Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Палашка прямо сгорала от любопытства, пока одевала свою барыню для некой поездки. Подслушивать привычки не имела, потому разговор губернаторши с хозяйкой остался для неё тайной. А сейчас выспросить тоже не могла — боялась, что Мария Владимировна рассердится на неё, как нынче утром. Потому нос, куда не следовало, не сувала, но до чего ж хотелось! А впрямь удивительно: сколько времени её госпожа из дома не выезжала, ни с кем не виделась и видеться не желала, но тут сама губернаторша по её душеньку явиться соизволила, и барыня уже куда-то скоропалительно едет. Палашка испугалась: вдруг случилось чего?.. Да и на Марии Владимировны совсем лица нет. Помещица безучастно, не проронив ни словечка, наблюдала, как Палашка зашнуровывала ей сапог, застёгивала пуговицы, поправляла завязки; стояла перед зеркалом, словно и неживая совсем.              Горничная не выдержала:              — Сегодня домою воротитесь, барыня? В котором часу вас ждать? Может быть, указанья какие будут?              Третьякова ответила, глядя в пространство, ни к кому конкретному не обращаясь.              — Указаний нет. Делай, что пожелаешь. — Затем кротко взглянула на себя в зеркало и вышла из комнаты.       

❰ ... ❱

      Губернаторша ожидала её на улице, не спеша осматривая фасад усадьбы, белесый лес вдалеке, дым из печных труб. Она рассуждала о принятом ею решенье, так как была в правильности его отнюдь не уверена. Уж думала, что следовало сразу же отказаться от смехотворного предложения её сердобольного супруга и найти бедной вдовице иное занятие, под стать её истощённым силам. Г-жа Лаура Альбертовна не привыкла нянчиться, уговаривать или проявлять мягкость; ей это было попросту ни к чему. Поладить со вдовой, она точно знала, не сможет. В людях она ценила качества, какими Мария Владимировна совершенно не обладала: решительность, оригинальность ума, внутреннюю силу. А эта что? Блеет, как овечка, всё стыдиться и мнётся без повода; даже в собственном доме при гостях чувствует себя не хозяйкой, а девкой крепостной. Отказаться не умеет, всё молчит да терпит. Можно было бы сделать поправку из-за превратностей судьбы, но уже ни один год прошёл, так помещица всё траур носит и на перемены не решается. Почему ведь за сыном в Петербург не уехала? Повернула бы жизнь с ног на голову, новых знакомств приобрела, за ребёнком бы приглядывала — что в глухой деревне письма ожидать, а что по выходным с Олежкой в парке гулять. Велика разница. Г-жа Лукина фыркнула: ну и барыня! головушку повесила, ручки сложила; словом, мямля.              Чем дольше губернаторша ожидала свою компаньонку, тем сильнее на неё раздражалась. А когда та наконец вышла, смерила Марию Владимировну презрительным взглядом, но не проронила ни слова в её адрес. Лишь, усаживаясь в таратайку, бросила вознице:              — Без лихачеств, Федот. А то и перевернуться ненароком можем.              — Слушаюсь, Ваше Благородие.              Третьякова села рядом; тронулись в путь.       

❰ ... ❱

      Усадьба Марии Владимировны располагалась в деревне Игнашкино, что в семи вёрстах от города О... В самом городе кипела основная жизнь их губернии: там же жила г-жа Лукина с мужем, там же и школа была открыта. Так что до города дороги продолжены были удобно, ехали быстро. Хотя Марии Владимировне так не показалось: несмотря на то, что оделась тепло, в шаль закутанная, с непривычки замёрзла ужасно, ноги задубели, щеки больно щипал ветер, а на ресницах образовался иней. Она растирала кончики пальцев и украдкой поглядывала на свою спутницу: г-же Лукиной, очевидно, даже мороз был нипочём.              Третьякова подула на руки в последней надежде их согреть, чем, наконец, привлекла внимание губернаторши.              — Что, замёрзла? — строго спросила она.              Мария Владимировна покачала головой.              — Нежное существо, — зло усмехнулась женщина и потянулась к ней. — Давай сюда свои руки, не то отморозишь совсем. — После крикнула вознице: — Федот, езжай скорее, не то пассажирка наша вот-вот с холоду окочурится.              — Ваша воля, барыня.              Г-жа Лукина бесцеремонно взяла руки компаньонки в свои, сняла с них перчатки, выбросив их в поле, словно ненужную рухлядь, и утянула в свою меховую муфту. Внутри было тепло, словно специально натоплено, и Третьяковой сразу стало легче. Она слабо поблагодарила свою неожиданную спасительницу, но та притворилась, что не расслышала, только нежно продолжила растирать её заледенелые пальцы.              Поначалу Мария Владимировна чувствовала себя неловко: на кой чёрт не взяла с собой муфту тоже? или хотя бы рукавицы? Но после расслабилась, смирилась. Всем левым боком она прижималась к г-же Лауре Альбертовне, чувствовала каждый её вздох и выдох. Время от времени, незаметно, Третьякова посматривала на её профиль лица. До чего же оно было уверено, горделиво — и в некоторой степени вселяло в Марию Владимировку благоговейный ужас. Не простым обладанием власти, а пресыщением власти обладала каждая черта лица губернаторши. Вошедшее в привычку ожидание покорности от всех, кого встречала, теперь магнетически воздействовало и на её спутницу. Мария Владимировна рискнула переплести их пальцы.              — Согрелись уже? — удивлённая её поступком спросила г-жа Лукина.              Мария Владимировна согласно промычала, поглаживая тыльные стороны ладоней своей компаньонки в ответ, словно возвращая должок в их негласном договоре. Вдалеке показался город О...       

