыбку Дазая, — согласился на это. И мне жаль, что брат этого не застанет, но я знаю, что он был бы рад за меня. — И твои друзья тоже. — И мои друзья тоже, хотя я и чувствую себя так, словно предаю их. — Нет, ты делаешь нам самый лучший подарок из всех возможных, потому что мы уже устали от твоей агрессивной рожи, — весело заявляет влетевшая на балкон Юан с незажженной сигаретой в зубах. — И я не знала твоего брата, но я уверена, что он надрал бы тебе задницу, если бы услышал твое нытье вот это вот. — Эй, это я здесь психолог! И ты не имеешь права подслушивать разговоры! — ворчит Осаму, а сам поглядывает боковым зрением на реакцию Чуи, но тому вполне даже комфортно, что их откровения подслушали, хоть и, Дазай уверен, совершенно не намеренно, и свои пять копеек вставляют теперь. — Нет, правда, — вдруг надевает на пьяное личико серьезную маску Юан, — мы все настолько искренне счастливы за тебя и особенно за вас двоих, что именно вот в таком составе мы отправляем Чую за тысячи километров от нас, и мы будем скучать по вам двоим, оно и логично, но наша тоска по вашему отъезду не сравнится с чрезмерной радостью и гордостью за то, что ты наконец-то смог исполнить то, чего так давно хотел. Мы правда все очень сильно гордимся тобой, Чуя. А тот факт, что Дазай спохватился учить французский, да и вообще сразу же согласился ехать с тобой, это просто удивительно, так что тобой я тоже горжусь, — с этими словами Юан взлохмачивает и без того запутанные волосы Дазая и целует в лоб, оставляя слабый след от помады. — А теперь хватит киснуть, пора играть в тайного Санту. С этими словами Юан протягивает недокуренную сигарету Осаму, проводит ладонью по плечу Чуи и выходит с промерзшего балкона — по спине девушки видно, как она с блаженством выдыхает от укутывающей ее теплоты комнаты, наполненной весельем, танцами, разговорами, пьяным, но не раздражающим смехом и радостью от каждого мгновения, прожитого в совершенно случайно образовавшейся компании, где каждый нашел отдушину не только во всей толпе, но и в конкретных людях, к которым в любой момент могут отойти поболтать наедине, не чувствуя при этом ни малейшего грамма стеснительности или неловкости. Каждый стал друг другу своей крошечной семьей, каждый научился коммуницировать так, чтобы не было тяжести от начавшейся в диалоге тишины, каждый научился дружить так, словно знают друг друга вечность — как Дазай ощущал себя наедине с Накахарой уже на второй их случайной встрече, печатая давно вылетевшую из памяти ненавистную работу, о которой теперь все чаще при ее вспоминании остаются приятные истории, запечатанные глубоко-глубоко в сознании, там же, где всплывают моменты с Тэцуо, умирать из-за которого теперь не хочется из-за здорового желания прожить собственную жизнь, жизнь такую, о которой не будет жалеть каждое мгновение, жизнь такую, какую будет вспоминать с улыбкой, потому что рядом будут те люди, которые заполняют Осаму не ядом, а чистейшим счастьем. И Осаму, выкинув докуренную сигарету и зарывшись в отчего-то сейчас слишком нужные и трепетные объятия любви всей его жизни, счастливо улыбается в пустоту ночи, слабо покачивая их двоих из стороны в сторону, и он знает, что ему будет тяжело, и он знает, что не так уж и часто способны будут собираться этой вот своей семьей образовавшейся, в которой только Одасаку с Анго не хватает для полноты картины, но эти временные разлуки его совершенно не вгоняют в ту яму, из которой активно выбирается и уже на самой ее вершине, потому что он знает, что каждый из присутствующих будет делать все возможное для поддержания любого вида связи. — Ты не совершаешь ошибку, милый, — не разрывая объятий в полголоса начинает Дазай, — ты совершаешь путь к своей мечте, в которой тебя все поддерживают, и эти все твои усилия никогда не получится назвать ошибкой просто от того факта, что ты действительно этого хочешь. Потому что порой приходится жертвовать чем-то привычным и дорогим, оставаясь наедине с неизвестностью, чтобы позже построить что-то еще более ценное. — Перемены — очень страшная вещь, — констатирует Чуя на выдохе. — Но я рад, что эти перемены мне довелось пройти бок о бок с тобой, Осаму. — И что, ты даже ничего не скажешь по поводу моего «милый»? — Как раз собирался, но возможно, — Дазай слышит улыбку в чужом голосе, — чисто вот теоретически и только по праздникам, меня уже не так уж и сильно раздражает это дурацкое прозвище. Ацуши, успевший слабо задремать на коленях у Рюноске с Хару под боком, не открывая глаз улыбается уголками губ, слыша приглушенный смех брата позади себя за приоткрытой дверцей балкона.

