История апрельского самоубийства.

— Дазай-сан, как вы смотрите на то, чтобы поработать над моей новой идеей? Осаму по-рабочему улыбается и слегка разводит руками в воздухе, упрямо не смотря на Анго — лишь на клиента, которому только что отдал финальную версию текста. — Об этом вам лучше поговорить с другим райтером. Я или Сакагучи-сан можем вам помочь найти хорошую кандидатуру. — Но мне нужен ваш слог и ваши условия, к которым я уже привык! — протестует мужчина так, словно Дазай ради него только передумает совершать то, что совершить хочет уже несколько месяцев — или лет? — Вы уходите в отпуск или вы хотите, чтобы я вам доплатил? Я ведь могу, и вы это прекрасно знаете, Дазай-сан. — Я и правда прекрасно осведомлен об этом, но дело в другом, — Осаму словно бы для эффектности слов своих дальнейших значительную паузу выдерживает, не прерывая зрительный контакт с мужчиной. — Я ухожу. Это был мой последний заказ. — Вы переезжаете или уходите в другую компанию? Поймите, я могу работать с вами удаленно или обратиться туда, куда вы переходите. Опять-таки, если дело в деньгах, то— — Ивамото-сан, еще раз объясняю: если вы хотите дальше продолжать, мы найдем вам самого квалифицированного райтера. Мужчина недовольно вздыхает и поправляет явно душащий его от несправедливости этой со стороны Осаму галстук, а может, поправляет лишь от того, что слишком уж перетянул свою толстую шею, выпирающую из-под галстука словно пузырь, и от этого Дазаю становится тошно. И ведь прекрасно знает, что совершенно бы не обратил внимание на внешний вид и вес человека обычного, но когда речь заходит о своих клиентах, ненависть присутствует всегда, а там уж выбирай — из-за внешнего вида, из-за отношения к Осаму, словно к рабу, из-за сквернословий и бурных выражений эмоций, из-за презрения и насмешливости или из-за чувства, словно выше стоит по статусу, в глазах, принадлежащих ужасно милому и доброму лицу. Дазай ненавидит искренне всех и теперь, начав жизнь с чистого листа месяц назад и дописав последний в своей жизни заказ для кого-то, хочет навсегда покончить с этим, чтобы вновь с интересом рассматривать людей на улице и их эмоции без мыслей, как бы повели себя и какое у них нутро настоящее, которое обязательно откроется, если бы были они его клиентами. И Анго, когда разочарованный Ивамото уходит, спрашивает у друга с серьезным лицом, но улыбкой в голосе, и Дазай от нее с радостью выдыхает, полностью приняв свое решение. — Ты сделал правильный выбор, Осаму. — Ага, наконец-то избавишься от меня! Нужно это отметить, — Дазай передает другу незнакомую для него флешку и закрывает свой портфель. — Здесь несколько незаконченных проектов, которые забросили Моримото, Итикава и Киносита, вдруг захотят дописать самостоятельно. — Сомневаюсь, — Сакагучи хмыкает, прекрасно зная вместе с Осаму, что клиенты эти неустойчивые и явно свою «карьеру писателей и журналистов» не захотят продолжать, — но я передам, благодарю. Дазай смотрит на время и вспоминает ближайший поезд до Йокогамы, чтобы не задерживаться долго в Токио, к тому же планов еще хоть отбавляй, а уже ведь середина дня, а он опять проснулся за час до выхода, потому что Ацуши в очередной раз за месяц этот заставил провести время вместе, — провести время вместе предполагало за собой опять приезд Накаджимы домой к старшему брату для уборки и готовки, а там и подсматриванием за его состоянием, но Осаму после перечитывания писем и их сожжением для большей эмоциональной разрядки и окончательной точки в этой истории сразу же провел разговор с Ацуши, пересказав практически все, что написал ему на бумаге, и итог был таков: «Хоть каждый день видеться будем, но как братья, как люди родные, а не как больной и его сиделка», — и Дазай пересматривал с ним весь вечер и ночь сериал их любимый, а оттого и встал поздно, потому что Ацуши не захотел его будить, утром уезжая на учебу. — И каков твой дальнейший план? — спрашивает Анго, провожая Осаму до двери своего кабинета. — Нацумэ сказал, что мне действительно должно стать легче, если я начну писать то, что хочу сам, а не для кого-то, — Дазай пожимает плечами, медлит, и дополняет свой ответ: — и Чуя тоже. Так что займусь перебиранием всех своих черновиков, может, вдохновлюсь на что-то новое, а там как пойдет! Анго кивает, желает удачи и открывает перед другом дверь, стараясь не сильно показывать радостные за Осаму блики в глазах, когда тот упоминает про Накахару, о котором мало что слышал за последний месяц, а точнее ничего конкретного, а оттого и не знал толком, в каких взаимоотношениях они находятся сейчас. А взаимоотношения их и правда только-только приходить в норму начинают — несмотря на первые дни после разговора, когда Чуя всеми силами любовь показывает и находится рядом с парнем, все равно тяжеловато приходится каждому из них: Чуя борется с тревожностью и учится вновь доверять Осаму, постоянно желает быть рядом, потому что Дазай слишком сильно нуждается в нем сейчас, хоть и не говорит напрямую, но при этом всем старается быть как можно дальше из-за боязни, что все вновь повторится, что он не справится и что действительно однажды придется ехать на похороны, а не в гости; Дазай постоянно извиняется, выглядит ужасно виноватым, стоит в поле зрения Накахаре появиться, боится сильно с лаской лезть, да и вообще в целом крутиться вокруг парня, как всегда делал раньше. Все его желания что-то сделать и какие-либо эмоции проседают под тяжестью все еще открытой раны от потери матери и неудачной попытки суицида, которая стала последней в его жизни, — как он заверил и себя, и Чую, и психотерапевта, и весь мир, — но которая и отразилась на нем сильнее всего. Первые полторы недели Дазай практически каждый день ездит в родительский дом вместе с Ацуши к выписавшемуся из больницы отцу, даже однажды привозит Чую познакомиться, чему Фукудзава ужасно рад, правда долго ни с кем не болтает — после комы совсем тяжелым стал, а оттого целыми днями спит, читает книги в кровати и делает пятиминутные прогулки по собственному саду под присмотром нанятой сиделки, хотя Ацуши и предлагал свою помощь, причем чересчур настойчиво даже, но отец полностью отрезал все попытки младшего сына, во-первых, оттого, что на занятиях тот должен присутствовать, а во-вторых, оттого, что плохо ему не становится и это лишь временная мера, а ему самому очень даже прекрасно