Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Пока ехали до губернаторского дома, Мария Владимировна задремала. Уже привычно сложив руки в муфту Лукиной, поначалу смотрела за дорогой и в спину Федота, но затем как-то невольно провалилась в сон. Мороз щипал её опухшие от слёз веки, внутри всё заледенело, как если бы по венам пустили воду из прорубя, а на душе всепринятие граничило с равнодушием. В воздухе сильно пахло гарью от печных труб; «Всё же в глуши, в моём поместье, — ленно думала Третьякова, — дышится много легче, нежели в городе». Через пленочку сна почувствовала, что ехать стали медленнее, а затем вовсе остановились. Во дворе лаяли собаки.              Третьякова распахнула глаза: пять русских борзых облепили свою грозную хозяйку, игриво гавкали на неё, всё порывались прыгнуть и лизнуть лицо, но, видать, были обученные и вольностей себе не позволяли. Однако же свою собачью радость унять не могли: скулили, кидались и кусали друг другу уши, скребли когтями снег. В г-же Лукиной псинки души не чаяли; всей губернии было известно: борзые — её неизменные любимицы.              — Федот, почему собаки опять свободно по двору гуляют? — делано строго вопросила Лаура Альбертовна, тем не менее почёсывая им бока и улыбаясь.              — Не ведаю, барыня... — потёр затылок мужик. — Быть может, уже отпустили на ночь бегать. Прикажете словить?              — Не нужно, пусть носятся. Когда долго сидят взаперти, становятся бешеными.              — Ваша правда, — согласился Федот и забранился, когда одна псина скатилась под копыта лошади и игриво начала дёргать за сбрую.              Тем временем Мария Владимировна сидела в таратайке неподвижно, собачье буйство её немного напугало, хотя ничего против не имела — муж тоже держал свору охотничьих, но она никогда в его дело не вмешивалась, а после мужниной смерти всех собак распродала. Рассудила, что уж много лучше они будут с другими хозяевами за дичью ходить, нежели у ней за забором сидеть.              — Боитесь? Не стоит, они лают, но никогда не трогают, — сказала г-жа Лаура Альбертовна, когда подавала ей руку, чтобы гостья без ушибов спустилась с таратайки. — Только осторожнее... — начала она, но было уже поздно. Светло-бежевая псина, опёршись Третьяковой в коленки, ловко выдернула из её рук муфту и тут же, пулей, ускакала в другой конец двора. Остальные собаки помчались за ней следом, завязалась возня: попеременно, с каким-то диким остервенением собаки пытались выдернуть хотя бы кусок соболиной шерсти из украденной вещицы.              Мария Владимировна ахнула и зажала рот рукой. Федот смеялся во всё горло и бранился на этих «проныр» и «окаянных чертюг», как их постоянно называл.              — Простите меня... я даже понять ничего не успела... всё так скоро случилось... я прикажу пошить вам новую, — залепетала Третьякова. — Простите, мне очень совестно...              — Бросьте извиняться из-за всякой глупости, — отмахнулась губернаторша. — Они уже приноровились красть муфты, делают это с филигранной точностью. Эта — вовсе не первая их добыча и, думаю, не последняя. С ними не напасёшься, но в следующий раз держите крепче и повыше. Хотя... Лучше сдайте Федоту на хранение, у него не стащат. — Она сжала пальцы своей гостьи сильнее в своей тёплой руке и потянула к дому. — Идёмте, а то замёрзли.              Третьякова осмотрелась: губернаторский дом был большим, в два этажа, с мезонином, засыпанным снегом палисадником, широким и прибранным двором. Из-за происшествия с муфтой и Федотовой брани она сначала опасливо закусила губу, но затем рассмеялась. То, как ловко и нагло собака стянула у неё вещь, действительно было смешно, но дальше — как они пытались друг у друга эту злосчастную муфту отнять, как скалились, прыгали в снег и возмущенно лаяли, — ещё забавнее. Вот и Федот захотел включиться в пёсью игру и забрать самый крупный клочок меха, но был повален с ног, а когда поднялся, без шапки, ошалелый, всё лицо его было облеплено снегом. Мария Владимировна засмеялась громче, без стеснения, — и её смех был похож на переливы колокольчиков.              — Смотри, не убейся с ними, — предостерегла мужика г-жа Лукина, выслушала какой-то невразумительный ответ, после чего пропустила свою гостью в дом и зашла сама.              В передней их ждала полная, розовощёкая служанка — Авдотья; пыхтя, помогла им освободиться от шуб, сообщила, что г-н Александр Семёнович дома, в столовой с г-ном Сухаревым и другими господами, имена которых опять позабыла. Спросила, нужно ли доложить о приезде и ставить ли приборы. Лаура Альбертовна дала положительный ответ, а также добавила, чтобы подготовили почивальню для их гостьи — Мария Владимировна останется в поместье на ночь.