***

Музыка приглушается, комната освещается лишь двумя проекторами, — теми, что эффект космоса показывают и с золотистыми ненастоящими звездами, — неисчисляемым количеством гирлянд и порой мерцающим от приходящих уведомлений экраном телефона с переключающимися песнями; кто с бокалами с оставшимся на дне алкоголем, кто с кружками чая или кофе усаживаются своеобразным кругом рядом с елкой, под которой лежат горы где-то чрезмерно тщательно, а где-то с легкой небрежностью, но не меньшей, чем в первом случае, любовью, упакованные подарки. Юан заговорщически рассказывает выдуманную речь, но такую, словно заготавливала месяцами, да выучила каждую буковку в тексте с собственной интонацией, Ширасэ что-то шепчет на ухо Ацуши, от чего тот хихикает и оба получают несерьезно-гневный взгляд исподлобья девушки, глаза которой в этой обстановке отливают темно-розовым цветом; Чуя осторожно опирается плечом на Дазая, чувствуя его руку на своей талии, а Гин умудряется бесшумно и оставшись совершенно незамеченной, что по-прежнему пугает всех, кроме относительно за несколько лет привыкшего Осаму и Акутагавы старшего, выйти из комнаты и вернуться назад на свое место уже к моменту, когда Юан, наконец, не повышая тона, заканчивает: — ...так что настало время узнать, кто откроет это торжественное событие, подарив первый подарок, путем моей силы предсказания, дарованной мне в этот волшебный день самим Богом Рождества, — Чуя фыркает, закатив глаза, и Юан, пользуясь их расположением друг напротив друга, пихает его ногой, а затем закрывает глаза, поднимая голову к потолку, машет руками, и произносит: — И первым человеком...становлюсь я, ну и ну! — Кажется, ты неправильно используешь божественную силу, — язвит Гин, но Юан уже отбегает к елке, от которой сидит далековато, и усаживается назад уже с довольным лицом и плоской коробочкой, упакованной в темно-синюю, сейчас кажущуюся космически-черной бумагу с белыми звездочками, и передает ее девушке. — Забудь мои слова, ты абсолютно точно правильно использовала божественную силу. Под довольную ухмылку Юан Гин осторожно открывает упаковку и коробку, которая оказывается сборником раритетных пластинок ее любимой рок группы с самого раннего детства, о которой заикалась лишь однажды Дазаю, и она переводит восторженный взгляд на него, когда лезет в объятия радостно лепечущей о чем-то Юан, и Осаму подмигивает ей, сильнее прижимаясь к Накахаре. — Где ты их, черт возьми, вообще откопала? Их же лет тридцать уже нигде не продают. — Я не раскрываю обычно секреты подарков, но это было очень легко для меня, — Юан легко принимает быстрое отстранение от нее девушки, которая не особенно любит тактильные моменты вот подобные, и выдерживает легкую паузу для эффектности. — Мой дедушка был фанатом этой группы, так что у него было целых два экземпляра пластинок, которые он покупал в своей молодости для себя и своего друга, но тот оказался, как же он там говорил... «Злобный хрыч»? В общем, суть ясна. Ребята дружно смеются, пока Гин, не желая расставаться с пластинками в руках, откладывает их в сторону и тянется за своим подарком, решив весь оставшейся вечер, на самом деле являющийся глубокой ночью, не выпускать свое счастье из виду. — Все здесь прекрасно знают, что я всегда держу свои обещания, — начинает Гин, держа в руках крафт-пакет, заклеенный скотчем во избежание подглядывания за содержимым, — и хотя ты, — Чуя удивленно приподымает брови, когда видит наставленный на него палец, — не выполнил свою часть обещания и кое-кого подушкой не задушил, я решила, что этой частью можно пренебречь, так что это тебе. С этими словами взволнованный Накахара получает пакет в руки с чем-то мягким внутри, а когда открывает, Дазай начинает хлопать в ладоши, потому что этим самым содержимым оказывается вязаный шарф. — Винный, крупной вязки и подлиннее, — отчеканивает просьбу давнюю Накахары Гин с легкой улыбкой, пока Чуя рассматривает с восхищением свой подарок. — Но он слишком меня любит, чтобы задушить подушкой, так что— — О, не зазнавайся, тебе ведь еще жить и жить со мной, — Чуя привычно пропускает чужие вопли мимо ушей, заворачиваясь в шарф, и поворачивается к девушке, — Ты просто великолепно вяжешь, я обязательно буду носить его. Гин благодарно кивает и вновь принимается разглядывать пластинки, время от времени подымая голову на остальных. — Что ж, мой подарок не суперграндиозный, — в привычной