в одиночестве, мол, больше времени для дум и наслаждения тишиной, и все ему поверили, потому что действительно, когда всю жизнь просиживаешь по собственной воле в тихом одиноком кабинете, уже и приспосабливаешься к такому вот образу существования, но сыновья Юкичи все равно приезжают хотя бы на десять минут, не сильно заботясь о том, раздражает это отца или рад он им. С Нацумэ приходится поставить сначала по три сеанса в неделю, а затем оставить два, поменять таблетки на более тяжелые и даже записаться на групповую терапию, однако последнее Дазай сразу же начинает игнорировать, сходив всего один раз и поняв, что от этого ему становится лишь хуже, и Нацумэ его понимает, верит и разрешает посещать в свободной форме, но полностью все же не отказываться. Несколько раз Дазай срывается и режет ноги, не трогая зашитые руки, кожа на которых еще не скоро после его глупого поступка сможет полностью зажить и превратиться в два толстых белых шрама, но полностью при этом ситуацию контролирует, порезов делает относительно для него самого мало и все внимание концентрирует на их глубине, потому что цель их — привычно снять боль на время, давая передохнуть от моральных терзаний, а не жизни себя лишить. Все прекрасно понимают, что привычку такую убрать ужасно сложно и практически нереально, когда настолько многолетняя она, настолько привычная, что без нее как без воздуха, но и Дазай этим не злоупотребляет, стараясь через силу помощь просить у близких, когда совсем сильно накрывает. Ходит однажды даже на кладбище к маме вместе с Накахарой, и они сидят там почти три часа: Осаму мысленно болтает с матерью и думает о чем-то своем, разглядывая ее памятник, а Чуя периодически что-то набрасывает штрихами в скетчбуке, но быстро откладывает занятие это, переплетает с Дазаем руки и укладывает голову тому на плечо, прося рассказать что-то о женщине, что в конечном итоге вновь пробивает Осаму на слезы, но от этого и легче становится, даже следующие два дня проводит достаточно бодро по сравнению с тем, как проводил до этого. Тяжело, ужасно тяжело справляться Дазаю, но он исправно — не без контроля Чуи и Ацуши, очевидно — пьет таблетки, ходит к Нацумэ на приемы и выполняет его домашние задания с полной вовлеченностью, старается нормально, насколько вообще получается, спать, но из-за таблеток в основном сонный ходит целый день, а оттого и проспать сутки целые может, если его не разбудить. Только с едой и настроением по-прежнему плоховато: благодаря питанию домашнему то у Ацуши, то у себя, когда Чуя, уже прописавшийся в квартире его, готовит что-то словно бы невзначай, — будто Дазай не знает, что до этого Чуя специально заучивал рецепты еды такой, какая хорошо усваиваться будет организмом в ситуации Осаму, — все еще тошнит, но не так часто, и порции увеличивать получается и по объему, и по содержанию полезных компонентов, но вот настроение так и остается в основном подавленное, а речь медленной и не наполненной былого актерства, потому что сил на это попросту нет. Но никто не давит на него, никто не упрекает и не агрессирует, однако Дазай понимает, как устают все от этого, а он ведь и сам частенько раздражается, что за ним вечно смотрят, как за ребенком, что длится практически всю его жизнь, но при этом отчего-то именно такой вот контроль постоянный и дает силы двигаться дальше, но не от чувства, что любят его и добра желают, а от того осознания, что ему же лучше будет, если выберется из этого всего, потому что больше не будут докучать этой своей заботой. — Могу я заехать к тебе на работу? — спрашивает по звонку Осаму, выходя из вагона поезда в Йокогаме и щурясь от палящего солнца. — Мне до тебя ближе сейчас, а тут жара такая, что в обморок грохнусь скоро! — Ты ел сегодня вообще? — слышится на том конце сквозь шум толпы. Дазаю отчего-то одновременно и плохо, и тепло на душе от вопроса этого, он закуривает, выходя из вокзала, и направляется в метро, привычно крутя подаренную зажигалку — в некоторых местах наклейки от такого действа начали белеть и отклеиваться по углам, и Осаму становится злостно на себя за то, что испортил такую красивую вещь. Он нехотя убирает зажигалку в карман. — Ну, мы ели с Ацуши всю ночь, а потом я опаздывал к Анго, так что не знаю, считается ли та еда или нет уже. — Ладно, приходи, накормлю чем-нибудь. Вот только Дазай не приходит, а буквально прилетает на место, и он списывает все на жару и желание побыть в холодном помещении, но осознает прекрасно, что это все от неконтролируемой нужды побыстрее увидеть личико веснушчатое, и вот когда видит его, а ему еще и улыбаются, стоит колокольчику на двери зазвенеть, оповещая о новом посетителе, Осаму полностью тает и хочет больше никогда, даже на секундочку одну не выпускать из виду Накахару. — Ну что, сильно Анго обрадовался, что ты больше глаза ему мозолить не будешь? — Какой ты злой, Накахара! — Дазай театрально возмущается и оглядывает помещение. — Ну и народу у вас сегодня. — У нас есть круассаны с ветчиной, пармезаном и всякой такой белибердой, будешь? — Только если ты туда яду крысиного капнешь. — Лучше завали ебало, пока хуже не сделал, — предупредительно шипит Накахара, но совершенно без злости настоящей, а оттого никак не останавливает вмиг повеселевшего Дазая. — Ладно, на самом деле, если тебе интересно, от одной капли крысиного яда ничего не будет, потому что организм человека начинает медленно умирать при дозировке в— — Я сейчас тебе крысу дохлую принесу на тарелочке с голубой каемочкой. — Ой, а у вас и такое есть в ассортименте? Ты только Ацуши не говори, он не переживет такого издевательства над животными. Интересно, он знает, что крыс до сих пор едят на Филиппинах, в Китае и еще, кажется, в— — Какая мерзость, заткнись! Осаму старается сдерживаться, но прыскает и заливается громким смехом, сам не зная отчего именно, но при виде вот-вот взорвавшегося Накахары и его попыток не убить человека при толпе свидетелей такое тепло в груди разрастается, такие приятные воспоминания о первых днях в этом месте накатывают, и так становится приятно осознавать, что может он все это чувствовать снова и снова, и снова, потому что он не мертв, он жив и он будет продолжать жить. И Дазай не особенно уверен, когда действительно в последний раз ощущал настолько сильную благодарность за то, что он имеет такое право — существовать на белом свете.