❰ ... ❱

      Губернатор, как завидел жену с помещицей Третьяковой тут же подскочил с места. Будучи заметно навеселе, изъяснялся особенно красноречиво и облобызал обеим руки, Марию Владимировну представил своим приятелям в лучших красках. Посадил подле себя, как почётную гостью, и принялся расспрашивать о сыне, поместье, душах, много сетовал, восхищался, восклицал по поводам и без — в целом, вёл себя крайне дружелюбно, шумно, гостеприимно. Удивился, почему это Третьякова его жену по имени-отчеству называет, когда как она ей почти что родня; упросил называть г-жу Лауру Альбертовну просто Лаурой, и со всеми ими вообще не церемониться — право, к чему им глупые условности?! Под напором уговоров Мария Владимировна сдалась и действительно раз назвала губернаторшу просто по имени, но ей это показалось таким странным, фамильярным, что смутилась и в своих скупых ответах вообще не употребляла ничьих имён.              Как-то само собой переменили тему; Александр Семёнович заговорил о делах губернии, выслушивал рассуждения о проводимой им политике и переустройствах, много спорил, но кое с чем соглашался, что-то отвергал, называя настоящей дуростью. Приятели его, государственные служащие, ни на что не обижались и вообще говорили довольно открыто. Самый молодой чиновник из всей компании – г-н Сухарев — строил успешную карьеру по провинциальным губернским меркам, а на любой, по его словам, «вздор» выражался резко, безапелляционно разглагольствовал о необходимости всё переделывать, перенимать западные привычки и в пылу спора даже назвал губернатора отсталым консерватором. Все гости прыснули от смеха. Г-н Лукин не рассердился, заявил, что по молодости такие же мысли в его голове бродили, но «Видишь ли, пожил и понял, что всё это — чушь», — сказал он просто. Г-жа Лаура Альбертовна иногда вставляла редкие комментарии поразительной прозорливости; с нею не спорил никто. Беседа перетекала с одной темы на другую; прошёл час, два.              Так странно иногда случается, что уже знакомые много лет люди вдруг неожиданно, как-то просто и естественно сближаются, когда как раньше, может даже, день назад, общества друг друга с трудом выносили. Мария Владимировна во время беседы почти не сводила глаз с хозяйки дома и, казалось, объяснялась с ней без слов. Словно она выучила недоступный ей ранее язык и стала понимать смысл всех усмешек г-жи Лукиной, подтекст поджатых губ, подтянутых к переносице бровей, сложенных на краю стола рук. Это открытие вызывало в её душе робкий трепет, и она время от времени спрашивала у себя: «А что она видит во мне? Чувствует ли ту же связь, что теперь пред нами открылась? Чувствует ли? Аль я воображаю…»              Рассеянно следя за темой беседы, Мария Владимировна вдруг неожиданно поняла, что губернатор пустился в воспоминания о её погибшем муже. Наверное, для всех русских людей одинаково заведено ворошить память и говорить за столом о почивших близких. Речь Александра Семёновича из-за выпитого чуть заплеталась, мысли исчезали скорее, нежели были озвучены до конца, но тем не менее... Он вспоминал, как тяжело им давалась учёба в институте, какие кутежи они порою устраивали, на дуэли туманными утрами ходили, секундантами друг у друга были — «Эге, это сейчас молодёжь со слабой фантазией пошла, а мы — эх! так и не объяснишь...»; припомнил, какие у Евгения были привычки, как умело ездил верхом и стрелял, охоту обожал страшно; губернатор говорил, говорил — не замолкал. Г-н Сухарев и остальные господа непрестанно поддакивали, тяжело вздыхали, будто тоже водили дружбу с Третьяковым, хотя на самом деле не знали о нём никогда. Мария Владимировна