❰ ... ❱

      Как заехали в город, губернаторша дала указанье вознице поворачивать сразу к школе. Петляя по улицам, Мария Владимировна поразилась, как же всё изменилось за последние пару лет. Вон, дом Купчиных стоит весь обугленный — видать, сгорел. Как жалко, красивый был. Рынок разросся, теперь уже почти до конца улицы тянется. И народу будто больше стало. Хоть день почти заканчивается, но торговля всё идёт, играет музыка. Какой-то мальчишка подскочил к их таратайке, когда та катилась еле-еле из-за происшествия на дороге; загорланил с просьбой взять какой-то листок, и Мария Владимировна, добрая душа, тут же потянулась исполнить, но губернаторша удержала её за руку и не дала.              — Оставь, — потребовала г-жа Лукина, и барыня от мальчишки отвернулась.              Затем дорогу расчистили, они поехали быстрее.              — Вы всё, что вам велено, бездумно исполняете? — раздражённо спросила г-жа Лаура Альбертовна.              — Но ведь это же всего лишь... — попыталась оправдаться Третьякова, но умолкла. Ей снова, в сотый раз за сегодня, стало перед губернаторшей совестно — манера у ней, что ль, такая? людей поучать?..              Подъехали к школе. За массивными воротами находилось двухэтажное деревянное строение. Ставни были выкрашены в белый цвет, как и перила при входе. С первого взгляда на дом было сразу понятно, что он принадлежал помещикам зажиточным и требовательным: содержался в исключительном порядке и чистоте.              Завидя повозку, из дома сразу выбежала худая высокая девушка, подала г-же Лауре Альбертовне руку и слушала её указания. Отчасти они касались гостьи их школы:              — Есения, знакомься, помещица Мария Владимировна Третьякова. Будешь у ней в помощницах пьесу ставить, — сказала г-жа Лукина, словно вопрос с пьесой давно решённый.              Есения склонилась в поклоне.              — Проводи внутрь скорее; дорога её утомила. Девочки в школе? — принялась за опрос губернаторша, пока они шли к дверям и поднимались по ступеням.              — Нет, Лаура Альбертовна, они на прогулке.              — В такой час? Ладно. Что Шульц?              — Дюжит. Урок сегодня был как обычно.              — А Татьяна Алексеевна?              — Всё хорошо. Просила передать вам её почтение, — с какой-то странной застенчивой улыбкой заметила Есения, на что г-жа Лукина усмехнулась.              — Ну, будет мне её почтение. Ничего не просила передать?              — Нет, но сказала, что ждёт вас к себе, когда соизволите освободить для неё минутку. Дело, которое вы просили её выполнить, на полпути к завершению. Татьяна Алексеевна очень довольна.              — Ясно. Прочие происшествия в школе?              — Никаких происшествий, Лаура Альбертовна, — честно ответила Есения, на что губернаторша кивнула и скрылась в коридоре. Мария Владимировна осталась с Есенией один на один, внимательно её осмотрела: одета девушка была в обычное школьное платье графитового цвета, с белым воротником и манжетами. Поверх покатых плеч наброшена пушистая шаль, дорогая, такую простые девицы не носят — видать, чей-то подарок. Русые волосы Есения прибрала в косу, без излишеств; лицо у ней было сдержанное, тонкие губы сжаты в линию. Из отличительного одно: на груди была приколота белая лента с серебряной брошью. В её манерах сквозила учительская строгость; Третьяковой показалось, что со своими питомицами Есения отнюдь не добрая и не ласковая, но справедливая. Слабо барыня с девушкой улыбнулись друг другу. Затем Есения помогла снять верхнюю одежду, забрала у гостьи муфту и через плечо бросила:              — Пройдёмте за мной, пожалуйста.              