***

— Как я выгляжу? — Знаешь, такое ощущение, словно это твоя свадьба, — с восхищением и легким сарказмом полушепчет обескуражено Осаму, становясь позади Накахары, поправляющего галстук у зеркала в прихожей. — Восприму это как комплимент, — Чуя, вздохнув и кинув последний взгляд на себя в зеркало, поворачивается к Дазаю лицом. — Уверен, что не хочешь снять бинты с шеи? — Не хочу портить праздник людям темными мыслями. К тому же, это отличное дополнение к образу, я считаю! Чуя видит эту вот улыбку, принимает заверения парня о том, что не о чем беспокоиться и принимает легкий поцелуй в губы, но все равно чуть хмурится расстроенно — все никак не может вместе с психиатром до конца помочь Дазаю принять свой искалеченный годами селфхарма и попыток самоубийства вид собственного тела, хотя изменения тоже присутствуют: помимо того, что приучил себя не носить бинты дома у себя или у Чуи, когда они вдвоем остаются, сегодня, например, даже с ног и рук частично снял их, кроме тех мест на предплечьях, которые строго-настрого нужно под повязками держать — как для лучшего заживления тяжелой степени повреждений, так и для того, чтобы психика Осаму не сделала регресс, постоянно смотря на них и жалея, что его спасли. И Дазай, пока вместе с Кое парни едут в назначенное для празднества место, старается всеми силами показывать, что не чувствует дискомфорт от ощущения голых ног и большей части рук, несмотря на одежду, потому что это последнее, о чем стоит задумываться и без того в последнее время полностью изнервничавшегося Накахаре, который помимо того, что весь месяц только и делает, что вечно боится случайного упущения смерти Осаму или еще чего-то подобного, еще и помогает все это время своим друзьям в приготовлении свадьбы, а поиск мест, бронирование и общение с кем-либо незнакомым для тревожников самое неприятное, чего ты ожидаешь от праздника. Несмотря на то, что знает прекрасно Осаму уже спустя неделю, как совершили они шаг к примирению, что Чуя, вероятнее всего, рассказал это все уже друзьям, тему никто эту не поднимает, а оттого, когда за пару дней до свадьбы Накахара спрашивает вдруг после ужина, в чем Дазай пойдет, сначала думается, что шутка это все — неужели Юан и Ширасэ его действительно не ненавидят? Это как же так вышло, что после всего, что натворил, его по-прежнему ждут на свадьбу с неприлично узким, по-настоящему семейным кругом приглашенных? Вот только Чуя на это лишь по макушке парню ударяет, сказав, что Юан сильнее всего подталкивала его к их примирению, да и вообще «Если бы не она, я бы тебя, может, и не простил бы» — с фразой этой, очевидно, слишком преувеличивает, но Осаму ведь совершенно не обязательно знать такое, правда? Дазаю после осознания, что действительно на свадьбу идет, — причем на свою первую в жизни! — приходится знатно попотеть, чтобы понять, как стоит одеться, несмотря на то, что по итогу так и идет в своем обычном деловом костюме, в котором всегда в Токио на встречи с клиентами гонялся, что нужно дарить и, самое главное, как вести-то себя, потому что Накахара сразу предупреждает, что там и родители обоих сторон будут, еще и бабушка Юан, а еще двоюродные сестры Ширасэ и несколько их приятелей университетских, о которых Дазай совершенно ничегошеньки не знает. Однако проходит все совершенно отлично и уж абсолютно точно не плохо, как думали изначально и Чуя, и Дазай, потому что по приезде за полчаса до начала в снятый домик на окраине Йокогамы уже все кипит и бурлит свой веселой жизнью, завлекая и их с головой так быстро, что даже времени на мысли тревожные найти никак не получается. Кое, поприветствовав жениха и невесту, извиняется за то, что Мори в последний момент не смог приехать из-за внезапной операции, а затем уходит вглубь дома для беседы с родителями, Чуя сразу же оказывается зажат в радостных и нечеловечески крепких объятиях Юан, а Ширасэ только успевает подойти к Дазаю, как на того накидывается, кажется, сильнее даже, чем на друга лучшего, девушка, лепеча на ухо о том, как же рада видеть его, а особенно знать то, что вместе с Чуей пришел, а значит и любовные переполохи разрешили они, и Осаму получается отлепить Юан от себя только из-за того, что Чуя, вручив Ширасэ подарок, представляющий собой неплохую сумму денег от всей семьи, и взяв того под руку, хватает второй подругу и уходит с ребятами к другим университетским приятелям, с которыми Накахара не виделся около двух лет просто от того факта, что не особенно и дружил с ними изначально, но