манере своей начинает отошедший от собственного вязанного счастья Чуя, выбираясь из объятий Дазая и забирая из-под елки два запакованных полотна — одного побольше и поменьше, — но тебе точно понравится. — Мне?! — ошарашенно восклицает Ацуши, с воодушевлением разрывая упаковку. — О нет, это же не то о чем я... О боже, это то о чем я думаю! Чуя вновь притыкается к боку Дазая, с улыбкой и легкой тревожностью разглядывая радостное личико Накаджимы, когда тот открывает первую картину, на которой изображен получатель подарка в лесу под ярким солнцем в окружении полевых цветов и собак, а затем и вторую, чуть меньше, где сидит рядом с Рюноске. — Я решил, что вам в дом нужна общая картина, а то наверняка от миллиарда фотографий Дазая подустали. — Эй, я все слышу! — Чуя, ты потомок Ван Гога или что еще мы о тебе не знаем? — с нескрываемым восхищением поднимает голову Рюноске, и от его взгляда Чуя едва не давится гордостью. — Я рад, что вам обоим понравилось, потому что давно не рисовал в реализме и— — Не слушайте его, — вклинивается Ширасэ. — Именно, он и правда гений, его все преподаватели восхваляли, — добавляет Юан. — Чуя, я...это невероятно!.. Ацуши бережно перекладывает картины в сторону и тянется в объятия, и Накахара улыбается, когда тот шепчет ему еще какие-то благодарности, которые не слышит никто из-за начавшегося обсуждения историй университетской жизни троих друзей. — ...и потом сенсей говорит: «Знал бы я, что такой талант у нас появится, не попросил бы уйти в отставку в следующем семестре»! — Ширасэ кивает на слова Юан, отжав несколько печенек имбирных у бесшумно их принесенных с кухни Гин. — Все-все, замолчите, настал черед Ацуши дарить, — Чуя, наговорившись полушепотом о чем-то с Накаджимой, пихает друзей и в один глоток допивает остатки вина на дне бокала. — Я долго думал, что бы такого интересного придумать, — Ацуши вертит в руках маленький новогодний конвертик, — и вышло все равно банально, но я надеюсь, что тебе, Юан, повелитель силы Бога Рождества, понравится, потому что Чуя меня заверил, что ты будешь в восторге. — От Чуи можно ожидать там все, что угодно, но— Черт возьми, это же!.. Ацуши, я тебя расцелую! И она и правда расцеловывает смущенного Накаджиму в щеки, лоб и заканчивает все свои, как выражается Чуя, пытки долгими объятиями, в которых Ацуши практически задыхается, и лишь спустя пару минут все присутствующие узнают, что подарком стал билет на закрытую встречу с любимой художницей Юан из Англии с ограниченным количеством мест, на которую девушка не могла попасть два раза, и вот в середине наступившего года Чуя наслушался от подруги, что встреча пройдет в Токио, и когда совершенно не умеющий лгать Ацуши словно бы просто от интереса какого-то своего однажды спросил у него о подарке Юан, сославшись на простое любопытство, Накахара рассказал о закрытой встрече этой и ужасно надеялся, что Ацуши сможет успеть купить не самый еще и дешевый билет просто для того, чтобы Юан насиловала уши его хотя бы рассказом о том, как круто сходила она, а не нытьем о несбывшейся в очередной раз мечте. В какой-то момент ребята расходятся за сладостями, новыми напитками, начиная разговаривать о чем-то общем, и вдруг осознают, что благодаря силы божественной Юан зашли в тупик, отчего Чуя принимает решение стать новым сосудом для силы этой ужасно магической и абсолютно точно реальной, и приказывает всем заткнуться, чтобы закончить часть подарков — в основном из-за того, что достал его возмущающийся Дазай, который хочет поскорее пойти погулять на улицу, в чем его поддерживает только желающий отправиться домой Ширасэ из-за усталости. — Моя божественная сила подсказывает, что тот, кто является самым бесячим человеком в данной комнате, следующий обязан дарить подарок, иначе я его покараю, так что давай быстрее, Дазай. — Эй, а с чего это вдруг я самый бесячий! — Потому что я так сказал, а я всегда прав, — Чуя отпивает горячий кофе Ширасэ с карамельной отдушкой, кривится от чрезмерной его сладости и возвращает на место. — Ладно, это все совершенно не важно, потому что я дарю свой подарок достопочтенному Акутагаве-сану, и за это он обязан меня— Эй, Ацуши, почему он пинается сразу?! Рюноске фыркает и выхватывает из рук криво заклеенный подарок Дазая и гневно стреляет глазками своими ледяными, когда видит приклеенную записку с непрекращающимися язвительными поздравлениями, вот только вся раздражительность