спрятала глаза, её лицо и шея пожелтели, словно пупавка; ей так хотелось закрыть уши руками — воскликнуть, попросить прекратить, но она молчала, все силы бросив, чтобы не заплакать. Жестоко было теребить её раны, но губернатор был с иным мировосприятием. Он ничего не понимал в выражении «тонкая душевная организация», поскольку сам ею отнюдь не обладал, и, говоря о погибшем друге, не помышлял, что, вороша воспоминания, приносит Марии Владимировне боль. Он считал: поплачешь — и полегчает, не разумея, что не все раны можно омыть заживляющими слезами и есть такие рубцы, что никогда не затягиваются, с ними нужно лишь научиться жить.              Мария Владимировна почувствовала, как кто-то тихо обнял её со спины, заставил подняться со стула и выйти из столовой. Помещица подчинилась чужим объятиям легко; в сущности, ей было всё равно, кто и куда её ведёт. Её проводили до отведённой для неё спальни, где от свежего постельного белья пахло вкусно, лавандой. В комнате царило затишье, звуки шумного застолья сюда не долетали, лишь в камине глухо потрескивали поленья. Марии Владимировне помогли стянуть её траурное платье, распустить волосы, уложили её под одеяло. В комнате было натоплено, даже душно, в постели лежала грелка; Мария Владимировна попросила грелку убрать, но кожа всё равно покрылась испариной. В голову будто пустили ядовитый туман, а на грудь — тяжёлые гири. Горе давило на неё неподвижным, неподъемным бременем. Мария Владимировна отчаянно подумала, что к утру всё пройдёт, всё в её душе снова уляжется, станет легче; подумала с такой мольбой и надеждой, словно каторжник, что ждёт министерскую бумагу с объявлением помилования в самые последние мгновения перед озвучиванием приговора. «Скорее бы утро... Утром будет легче...» — беззвучно прошептала она и отвернулась к стене, спрятав лицо в подушке.              — Мария Владимировна, коль вам что понадобится, горничная будет за дверью, она посторожит всю ночь. Если что — меня разбудит. Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться, — сказала её посетительница. — Может быть, сейчас вам принести чего-нибудь? Маша?..              Третьякова обернулась — её посетительница пыталась привлечь её внимание, убирая волосы с шеи. Кожа была липкой, в испарине, и нежные прикосновения вызвали у Марии Владимировны лёгкую дрожь.              — Это вы? — удивлённо спросила она г-жу Лауру Альбертовну, будто не ожидала её здесь увидеть.              — Вы меня пугаете. У вас бред?              — Нет, я вовсе... Просто мне показалось, что вы остались в столовой... Но, как видно, я ошиблась...              Г-жа Лукина посмотрела на свою гостью проницательным взглядом: «Боже, не сумасшедшая ведь она?» Та, к кому был обращён этот взгляд, почувствовала себя неловко, смутно поняв, в чём её подозревают. Поспешила оправдаться:              — Я просто глубоко задумалась. И третий бокал шампанского, наверное, был лишним. Я вас испугала? Простите...              — Не беспокойтесь. Вам что-нибудь принести? Может быть, воды или лимонад? Не желаете? Как угодно. Горничная будет за дверью, звоните в колокольчик, коль что потребуется; не смущайтесь ничем.              — Хорошо...              Они помолчали. Мария Владимировна подумала: «Как странно! Мой день начался с того, что она вытащила меня из постели. А теперь она же меня и укладывает. Как странно! И неловко... Вчера ведь ещё были совсем чужими...» — и даже скупо улыбнулась этой мысли.              — С вами точно всё...              — Точно всё ладно, — не дала ей договорить Третьякова, перебив с ласковой настойчивостью. — Мне совестно, Лаура Альбертовна, я доставляю вам столько хлопот. Наверное, из-за того, что отвыкла от общества.              