вот увидеть их очень приятно и даже на время теряет из виду Дазая, потому что совсем забалтывают его. А Осаму чувствует себя вполне комфортно, когда сначала остается наедине с самим собой и бокалом шампанского, а затем случайно разговаривается с одной из младших двоюродных сестер Ширасэ, двадцатилетней Фурукавой Коу, приехавшей на свадьбу прямиком с недельной поездки в Фукуоку на несколько конференций вместе с другими одногруппниками литературного университета, и Дазай с радостью слушает ее истории, делится своими, рассказывает о том, как работал у своего университетского друга в компании райтером и буквально неделю назад решился уйти, чтобы свои идеи реализовывать наконец, и когда Юан зазывает их за стол, Коу расстраивается разорвавшейся беседе, но Осаму быстро дает свои контакты и обещает обязательно помочь ей, если потребуются какие-либо советы или работа — да и просто поболтать с человеком новым, который прекрасно владеет информацией твоей же специальности, ужасно интересно. Юан и Ширасэ не желали изначально пышной свадьбы, а оттого единственным развлечением, кроме болтовни, становятся танцы, но не запланированные, а такие, какие начинаются после пару бокальчиков под любимые песни, которые даже услышать не ожидал, но всех это более, чем устраивает: приплясывает даже старушка Судзуки, причем приплясывает, как думается Чуе, сильнее и веселее всех вместе взятых, а затем даже моргнуть не успевает, как к ней присоединяется Юан и Осаму, Осаму явно подвыпивший, но зато по-настоящему счастливый сейчас, чему Накахара, хоть и глаза демонстративно закатывая, ужасно рад. Отплясав несколько песен подряд, Дазай плюхается на свое место, вот только не замечает ни за столом, ни на образовавшемся танцполе Кое и Чую, и Ширасэ на его ищущий взгляд показывает пальцем в угол позади себя, и что-то говорит еще такое, вроде как важное, но Осаму то ли просто не слышит от музыки громкой жениха, то ли даже и не пытался с самого начала уловить его голос намеренно, потому что внимание приковывает достаточно серьезное и встревоженное лицо Накахары, и то, как Кое проводит по его руке и чуть голову склоняет, а затем ведет назад к столу, не переставая говорить что-то как-то слишком уж быстро, безосновательно уверенно отпечатывается в голове как что-то непременно страшное и волнительное, словно случилось ну точно плохое что-то, однако Чуя на немой вопрос карих глаз запоздало, потому что в себя опять погружается и напрочь забывает о том, что вообще остановил взор на ком-то, кто явно ответа ждет, но все же отвечает слабой улыбкой и незаметным кивком, как бы говоря, что в порядке все. В это же мгновение Юан приглушает музыку и приказывает всем встать из-за стола — пора ловить букет, несмотря на то, что молодожены расписались еще прошлым вечером. И Чуя словно бы назло до последнего не встает, но Дазай активно начинает тащить на пару с одним из университетских старых друзей парня за руку, и тот сквозь маты нехотя поднимается, обходя вставшую в самую середину ту самую милую старушку Судзуки. — Итак, все готовы? — кричит каким-то заговорщическим голосом Юан, оборачиваясь на секунду, а затем разворачивается назад спиной ко всем, ждет припева любимой песни начавшейся, и кидает в левую сторону, а когда оборачивается и ждет, пока толпа, ринувшаяся в место падения букета, чуточку разойдется, радостно кричит: — Чуя, мои поздравления! Наконец-то и на твоей свадьбе попляшем! — Не дождетесь, — кричит Накахара, сконфуженно смотря на прижатый к груди чуть помявшийся букет, который попал в него прямо-таки удачно спланировано словно бы судьбой самой. — И только попробуй что-нибудь ляпнуть, Дазай, — предупреждает Чуя с самым злым своим выражением лица, поворачиваясь в сторону сияющего от какой-то детской радости Осаму, который в ту же секунду начинает трепать его волосы, срывая шляпу и забирая себе. — Теперь тебе совершенно от меня не отвертеться, Чуя-кун! — Заткнись! Чуя пытается одновременно не поломать хрупкие стебли цветов и отцепить от себя не то обнимающего его, не то удушить пытающегося Дазая, и Ширасэ что-то шутит несуразное, а одна из двоюродных сестер подхватывает и разгоняет шутку дальше, и в итоге смеяться начинает даже Накахара, передающий старушке Судзуки букет, чтобы двумя руками побить Осаму, и Кое, находящаяся поодаль от детского цирка рядом с родителями Юан, слушая их в пол-уха, хитро улыбается, не показывая никому из присутствующих разливающуюся на сердце теплоту от вида такого счастливого сына.

