Глава пятая. «Невозможность — словно вино — Подхлёстывает кровь»
26 января 2022 г., 19:46
❰ ... ❱
На утро досадно было обнаружить Марии Владимировне, что завтракать ей придётся в одиночестве. В силу своей неприятной привычки — просыпаться почти что к обеду, — она не застала ни губернатора, ни жену его, ни одного из вчерашних гостей дома. Служанка лишь скупо сообщила, что хозяева уехали по неотложным делам, а куда именно и по каким делам, она умолчала: «Приказа докладывать о сим дано не было». Впрочем, слуги хлопотали над комфортом гостьи их поместья со всей старательностью, потому Мария Владимировна почти и не почувствовала неловкости. Подали то незамысловатое блюдо, которое и заказала, предложили для развлечения пианино — «Еслив барыня играет?», показали, где в их доме библиотека. От пианино Третьякова отказалась, но вот в библиотеку перешла. За ночь, как это часто бывает, переспав с мыслью, она всё же решилась поставить для школы пьесу. По крайней мере, ей хотелось попытаться это предпринять, хотя надежды на успех она видела несколько смутными. От её взгляда не ускользнуло, что ученицы восприняли их новую наставницу вовсе не дружественно, — и это несколько Третьякову расстроило. До случившихся в её жизни печальных событий Мария Владимировна всегда была обаятельной, да что уж скромничать! она была настоящей красавицей с молочного цвета волосами, невинно-покатыми плечами и светлой улыбкой; от всего её образа веяло теплотой нежной матери, эфемерной вкрадчивой прелестью, негой. Сейчас, Мария Владимировна себя не обманывала, она стала иной. И может быть, ни у кого бы не поднялась рука назвать её откровенно дурной, но красота её поблёкла, более не завораживала, а чёрный цвет её платья, словно чумное проклятье, отталкивал. Невольно выбрав отшельничество, она разучилась разъясняться просто и красиво, чтобы увлечь слушателей, — и в компаниях стала чаще отмалчиваться, да и слушала вполуха; перестала следить за модой — да зачем? У ней теперь лишь один наряд. Не знала ни новостей, ни сплетен, ни что теперь пишут, ни какую музыку предпочитают — одним словом, потеряла интерес к самой жизни. Юные воспитанницы при коротком взгляде это уловили. Не обласканные судьбою они, наверное, ей бы и посочувствовали, но уважения и почёта, особенно в той полноте, в какой питали к учредительнице их школы, они выказать не могли. Для роли наставницы в ответственном и важном для них деле Мария Владимировна, по их мнению, отнюдь не подходила. Оттого и восприняли её кандидатуру в штыки. Не теша себя мечтами на успех в пьесе, Третьякова всё же перешла к библиотеку. Она бывала здесь ранее, несколько лет назад. «Вон в том углу, прямо в том самом кресле кормила сына грудью, в то время как муж в кабинете обсуждал с губернатором дела по размежеванию...» — не без грусти вспомнила она. С тех пор библиотеку не переустраивали, стеллажи были на тех же местах да и системности в расстановке книг по-прежнему никто не навёл. Руководство по садоводству и сеянию лежало совместно с произведениями Жорж Санд, а рядом — политическая экономия и дрянные французские стишки делили пространство с детскими сказками. Найти нужную книгу в этом беспорядке вряд ли представлялось возможным, но Марии Владимировне захотелось попытаться. В её личной библиотеке, она мысленно перебрала всё, что могло бы подойти, нужной пьесы не отыскалось — либо слишком слезливо, либо чересчур топорно. Нужно что-нибудь воздушное, может быть, с элементами фантазии и смеха? И с быстрой, завлекательной динамикой. Пожалуй, без нотаций. Такие критерии она себе выставила, когда принялась за поиск. Что же, в таком бардаке, что устроила губернаторская чета, труд