Третьякову проводили до гостиной, предложили присесть, а после неучтиво, не в порядке гостеприимства оставили в одиночестве. В школе в отсутствии учениц было тихо, старинные часы шумно и томно отбивали свой ритм над камином. Мария Владимировна осмотрелась: комната была опрятной, чистой и, сразу заметно, первой, куда приглашали посетителей. Мебель была недавно перетянута плотным штофом янтарного оттенка, ножки и подлокотники аккуратно выкрашены, мерцали маслянистым блеском в солнечных лучах; по стенам висели картины — в основном, пейзажи; в дальнем углу стояло пианино, а вокруг — шестнадцать стульев. Третьяковой обстановка понравилась: все вещи были подобраны с превосходным вкусом, гостиная выглядела гармонично, очень современно.              Над камином, помимо часов, были расставлены какие-то небольшие вещицы. Мария Владимировна приблизилась их рассмотреть и в то же время погреться около огня. С непривычки на морозе страшно замёрзла. Несмотря на то, что руки ей милостиво отогрела сама г-жа Лукина — казалось, ещё немного и точно бы кончики пальцев заледенели насовсем, — остальные её члены потряхивало от озноба. Третьякову нисколько не смутило, что её оставили одну — в какой-то мере ей было даже от этого радостней и спокойней.              Вновь задумалась о предложении губернаторши помочь ученицам поставить пьесу. Как натура мечтательная, Третьякова уж представила, какая прелесть при должной старательности и усердии у них может выйти, но затем предположила, что ей придётся еженедельно встречаться с губернаторшей и давать ей отчёты. Своей грозной натурой, порою проявляющейся в вопиющей дворянской бесцеремонности, прочно укоренившейся привычкой властвовать надо всеми г-жа Лукина стращала Марию Владимировну, хотя та не хотела об этом себе признаться. Посчитала, что они просто слишком разного характера, оттого бывать в обществе г-жи Лауры Альбертовны ей тягостно и даже неприятно.              Когда Третьякова более-менее стала согреваться, предмет её размышлений зашёл в залу и, как всегда, принялся наводить свои порядки.              — Есения ускакала, что ли? — хмуро вопросила губернаторша, когда бросила быстрый взгляд на гостиную и не обнаружила свою ученицу.              — Да, но не стоит волноваться. Мне не в тягость быть в одиночестве.              — Хм, уж больно вы непритязательны, — язвительно заметила г-жа Лукина, изогнув бровь с господским высокомерием. На её выпад собеседница не смогла ничего ответить, лишь вздохнула, улыбнувшись вымученно. Повисло молчание, неловкое. Через несколько минут Есения принесла чай со сладким. Видимо, девушка в школе была на все руки: и за горничную, и за няньку, и за домоправительницу. Губернаторша её отпустила с чистой душой, утвердив, за гостьей сама поухаживает. С церемониальной покладистостью разлила им чай, предложила Марии Владимировне пряники, но та, конечно, отказалась, хотя не завтракала и не обедала. Затем губернаторша стала из вежливости расспрашивать об Олежке. Третьякова отвечала, но неохотно, как-то скупо и немногословно; тогда, чтобы поддержать беседу, г-жа Лукина заговорила о своих детях: у ней их было двое. Оказалось, что сын обучается в той же гимназии, что и Олежка. Наверное, пойдёт на службу, к полку с младенчества приписан. Женщины условились, чтобы спокойнее было, домой из Петербурга их можно в одном экипаже доставлять, и гостинцы тоже передавать одной посылкой. А дочь четы Лукиных в пансионат отдана — развивать музыкальные способности, уж очень она к музыке расположена, а в провинции учителя дельного не сыскать, требуется особый художественный круг, где разовьётся талант. Заговорили о современных методах образования, новых изданиях учебников, преподавателях. Наверное, в одной безграничной любви к своим отпрыскам они действительно были схожи, и вести разговор стало легче. Говорила в основном г-жа Лукина; умела она, конечно, когда хотела, так ловко лавировать словами, чтобы разговор не утихал, но не и сводился к вещам, обсуждать которые считается моветоном. Мария Владимировна внимательно её слушала, изредка вставляя кой-какие замечания, но по большей части простодушно поддакивала. Своей внешней миловидностью, кротостью и согласными кивками она располагала к себе, но г-жа Лаура Альбертовна, привыкшая к увлекательным разговорам с мужними чиновниками, с ней всё же скучала. В беседах ей нравилось не покорное соглашательство, а обсуждение различных по своим убеждениям точек зрения. Потому она то и дело задавала Марии Владимировне какой-нибудь каверзный вопрос, чтобы узнать её настоящую позицию, но та явно не могла мериться умениями разглагольствовать с министерскими чиновниками; г-жа Лукина с надеждой переходила к другой теме, но и там — увы. В итоге вынесла неутешительный вердикт: «Что же добиваюсь? У неё и слов-то своих нет».              