***

Изначально планируют остаться до пяти часов вечера, но в итоге просиживают практически до восьми, а затем, когда Кое приглашает Осаму подвезти его до дома, Чуя упоминает, что обязательно заедет к нему до одиннадцати часов, но сейчас вынужден уехать с мамой по делам. По каким таким делам так и не говорит, да и Кое сама помалкивает, странно взглянув лишь на долю секунды на сына, и Дазай практически читает ее мысли, что удивлена она, потому что наверняка думала, что Осаму уже все известно, а Чуя весь месяц уже в странном состоянии этом пребывает, которое невозможно не заметить даже находящемуся в ужасной моральной буре Дазаю, но неизменно молчит как партизан, и Дазай, кивнув на слова Накахары, надеется на то, что хотя бы сегодня сможет наконец узнать, что происходит. С того самого утра в доме Чуи каждый день думает о том звонке с кем-то неизвестным и явно франкоговорящим, потому что именно после него у Накахары начались постоянные тревожные залипания в самом себе, какие-то поездки «по делам», как и в этот раз, и телефонные звонки на французском, которые Осаму постоянно заставать начал, правда обычно самый конец услышать получалось только, когда Чуя прощался и выходил из комнаты, в которую убегал сразу после начинающего разрываться от мелодии телефона, и явно ведь это было для скрытности, для того, чтобы Дазай не расспрашивал его и не задавал вопросов лишних, и к моменту, когда в половину одиннадцатого Чуя пишет о том, что уже совсем скоро подъедет, уже чувство внутри такое, словно вот-вот и разорвется от нетерпения. А нетерпение это вызвано скорее страхом чего-то серьезного, нежели обычным детским любопытством, потому что слишком в их паре много этих самых серьезных происшествий, вот только обычно неожиданно они случаются и их совершенно не ждут и не думают даже о них, а тут больше месяца уже все ждет Дазай и ждет, и даже не знает, чего именно ждет, но определенно точно что-то грядет важное, и это сводит с ума похлеще мыслей на сессиях с Нацумэ или во время очередного приступа бессонницы в три часа ночи, когда тяжелые таблетки — единственное, что удерживает тебя из-за недостатка банальных сил от попытки выкинуть свое полумертвое тело в окно, лишь бы муки эти прекратились. К моменту, когда Чуя, наконец, приходит, а Дазай уже разливает по кружкам кофе, —тем самым, что бледно-зеленая с отколотым кусочком на ручке и темно-синяя с яркими желтыми звездами просто от того, что слишком сильно напоминают ему о чем-то родном, связанным с Накахарой, а именно о практически с прошлой жизни по ощущениям этапом первых разговоров неловких, прогулок и предвкушения того, что будет дальше — и выжидает лишь ради приличия пару минут легкой болтовни о прошедшей свадьбе, впечатлениях и усталости, чтобы затем под явно нервозный и надеющийся, что не поднимут тему эту, выдох спросить: — Так расскажешь мне о том, что у вас там происходит с Кое? — Там ничего особенного, все равно пока что все не слишком уж понятно, так что смысл лишний раз дергать тебя? — отвечает вопросом на вопрос Накахара, хотя и понимает прекрасно, что этим лишь сильнее внимание Осаму привлекает. — Чуя, когда какие-то перемены происходят в жизни одного, второй партнер тоже обязан знать, даже если в итоге не произойдет ничего. Дазай выжидательно смотрит, но больше не давит, а Чуя еще с полминуты молчит, разглядывая отколотый кусочек керамики от кружки, проводя по этому месту уже механическими движениями большого пальца, и он сдается. — Друг мамы из Франции предложил мне очень выгодную работу, но... — Чуя прикусывает губу, сжимая палец на шершавом от скола места на кружке до боли, — для этого нужно переехать в Руан, это в двух часах от Парижа. — Так это же чудесно, Чуя! — Осаму заметно успокаивается, а Накахара, наоборот, в непонимании поднимает впервые с начала разговора глаза на парня, ощущая себя еще тревожнее после его слов. — Для меня это и правда чудесно, учитывая мой план в любом случае однажды переехать во Францию, но... Я весь месяц говорил этому мужчине, что мне нужно время на подумать и все прочее, но даже с этим всем я должен успеть все сделать за ближайшие полгода, в которые входят только сборы и завершение всех дел в Японии, потому что проблем с визой у меня нет из-за буквального рождения на территории Франции. Мне даже жилье предоставят, так что, по сути, нужно просто приехать на место, пока вакансия директора одной из артшкол, которой владеет этот мужчина, еще открыта. — Не совсем понимаю, ты боишься того, что все слишком быстро происходит, или—? — Я боюсь того, что делать с тобой, идиот! Включи мозг, Осаму! Чуя срывается, но говорит совершенно не с агрессией, а лишь выкрикивает все накопившиеся за это время молчания упорного страхи и тревоги, и Дазай на это лишь тепло улыбается и, склонив голову набок, сжимает найденную на столе руку Накахары, и Чуя совершенно теперь не понимает после жестов этих, бесится ли он еще сильнее или успокаивается моментально, но глаза все равно закатывает, нервно выдыхая и отпивая большими глотками кофе. — Если мы распишемся, мне даже не придется ничего делать! Ну, разве что, жить с тобой вместе, чтобы не подумали, что я нелегально решил мигрировать. — Да не в этом дело, — Чуя отнимает свою руку и проводит двумя по лицу, уходя пальцами в запутавшиеся кудри. — Что, если мы поссоримся или расстанемся, или тебе не понравится там жить, или ты не сможешь выучить язык, или будешь плохо себя чувствовать в совершенно незнакомой среде? Вдруг ты захочешь вернуться, а я не смогу этого сделать? Дазай, что, если все пойдет вверх дном? Мы ведь относительно мало знакомы для пары, которая может без происшествий внутренних переехать в другую страну с другим языком, менталитетом и вообще всем! Я... — Чуя рвано выдыхает, поднимая на Осаму взгляд. — Я не хочу, чтобы ты обрывал всю свою жизнь и уезжал в другую точку мира, возможно, навсегда, только из-за того, что у меня появился шанс. От этого затихающего под конец речи своей, заметно дрожащего и неуверенного голоса Дазай чувствует, как сердце разрывается, желая побыстрее муки Накахары закончить, — неужели и правда так сильно