был не из лёгких. Полная, розовощёкая служанка, что вчера их с Лаурой Альбертовной встретила у порога, а сегодня была к Марии Владимировне приставлена, даже успела принести два раза чай с хлебом и сыром и упросила гостью всё съесть (видимо, на это тоже ей был дан указ), пока Третьякова тщетно пыталась отыскать подходящую книгу. Старинные часы пробили три, губернатор с женою в поместье всё ещё не вернулись, а та самая пьеса до сих не была обнаружена. Мария Владимировна, утерявшись во времени и литературных смыслах, безропотно шуршала страницами. Она перебирала книгу за книгой, что-то откладывала на стеллаж обратно, что-то несла за стол. Вскоре на столе места стало не хватать, она заняла и подоконники, и софу, и частично кресла. Так странно: вроде бы Третьякова была полностью поглощена этой чуть маниакальной деятельностью, но продолжала, подспудно и сама себе не давая в этом отчёт, ждать возвращения Лукиной. Если бы её спросили: для чего она ждёт? С какой целью? Мария Владимировна не смогла бы дать вразумительный ответ; она просто её ждала, без причины — как обычно ждут возвращения домочадцев под родную крышу. Так минул ещё час. В библиотеку снова зашла служанка с подносом. «Устроила здесь настоящий бедлам», — недовольно пробубнила она, когда пыталась найти место на столе, куда бы пристроить посуду, при этом не уронив стопки книг. — Унесите, я не голодна, — отозвалась Мария Владимировна, глядя с другого конца библиотеки. — Не могу, мне приказано. — А я приказываю, чтобы вы это всё унесли обратно, — спокойно сказала Третьякова. Женщина потупилась, вся раскраснелась, но посуды не убрала. Третьякова ждала и сверлила бедную суровым взглядом. — Что же непонятного в моих словах? Уберите что принесли, мне не хочется есть. — Не серчайте, барыня, я не могу, мне приказано. — Кем вам приказано? — возмутилась Мария Владимировна. Её задело столь дерзкое непослушание слуги, она начинала гневаться и капризничать, и при этом всегда переходила на «ты». — Разве у тебя нет распоряжения делать всё, чтобы гостям было удобно? Забери посуду со стола и поди вон. — Госпожа дала мне указание проследить, чтобы вы, барыня, поели. Еслив ослушаюсь, мне будет худо, — не поднимая головы проговорила служанка. — Пожалуйста, съешьте хотя бы вот булку, её только-только достали из печи, ещё тёплая. Третьякова подивилась её словам: «Что это значит — госпожа дала указание проследить, чтобы она поела? Что за шутки? Ведь не дитяти она малое!» Служанка разглядывала пол, не представляя, как ей поступить. Она отчётливо ощущала своё незавидное положение: оказалась меж двух огней. Гостья гневается, но еслив ей уступит, то точно мало не покажется. — Разве Лаура Альбертовна возвратилась? — смягчив тон, спросила Мария Владимировна. — Никак нет. — Так как она тогда узнает, что ты её ослушалась? Поди, довольно препирательств. На меня можно положиться, я не обмолвлюсь. — Простите, барыня, я не могу. Приедет — обязательно спросит; я честно всё расскажу. Накажут. — Лаура Альбертовна для всех своих гостей такие указания даёт? — Простите, барыня, слугам не пристало о таком распространятся. Мария Владимировна дёрнула подбородком: «Вот как, стало быть, только мне». — Оставь еду, но сама иди. С твоей хозяйкой я поговорю, чтобы она не сердилась. Я сказала: иди. Иначе нажалуюсь, что здесь негостеприимно со мной обращались — тогда точно добра не ждите. Служанка поклонилась и засеменила к выходу. Прикрывая двери в библиотеку, она представила, как будет с госпожой изъясняться, и вздохнула тяжело-тяжело.❰ ... ❱