Губернаторша не нашлась, что ей ответить. Она посмотрела в окно: на улице стояла глубокая темень — зимой всегда так.              — Что же... поздно уже. Спокойной вам ночи. — Г-жа Лукина направилась к двери, но напоследок оглянулась: — Простите Александра Семёновича за развязность, на любом застолье у него такая привычка — вспоминать об умерших.              — Я знаю, он не со зла.              — Доброй вам ночи.              Губернаторша уже почти вышла, когда Мария Владимировна с внезапным воодушевлением её снова окликнула.              — Лаура Альбертовна?.. — сказала она, и слова застряли в горле. Ей вдруг стало боязно.              — Да?              «Боже, что же я творю, это ведь так неучтиво», — подумала она, сомневаясь, озвучивать ли своё пожелание и как к тому её собеседница отнесётся, но всё-таки произнесла:              — Вы не могли бы остаться? Недолго посидеть со мной?.. Просто побыть здесь рядом?.. — произнесла и тут же пожалела об этой вольности оттого, как г-жа Лукина изменилась в лице; Мария Владимировна скороговоркой пролепетала: — Нет, пожалуйста, забудьте, уже поздно, да и мне не хочется вас обременять, наверное, вы устали... Простите, очень глупая просьба с моей стороны. Спокойной вам ночи.              Губернаторша вопросительно выгнула бровь, как будто что-то обдумывая. После чего снова заперла дверь, прошла вглубь комнаты и присела на край постели, в ногах у Марии Владимировны. Они посмотрели в глаза друг другу, и этот долгие обмен взглядами был так странен, но в то же время вселил в их души спокойствие. В комнате повисло томное молчание.              — Вы очень мало ели сегодня, Мария Владимировна.              — Я не знаю, наверное... Хотя, считаю, это вошло в привычку, — принялась оправдываться Третьякова. — Подождите, Лаура Альбертовна, неужто вы за мной следили?              — Само собой, вы ведь моя гостья. Как и положено хорошей хозяйке, я забочусь, чтобы всем было комфортно.              — И сколько же тогда блюд распробовал господин Сухарев? — шутливо вопросила Третьякова. Губернаторша закатила глаза и отвернулась, пряча улыбку; с какой лёгкостью она её подловила!              Мария Владимировна решила затронуть другую тему:              — Вы делаете благое дело, обучая крепостных девиц в вашей школе.              — Благое ли? — спросила г-жа Лукина.              — Но как же...              — Я много об этом рассуждала, Мария Владимировна, рассуждала основательно, но всё ещё не уверена. Что с ними станется по выходе? Кем они смогут быть? Им не дали свободы при рождении, и мне думается, никогда эти несчастные существа свободы не получат.              — А отпускная грамота?              Губернаторша фыркнула:              — Бумажка. Что они смогут даже с этой отпускной? Со временем их манеры станут безупречны, речи достаточно умны, но не слишком; будут разбираться в музыке, литературе, живописи, но есть ли в этом всём смысл? Мы выдернули девиц из прошлой почвы и думаем подсадить в иное место, но, подразумеваю, их затопчут ранее, чем они зацветут.              — Не говорите так. Вы дали им шанс строить свою жизнь и своё счастье самим, это уже многое. Вы переломили устой...              — Ах да, переломила устой... и тем самым сделала из своих воспитанниц отверженных из обоих миров. Слишком нежные для крепостных, но недостаточно родовитые для света. В любом случае они будут ограничены в каждом своём выборе: в любви, занятиях, знакомствах...              — Мы все ограничены в выборе, Лаура Альбертовна, но иметь эту ограниченность лучше, чем совсем не мочь что-либо выбирать.              