переживал он все это время, не давая себе выговориться? — Эй, милый, — Осаму вновь с легким усилием тянет к себе чужую руку и сжимает ее, своим тихим голосом и уверенным карим взором прерывая встревоженные речи Накахары. — Послушай, я уволился с работы, у моего брата и друзей своя жизнь, что моя квартира, что Токио, что Йокогама — каждый кусочек мест, где я постоянно бываю, приносят мне лишь боль и тяжелые воспоминания, моя мама, прошедшая вместе со мной итоги авиакатастрофы десятилетней давности, умерла, а я чуть не пошел вслед за ней, и теперь, с трудом выбираясь из своей многолетней ямы, пытаюсь начать все заново, и ты действительно думаешь, что мне не пойдет на пользу настолько кардинальное изменение жизни с человеком, которого я люблю до потери сознания? — Да мы даже год не знакомы! Вдруг, как только все случится и мы засядем во Франции, ты поймешь, что это было ошибкой, что ты, может, уже разлюбил меня и вообще по Ацуши скучаешь или по— — Чуя, во-первых, этого даже не случилось еще, во-вторых, когда случится, вот тогда я и буду это решать, ясно? И вообще, что за оскорбление силы моей любви к тебе, это правда обидно! Да хоть умирать позови, я все равно с тобой буду до ко— Ай, ну больно же! Накахара пытается вновь вырвать свою руку, свободной отбивая заслуженные подзатыльники по глупой, хоть и успокаивающей, головушке, но Дазай вдруг встает с места, вновь тянет его руки к себе, заставляя последовать примеру, а когда Чуя оказывается рядом, что-то шипя про то, что вообще Осаму позволяет себе во время таких серьезных разговоров, загребает в, на удивление, невероятно нежные, практически невесомые объятия, привычно начиная раскачиваться легонько из стороны в сторону, и Накахара, думая про себя со злостью о том, что вновь так легко тает в чужих руках, отчего-то проводит параллель с колыбелью и матерью, качающей в ней своего ребенка. — Я не дурак, Чуя, я прекрасно осознаю всю тяжесть как переезда, так и решения совершить это все дело со мной, с таким-то нестабильным человеком, хотя я и работаю, причем благодаря тебе, над этим, и такой твоей не прекращающейся тревожностью, но эй, — Осаму укладывает щеку на рыжую макушку, слыша безумно уставший выдох, — мы прошли через случайные встречи в огромном городе, через ревность к подругам друг друга, через твой отчаянный побег на поиски меня в Токио, впервые показывая тем самым свой недуг во всей красе, а значит, и впервые доверясь мне. Мы прошли через слишком быстрые развития событий в виде ночевок, через твою случайную, ужасно глупую и до сих пор вызывающую во мне беспокойство передозировку, через твое первое открытие своей души, путем рассказа про брата, через первые, такие тяжело тебе давшиеся, объятия, через выбор кота даже! Чуя, мы прошли через сближение с моей семьей, через разговоры множественные о Тэцуо, через глупый поцелуй первый, за который мне до сих пор стыдно, через твое самое тяжелое откровение, через Дни Рождения, через суд, через слезы и страхи, через ужасную трагедию и мои, я обещаю тебе, Чуя, последние попытку суицида и эгоистичное предательство. За наши две встречи — перед ссорой и после — ты дважды умудрился спасти меня от суицида — в первый раз напрямую, а во второй тем самым затаскиванием в квартиру и избиением, а ведь мог проигнорировать просто и я бы преспокойно уехал топиться в Токио! И мы по-прежнему вместе, стоим на моей кухне в обнимку, пока наш кот носится по гостиной, из-за чего я хочу оторвать ему лапы. Чуя выслушивает этот монолог молча, не дыша и лишь улыбнувшись в чужое плечо от последних слов, а Осаму спустя мгновение отстраняется, не выпуская тронутого от речи этой вот его Накахару из объятий, и заглядывает в небесные глаза. — И знаешь, если бы мне сказали, что я мог бы стать самым известным и богатым писателем на свете, банально умереть или прожить свою жизнь по-другому, при этом не встречая тебя, я бы повторил все снова, и снова, и снова, пока ты не поймешь, что я люблю тебя с каждым днем все больше и больше, словно маленький ребенок, и прямо сейчас я, на самом деле, готов взорваться от переполненной любовью груди, которая вот-вот лопнет, но так как я человек взрослый, мне приходится делать вид, что я не хочу прыгать до потолка от самой мысли о том, что мне предоставился шанс начать все с чистого листа с тобой в стране, в которой ты будешь чувствовать как дома. Потому что там, где твой дом, там и мой, потому что я не желаю ни на шаг отходить от тебя. Это понятно, Накахара Чуя? — Ты просто невероятный идиот, Дазай, вот что я тебе скажу, — Чуя все моргает не верящими глазами и моргает, словно боится не то ото сна проснуться, не то понять, что все это — насмешка, но он верит, потому что он доверяет. Доверяет Осаму больше, чем кому бы то ни было, потому что именно Осаму и научил его такому страшному действию — доверять. — Ты любишь меня, не прикидывайся! — К огромному сожалению, это чистая правда. Осаму что-то лепечет сквозь смех, целует в губы мягко, невесомо и так, как умеет только он, и Чуя отчего-то начинает смеяться тоже, разрывая поцелуй и утыкаясь головой в чужую грудь. — Чертов Руан... — Чертов наш будущий дом, — поправляет того Осаму, замечая улыбающимися глазами запрыгнувшего на стол кухонный Хару, которому наскучило вдруг играть в одиночестве, когда настоящее веселье творится без него. — Кстати, — Чуя, тоже заметивший пришедшего котенка, поднимает голову и отдаляет ее назад, вытягивая руки на плечах Дазая, — ты сказал: «Наш кот»? — А ты думал, я шутил, когда сказал, что кошки сблизиться и наладить контакт помогают людям, и— — «И вот влюбишься ты в меня, будем жить вместе, а потом окажется, что тебе не нравится выбор кошки», да, Осаму, я прекрасно это помню. — Неужели ты помнишь даже то, что я тебе наплел? — Дазай отвечает не сразу, сконфуженно смотря в смеющиеся над ним глаза небесные. — Ага. Почти каждые твои такие речи. И даже, прости господи, твои факты идиотские, — признается с улыбкой Накахара, наслаждаясь спектром эмоций на лице Дазая — и правда, словно влюбившийся подросток. — Ты действительно меня любишь, Чуя! — Просто заткнись и поцелуй меня еще раз.