Так просидели они почти полтора часа, но ближе друг другу нисколько не стали. За окном начало смеркаться. Наконец, по стенам школы разлились шум и гам: девочки возвратились с прогулки. Они громко меж собой переговаривались, непрестанно смеялись, бранились, топали и хлопали дверьми. А через четверть часа все умытые, причесанные, розовощёкие после мороза были приведены Есенией в гостиную. Возраста были все разного: и восьми лет, и семнадцати. Встали по старшинству, в шеренгу, будто солдатики. Вышколенные, ни слова не проронили, даже смешки свои за дверью оставили, только поздоровались и в реверансе присели. Взгляды стыдливо попрятали в пол, хотя на их новую посетительницу то и дело исподлобья поглядывали заинтересованно, как маленькие обезьянки.              Мария Владимировна смотрела на девочек с материнской нежностью; на её губах, сухих и бескровных, играла улыбка. Но ученицы её благожелательного настроя не восприняли. Напротив, с первого впечатления единодушно подумали, что непривлекательная помещица с ними будет суха и жестока. А как им ещё было рассудить? Их гостья была угловата, болезненно худа, говорила мало, больше смотрела да кивала. Её светлые волосы туго-туго на макушке собраны, движенья неловкие, словно неживые, да и одежда — траурная. Когда сказали, что она им будет пьесу помогать ставить — никто особой радости не выказал. Они надеялись, что г-жа Лаура Альбертовна найдёт им настоящую актрису из Петербурга и та их всему-всему научит («… и потом, быть может, с собой повезёт на сцене выступать!» — мечтали они). А отрекомендованная им Третьякова совсем их выдуманному образу не соответствовала. Девочки расстроились и расстройства своего скрывать не стали.              — А кто будет выбирать нам роли? — спросила одна ученица на такой манер, будто выдвигала претензию.              — Мария Владимировна, — ответила губернаторша, сверкнув на питомицу грозным взглядом, чтобы та живо переменила тон. Ишь, выискалась бесстыдница рот почём зря открывать!              Девочки, расценив настроение их строгой покровительницы вполне здраво, тотчас примолкли.              Третьякова миролюбиво заметила:              — Мы постараемся выбрать таким образом, чтобы каждая играла, что ей интереснее и ближе всего.              — А еслив мы не сойдёмся во мнениях?              — Я считаю, что главную партию должна играть ученица, которая показывает наилучшие успехи, — сказала другая девочка дерзко.              — О чём ты толкуешь? Если у тебя красивый почерк и можешь читать без запинок, то сразу тебе — главную роль? Как бы не так! Раскатала губу!              — Вот я тоже считаю, что первая партия должна достаться той, кто разбирается в музыке и танцах. Петь романс и играть в пьесе же почти одно и то же. А это — не книжки читать, здесь талант нужен, природное дарование.              — Ты со своим талантом всех гостей распугаешь! Избрана должна быть самая обаятельная, а это, уж конечно, — я.              На подобное высказывание остальные ученицы взбунтовались, принялись пререкаться и спорить друг с другом, кто более достоин занять выгодную позицию. Пока их гвалт не оборвала г-жа Лукина:              — Прекратили перепалку! — Ученицы вмиг умолкли, точно стали немыми. — Решение этого и других вопросов в компетенции Марии Владимировны, а ваша задача — слушаться безоговорочно. Вам ясно?              Девочки закивали болванчиками.              — На сегодня достаточно, можете быть свободны.       