Г-жа Лукина ничего не ответила, лишь подумала: «Так просто, и не возразишь». Они снова пробыли несколько долгих минут в тишине, и губернаторша подумала, что её гостья уснула, и привстала, чтобы удалиться.              — Лаура Альбертовна, останьтесь, пожалуйста, ещё ненадолго. Или я вас утомила? Простите, мне правда совестно вас задерживать, просто я так давно ни с кем не говорила. Только с Палашкой, но что с нею взять?..              — Палашкой зовут вашу горничную? — спросила губернаторша. — Удачно же вы выбираете себе собеседников.              — Она вас боится до ужаса, — поддразнила хозяйку дома Третьякова.              — Многие меня боятся. Даже вы, Мария Владимировна. Не отпирайтесь, — проговорила губернаторша, упрямо смотря на свою собеседницу. В комнате было темно, единственный источник света — камин, но г-жа Лукина всё равно разглядела, как женщина нахмурила брови. Она подумала: «Боже правый, а ведь и вправду меня боится, забавная…» — Что же? Вы решились ставить нам пьесу? Или отказываетесь?              — Помнится, вы дали мне время до обеда. И ответ я могу прислать вам запиской.              Губернаторша улыбнулась её шутливому ехидству: «Вот ведь вы какая...»              Тем временем Третьякова села удобнее, в изголовье, подтянув к себе коленки.              — Скажите, почему вы ослушиваетесь своего мужа?              — В каком смысле?..              — Александр Семёнович просил называть меня просто по имени, но вы продолжаете обращаться только по имени-отчеству. Почему? Мы условились, что не считаем это чем-то предосудительным — знакомы уже столько лет, дружим семьями.              — Я беру пример с вас, Мария Владимировна, — дёрнув плечом, ответила г-жа Лукина. Она была несколько обескуражена её просьбой. То, что Александр Семёнович иногда предлагал разные дурости, будучи под воздействием вин, её не удивило, но вот настоящее заявление Третьяковой — очень даже. «За кого она меня принимает?» — с неким раздражением вопросила г-жа Лаура Альбертовна; эта вольность её гостьи и прочие несколько настораживали. Надобно заметить, губернаторша, несмотря на умелое поддержание большого количества знакомств, ни с кем не сближалась. Протянутая рука — вот максимально доступная для всего её окружения дистанция.              Третьякова почувствовала неловкость, поджала губы, чтобы снова ничего лишнего не взболтнуть. Напряжение вновь стало осязаемым.              — Время уже давно за полночь перевалило, нужно укладываться.              В этот раз Мария не стала её останавливать, она притихла. Только робко пожелала добрых снов, когда губернаторша уже была в дверях. Оставшись в одиночестве, Третьякова подумала: «Что же я делаю? Ведь мы чужие...» — но отогнала свои терзания, оставив их наперёд. Прикрыла глаза и быстро, без усилий уснула, словно скользнула под воду. Отчего-то во сне ей чудилось, что г-жа Лаура Альбертовна греет ей пальцы и смотрит на неё долго, изучающе, как сегодня… — ну, просто её прихоть!              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              После сильной боли ты словно в гостях.       Нервы — как надгробья — церемонно сидят.       Сердце спросит вчуже: «Да было ли это?       Но когда? Вчера? До начала света?»              Ноги механически бродят — без роздыху —       По Земле — по Воздуху —       В Пустоте? —       Одеревенели — не разобраться —       Отгороженность камня — довольство кварца.              Это час свинца —       Если выживешь — вспомнится —       Как про снег вспоминают погибавшие люди —       Холод — оцепенение! Будь — что будет!