***

— Так что я полностью исполнил твою мечту, — на выдохе заканчивает Чуя, опуская подбородок на скрещенные на коленях руки, — и я очень надеюсь, что ты гордишься мной. Потому что я горжусь собой, хотя все сложное только впереди. Тихий, едва слышный и словно бы даже не существовавший, а лишь привидевшийся стук в дверь заставляет Чую поднять затуманенные глаза, вылезти с недовольством из пустого шкафа и просунуть голову в дверной проем между коридором и комнатой младшего брата, встречаясь глазами с Кое, и он пропускает ее, усаживаясь на кровать. — Он так сильно хотел быть похожим на тебя, — вдруг произносит с улыбкой женщина, отчего погрязший в свои мысли Накахара глупо моргает несколько раз, пока в реальность тревожную не возвращается, — и даже не мог ведь наверняка подумать, что в итоге именно ты станешь похожим на него. Захочешь построить свою жизнь так, как всегда хотел он. — Я помню, — Чуя грустно улыбается и прокашливается, вдруг потеряв голос, — как обещал ему вместе переехать во Францию. — Кажется, только ваш отец из всех нас любит Японию по-настоящему, — Кое, стоящая в середине комнаты и оглядывающая каждую деталь, опускается на кровать и сжимает руку Чуи. — Я так счастлива, что ты не побоялся и пригласил уехать Осаму вместе с собой. — На самом деле я очень боюсь, — признается Накахара, прикусывая губу, — и я не хочу оставлять здесь вас с папой, свое прошлое, своих друзей, но я понимаю, что...после его смерти и Рембо я окончательно осознал, что мое место — не здесь, не в Йокогаме и даже не в Японии. И так вышло, что для Дазая тоже, хотя я и уверен, что он это специально наболтал, лишь бы со мной поехать. Чуя фыркает не то на слова свои, не то из-за смеха матери легкого, думает о своем чем-то, но совсем скоро все звуки и мысли пропадают, когда Кое вдруг протягивает старшему сыну что-то небольшое, чего не успел заметить в ее руке словно чудом. — Я хранила это у себя с момента его смерти, но подумала, что тебе в этот тяжелый период пригодится намного больше. — Неужели это...? Кое кивает, но Чуя даже не замечает этого, рассматривая с приоткрытым ртом потрепанный, крохотный, с ладошку размером, альбом с фотографиями младшего брата и его небольшими рисунками, и Накахара полностью уверен, что не видел еще ни разу ничего из этого, и с огромным усилием заставляет себя хотя бы в пол-уха слушать небольшой рассказ матери о происхождении этой вещицы. Кое показывает пальцем на ту или иную фотографию, смеется с очередного забавного рисунка, перелистывая альбом, и Чуя под конец рассказа ее так крепко в объятиях стискивает, что женщина с грустной улыбкой шепчет: — Я буду скучать, лисенок. Береги эти воспоминания, ладно? И она чувствует, как горло напрягается, а из глаз сбегают две слезинки. — Спасибо тебе за все, мам.

***

Чуя нервничает так сильно, что в глазах плывет и скукожиться в углу хочется, лишь бы боль тревожную в животе не чувствовать больше — один взмах ручки и они с Осаму официально станут мужьями. Вот же абсурд! Он любит, безумно любит Дазая до потери пульса, но все так быстро, все так страшно, все так неизвестно, что делается ужасно стыдно за свои мысли эти, за ту свою крохотную часть болезни, кричащую без устали, что ошибку совершает не только в расписке, но и в самом переезде, который назначили в итоге на начало января, потому что и Дазаю с нулевыми знаниями и без подтверждения хотя бы самого базового уровня языка, и никому из близких не хочется так быстро прощаться и отпускать парочку эту неординарную во Францию. Недавняя речь на кухне Дазая Накахару покорила безоговорочно в самое сердце, а оттого и соглашается так быстро в брак вступать просто оттого, чтобы хотя бы на пару процентов уменьшить волокиту на въезде в страну, хотя и знает прекрасно, что разведут наверняка их по углам, да будут друг у друга выпытывать, не в рабстве ли кто-то из них или не хотят ли обдурить друг друга или власть, или еще невесть кого, и Чуя, с ощутимо для всех затянувшейся паузой ставя в документе подпись свою и пропуская мимо ушей поздравления от сотрудницы ЗАГСа, вдруг осознает, что боится даже больше не того факта, что могут в первый же день с Осаму расстаться, что ужасно бредово звучит даже для его гтр, или что Дазай полностью погрязнет в несчастье в чужой стране, живя не своей мечтой, а скорее того, что столько ведь волокиты ждет и вдруг не впустят в страну эту вообще! И подача визы, и оформление документов на котенка несчастного этого, который точно с ума сойдет при перелете, едва успев привыкнуть к новому дому и отсутствия матери под боком, и долгие, полностью лишающие всяких сил, разборки по поводу замужества их, и беготня по банкам в самой Франции непосредственно, а еще ведь заранее все документы перевести нужно, потому что, кроме услуг в качестве работы и жилья, друг матери ничего предоставить не сможет, и Дазай, о чем-то весело тараторивший и рассматривающий их кольца на пальцах безымянных, с трудом делает вид глупого человека, не видящего мыслительный процесс Накахары, вылезший задергавшимися ногами и нервом над левым глазом на протяжении их поездки на метро и автобусе до дома Дазая. — С этого дня мы начинаем заниматься твоим обучением французского языка, — изрекает вдруг до этого упрямо молчавший Накахара, стоит Дазаю замолкнуть и устало улечься на диван, прихватив из гостиной встречающего парней Хару. — Я могу теперь звать тебя Накахара-сенсей? Чуя, вымыв после улицы руки, перед этим активно думая, нужно ли кольцо снимать для такого, но решает, что ничего с ним не случится, и включив чайник на кухне, спихивает чужие ноги под недовольное ворчание, а потом и сам ворчать начинает, когда, усевшись с другого конца дивана, на него вновь укладывают свои длинные конечности в смешных желтых носках — их наверняка Ацуши подарил Дазаю по предположениям Накахары, потому что не особенно представляется образ Осаму, выбирающего в магазине не дешевый алкоголь, чтобы с таблетками смешать да на небо улететь, а разноцветные носки. — Можешь, конечно, но не удивляйся, если я буду бить тебя за это. — Эй, ты и так