деланая его к гордости Осаму растворяется к моменту, когда вытаскивает сертификат на годовой курс по программированию в одном из лучших университетов Японии. — Я знаю, что это всегда было твоей мечтой. — Дазай, я... Это слишком дорого, я не могу такое принять. Осаму улыбается искренней, по-семейному родной улыбкой, какую только самому близкому члену семьи можешь подарить, и протягивает руку в сторону, слегка взлохмачивая волосы Рюноске. — Это все с расчетом на то, что ты станешь отличным специалистом и будешь обеспечивать меня деньгами до конца моих дней. — Другого ответа я от тебя и не ждал, идиот. Ребята смеются и вновь отвлекаются, и только Осаму замечает, как растерянно и смущенно выглядит Акутагава старший, и только Осаму замечает его благодарный взгляд на себе, когда все возвращаются к игре и Рюноске начинает тянуться к елке за своим подарком. — Бесконечно рад магии Вселенной за то, что в жребии мне не досталась участь дарить подарок Дазаю, поэтому этот скромный презент для тебя, Ширасэ. Надеюсь, это тебе пригодится. Сонный Ширасэ оживляется и с интересом протягивает руки к простенькому серому пакету, нащупывая там коробку дорогой художественной акварели и две баночки туши, которая всегда у него заканчивается несправедливо быстро. — Я уже полгода на эту акварель заглядываюсь, спасибо, Рю! У меня есть пастель этой фирмы, но вот акварель все никак не мог купить, и за тушь спасибо, ты прям спас меня! Рюноске кивает и неловко откашливается в кулак, вновь вспоминая про подарок Дазая, который рассматривает теперь Ацуши. — Ну вот, никакой интриги нет, почему я последний! — ноет Дазай, прислоняя руку ко лбу, словно он в театре играет и нужно весь свой траур показать. — Могу не дарить, — язвит с улыбкой Ширасэ, уже держа в руках коробку с красно-зеленой упаковкой. — Нет-нет, я передумал, давай сюда. Гин забавно фыркает от детской радости Осаму, когда тот открывает свой подарок, вот только вся его забава вмиг улетучивается, показывая настоящие удивление и шок. — Не знаю, насколько это все серьезно у тебя, но я подумал, камера будет хорошей вещью для человека, который тратит всю память на телефоне ради фотографий. — Я так мечтал о мыльнице, но никак не мог взять себя в руки и выбрать ее, спасибо! Боже, у меня есть мыльница! Дазай не может перестать переводить сверкающие глаза с довольного Ширасэ на мыльницу в своих руках, а затем призывает всех устроить фотосессию, когда замечает в пакете еще и запасную пленку для нее, и следующие полчаса ребята тратят на то, чтобы сначала сфотографироваться всем вместе и по отдельности дома, а затем даже соглашаются ради такого на улицу выйти, чтобы продолжить это действо, и они гуляют до шести утра, обойдя все красивые места, украшенные к празднику, и даже не в одном каком-то месте расходятся, а каждого провожают до дома, уже привыкнув к не замолкающему звуку мыльницы, кадров в которой, как думается Ширасэ, остается к концу прогулки штуки три. Проводив самой первой Гин, затем Юан с Ширасэ и Ацуши с Рюноске напоследок, Чуя и Осаму возвращаются домой к последнему еще в темноте зимнего утра, но к моменту переодевания в пижамы и укутывания промерзших тел, не согревшихся даже после душа, в одеяла за окном вовсю поднимается заспавшееся солнце, скрытое за снежными тучами и поглощающее крохотные частички новогодней магии, разлетевшейся по воздуху вместе с отголосками гремящих салютов. — Предлагаю отключить телефоны и проснуться тогда, когда уже будем умирать без еды и воды, — Чуя кряхтит, выпутываясь из-под теплого одеяла, и с хмурым видом закрывает плотные шторы, погружая спальню в успокаивающую темноту, — все равно у меня три выходных подряд. Тачихара хочет успеть взять отпуск до моего увольнения, поэтому согласился поработать в новогодние дни, чтобы подзаработать и уйти с глаз долой моих. — Неужели ты согласен пропустить свой любимый тип издевательств надо мной и не насиловать мне мозги французским, чтобы понежиться со мной в постели подольше? — язвит Дазай, тут же утыкаясь в объятия Накахары, стоит тому опуститься вновь рядом. — Была бы это моя квартира, а не твоя, я бы выгнал тебя и проспал три дня сам, но в нашем положении придется тебя потерпеть. — Какой ты противный, Чуя! — Спи уже, пока не полетел на пол или спать к Федору или как там соседа твоего мрачного зовут. — Во-первых, я к нему ни ногой, во-вторых, это моя квартира! — Ничего страшного.