❰ ... ❱

      Когда Есения выпустила из гостиной последнюю ученицу, вышла сама и заперла дверь, губернаторша обратилась к Третьяковой:              — Согласна, несколько развязны в обращениях, когда их что-то волнует. Не все такие, коль заметили. Если за лишнее слово их дома поколачивали, так они и сюда эту привычку приволокли — хотят что-то своё вставить, но помалкивают. А другие, бесстыдницы, за словом в карман не полезут, — проговорила г-жа Лукина с ласковой улыбкой. Ей подобные потасовки были привычны и даже в какой-то степени забавляли; в отношении учениц она поняла одно важное: требовать от них слишком многого и сразу было бессмысленно. Нельзя переправить человека в один присест, когда он столько лет в другой среде рос и воспитывался. Её подход был постепенным, щадящим.              Есения снова заглянула в гостиную:              — Лаура Альбертовна, нужно ли приказать Федоту подготовить повозку? Или вы подольше останетесь?              — Нет, прикажи подготовить и ожидать перед входом.              — Слушаюсь, — сказала девушка и снова выпорхнула за дверь.              Губернаторша обернулась к своей гостье, которая так и не проронила ни одного слова после того, как девочки ушли на занятия. Мария Владимировна отошла к окну и стояла, глядя вдаль, в морозную белёсую дымку, как будто бы совсем поникшая.              — Как вам мои воспитанницы? Настолько ужасны, что и слов не находите?              — Ученицы очень приятны, — тихо сказала Третьякова и снова примолкла.              — Мария Владимировна, да что с вами? Признавайтесь, не томите. Если девочки сделали что-то не так, то я прошу за них прощения. Они не имели намерения вас задеть или обидеть, мы их балуем по чуть-чуть, а вот и плоды — представляете? дерзят! А если желаете, воротим тотчас, они пред вами за своё поведение извинятся.              Г-жа Лукина подошла к своей гостье со спины и, заглядывая через плечо, пыталась распознать, что в самом деле случилось, будто могла всё прочесть по лицу.              — В том нет нужды, они ничем меня не обидели... — дрогнувшим голосом сказала Третьякова. — Просто я... просто они мне напомнили... нет, я не могу... — Она не договорила, спрятала лицо в ладонях и зарыдала. Так горько и отчаянно, что у Лукиной заволокло дыхание — от замешательства перед слезами. Желая утешить, она обняла свою спутницу по-матерински, прижала к груди и крепко удерживала, словно боялась, что та упадёт. Шептала на ухо что-то, ласково гладила по плечу, предложила платок. Уж догадалась, что именно привело Марию Владимировну в такое состояние и заставило, пристыженно, через силу, глотать слёзы в чужих объятиях в бессмысленных попытках успокоиться. Конечно, воспитанницы напомнили ей об умершей малютке. Время такое не излечивает.              Г-жа Лукина ощущала её боль, но помочь была не в силах. Просто ждала, не гневаясь, не наседая, когда та сама справится. Предложила ей остывший чай, Мария выпила, не поморщившись. Ей было неловко — наверное, как было бы неловко любому, если вдруг расплакался при незнакомом человеке.              — Простите меня, простите, — пробормотала она, приложив всученный ей платок к носу. — Я, наверное, поеду домой. Только... как мне добраться? Нужно вызвать экипаж из деревни...              — Куда вы поедете на ночь глядя? Пока пошлём, пока обратно воротится, точно стемнеет. Ни о каком возвращении в умение сегодня и речи идти не может, — запротестовала губернаторша. — К тому же не могу я отпустить вас в таком состоянии; у вас ведь в доме и нет никого, кроме горничной той никудышной. — Сказав, г-жа Лукина быстро сообразила, что напомнить об этом было жестоко, оттого сразу поправилась: — Завтра вас отправлю на своём экипаже, а сегодня в моём доме переночуете, там Александр Семёнович, поди, уже собрал свой привычный кружок. Извольте, нисколько этим вы ни меня, ни домочадцев моих не стесните. Поедемте. В компании всегда веселей.              Третьяковой домой хотелось беспощадно, спрятаться в постели и думать, думать... Но резон в словах губернаторши был очевиден: ночью, в мороз да в одиночку езжать было попросту опасно. Потому Мария Владимировна согласилась воспользоваться гостеприимством г-жи Лукиной, хоть и без особой охоты, вынужденно, под грузом сухого благоразумия поприсутствовать в обществе и провести вечер в компании чиновников и губернаторской четы.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Когда я слышу про побег —       Забьётся кровь сильней —       Внезапная надежда —       Крылья за спиной.              Когда я слышу — что тюрьму       Снёс натиск мятежа —       По-детски тереблю затвор —       И вновь — не убежать.