постоянно меня избиваешь, хватит уже! Или ты действуешь все-таки по принципу: бьет — значит любит? Чуя для достоверности чужих слов ударяет парня по голени, вызывая болезненно-недовольный вопль, от которого посапывающий на груди Хару дергается, оборачиваясь на довольного собой Накахару. — Нет, вот ты точно меня не любишь! — Неужели ты меня раскусил наконец? Чудо. — Знаешь, а ведь есть такие случаи, когда носители языка просто молят чепуху тебе, и вот учишь ты якобы фразы для вопроса о местности или комплименты, а в итоге тебя избивают во французском переулке глубокой ночью, потому что ты сказал, сам того не зная, что-то вроде: «Слушай, идиот, ты самый омерзительный человек из всех, кого я видел на своем пути, я твою мать—» Ай, ну Чуя! — Ты бы лучше с таким рвением учил все, что я буду тебе говорить, — Чуя вновь спихивает чужие ноги, отчего Хару спрыгивает с Дазая и убегает в другой конец гостиной, явно от общества этих двоих изрядно устав, и направляется к своему рюкзаку, — а иначе я и правда начну подобное вытворять, если будешь не слушать и не учить ни черта. — Только не говори, что мы этим будем заниматься прямо сейча— Чуя, нет! — Дазай, наблюдая за достающим из рюкзака учебником непонятным Накахарой, закрывает лицо руками и сворачивается в клубочек на диване, отворачиваясь от довольной улыбки своего мужа. — Если мы действительно хотим успеть уехать до середины января, тебе нужно не просто каждый день учить французский, а каждый час. — Ясно, ну и каков твой план, мсье Накахара? Чуя кривится, листая на ходу учебник, как думается Дазаю, ужасно древний, словно по нему еще Кое училась, да оставила до рождения Накахары старшего. — Наша задача успеть выучить самые основные правила, существительные с прилагательными, два глагола вспомогательных и настоящее время, потому что без него ты вообще ничего не скажешь, а прошедшие и будущие возьмем по мере успеваемости до отъезда. А еще спустя несколько уроков будем через каждые пару дней устраивать двадцать четыре часа французского языка. — То есть ты будешь говорить мне все только на французском? — Дазай, принявший сидячее положение на диване, с ужасом вскидывает голову на стоящего напротив него Накахару. — Именно, а ты — отвечать. Я знаю, это будет полнейшим ужасом, причем больше для меня, ведь ты вечно будешь пороть чепуху, а мне придется тебя поправлять, но для нашей ситуации именно это и поможет тебе быстрее освоиться. А по прибытию найдем тебе хорошего репетитора японца, хотя я бы француза взял, но так ты точно все бросишь на полпути. — Эй, вот настолько ты в меня не веришь! — Как ты догадался? Дазай дуется, поглядывая исподлобья на что-то записывающего в телефоне Накахару — наверняка ищет или самостоятельно составляет план обучения. — А когда мы переедем, ты тоже будешь со мной через день на французском говорить? — Конечно. По крайней мере до того момента, пока ты не сможешь хорошо разговаривать самостоятельно. Дазай тяжело выдыхает, осознает, на какой труднейший путь подписался, но не спорит. — Ладно, зато я тоже смогу Пруста в оригинале читать. — Непременно. Но сначала научись хотя бы время правильно спрашивать и себя представлять. — Какой же ты вредный, Чуя!

***

10 ЯНВАРЯ

— Обязательно отзвонитесь, как приземлитесь, ясно? — наказывает строго-настрого Ширасэ, перебивая Ацуши, который вот-вот, Дазай уверен, сказать хотел то же самое. — И вам ни в коем случае нельзя разбиться, потому что мне слишком жалко будет Хару. — Искренне надеюсь, что больше никогда не увижу твою мерзкую рожу, — Чуя фыркает, поглядывая боковым зрением на Осаму — шутки про падение самолета впервые слышатся, а оттого совершенно нет понятия, как отреагирует на это Дазай. А Дазай вообще, кажется, замечательно держится, хоть и сознание то и дело проявляет в голове портрет Тэцуо — так хотел, но со всеми делами по итогу никак не осталось времени последний раз сходить на кладбище к нему и заглянуть заодно к Кото-сан, хотя и не было у них договора такого, но всегда ведь к ней заглядывал по приезде к Тэцуо, а тут с таким-то важным событием не успел попрощаться, что теперь грустью отдается в груди. — Ты сможешь заскочить к Кото-сан и передать мои сожаления, что попрощаться не успел? — Дазай оборачивается к Ацуши, переминающегося с ноги на ногу. — Обязательно. — И за папой приглядывай. — Обязательно. — И экзамены хорошо сдай, ясно? Ацуши показывает улыбку свою такую, которая полностью отображает весь спектр эмоций, значение которых на грани висит с «так и сделаю» и «заткнись уже наконец», и Дазай грустно выдыхает, и загребает младшего брата в объятия, и он чувствует, как мысли о Тэцуо полностью исчезают, забирая с собой и страх полета, потому что теперь грудь наполняется необыкновенной тоской. — Сложнее всего мне будет без тебя, Ацу, — Накаджима утыкается сильнее в объятия, а Осаму вдруг чувствует предательский ком в горле. — Я так счастлив, что практически всю мою жизнь ты был рядом со мной. Я так счастлив, что у меня есть такой суперский братец. — Ты так говоришь, — Ацуши сквозь смех отстраняется от Дазая, заглядывая в карие глаза и полностью игнорируя свои, залитые слезами, — потому что не можешь забрать меня в качестве личной домохозяйки с собой. — Черт, я думал, ты не догадаешься! Вот ведь подлость какая. Они все смотрят друг на друга, не разрывая объятия до конца, и они улыбаются так ярко, через глубочайшую, но невероятно светлую грусть, и они плачут, потому что так сильно боятся остаться друг без друга, потому что никогда они не разлучались, и Дазай, когда не менее проникшийся чувствами во время прощания с Юан и Ширасэ Чуя мягко складывает ладонь на плечо, оповещая, что давно пора бы пойти на регистрацию, не сразу, но кивает, вновь обнимает крепко-крепко Ацуши, машет на прощанье друзьям Накахары, подмечая, что Юан ревет в три ручья, в прочем, как и Ширасэ, берет Чую за руку и разворачивается в противоположную от провожающих сторону. — Tu es prêt? — спрашивает повернувшийся на мужа Чуя сквозь легкую улыбку, губы которой все еще хранят солоноватые дорожки слез. — Bien sûr que oui.