Мария Владимировна пробыла в поисках ещё час, когда почувствовала, что на сегодня её силы окончательно иссякли. Она перебрала так много различного качества произведений, но такого, что сразу бы наложилось на её виденье, она, увы, не отыскала. От неудавшегося поиска Третьякова не отчаивалась, хотя огорчение чувствовала, так же как и то, что нужная книга вот-вот попадётся под руку, требуется лишь приложить усилие. Мария Владимировна решила, что продолжит завтра. Лаура Альбертовна сих пор в поместье не возвратилась, даже не послала записки. Это чуть тревожило Третьякову, но она пришла к выводу, что дожидаться её нет смысла, иначе снова придётся оставаться на ночь, так как поздно ехать в деревню из города опасно. Она погасила свечи в библиотеке и пошла в комнату собираться. Там её снова застала служанка. — Барыня, вы хотите ехать? Приказать укладывать экипаж? — Да.❰ ... ❱
На козлах сидел Федот, который чуть приподнял свою шапку в знак приветствия барыни. Видимо, его головной убор вчера постигла та же участь, что и муфту Лауры Альбертовны — подрали собаки. Но мужик свою шапку отобрал и, как смог, заделал, так что она еле как налезала ему на голову и сидела как-то странно, набекрень. Мария Владимировна улыбнулась его глуповатому виду. — Куда едем, барыня? — Отвезите меня домой, пожалуйста, в деревню Игнашкино. — Эге! В Игнашкино? Не могу... Никак не могу! Мария Владимировна растерялась. — Расстояние всего три версты и светло пока, Федот. Коли лошади свежие, воротишься — ещё не стемнеет. — Не в этом дело, барыня... — В чём же? — Госпожа дала указание. Сказала: куда угодно, но еслив попросит в Игнашкино — не вези. От такого заявления Третьякова опешила: «Что это всё значит? Почему ей нельзя возвратиться домой?» — Лаура Альбертовна сказала, почему воспрещает тебе ехать со мной в Игнашкино? — Об этом не распространялась, барыня. — А твои собственные соображения какие? Мужик пожал плечами: откуда ж ему было знать, что у госпожи Лукиной на уме? Его дело простое. — Федот, я тебе заплачу серебром, если отвезёшь. Ну, что, согласен? Тот помялся, но покачал головой — барский гнев был страшнее желания обладать горсткой серебра. Третьякова поджала губы, расправила плечи, после чего спустилась со ступеней и направилась к воротам, на выход в город. Федот завертелся, как волчок, даже окликнул: «Барыня?» — но естественно, Мария Владимировна ему не ответила. Она собиралась покинуть губернаторское поместье и самостоятельно поймать экипаж в городе. Если здесь её не хотят везти домой, она найдёт того, кто за приличную плату захочет. Федот спрыгнул с ко́зел, вмиг оказался рядом с помещицей и схватил её за предплечье. — Вы куда, барыня? Мария Владимировна испугалась такой дерзости, резко, на одном выдохе ответила: — Отпустите, а то закричу. — Простите! Простите дурака, — и в знак раскаянья даже стянул свою злополучную шапку. — Но не могу я вас отпустить в город — без сопровождения, барыня, вам бывать неприлично. — Ты ли мне будешь указывать? — зашипела на него Мария Владимировна. Она ощущала себя какой-то узницей взбалмошных губернаторских указов и негодовала, и сердилась на неё. «Какое право она имеет мною распоряжаться? Словно я вещь для неё? Или девка какая-то крепостная! — сокрушалась Третьякова. — Такого не позволю». — Барыня, приказано везти, куда пожелаете — в церковь, на городскую площадь, в любую лавку или хотя бы в школу, но в деревню — строго-настрого госпожа воспретила. Я зарёкся, хоть секите, но в Игнашкино не поеду и за ворота, барыня, тоже не пущу. Мария Владимировна усмехнулась: «Вот как! И не узница вроде, да несвободна». — Коли так, выбор у меня не велик. Вези, Федот, в школу. — Слушаюсь. В школу-то мы мигом.❰ ... ❱
Пока ехали, Мария Владимировна теребила в руках новую муфту — специально оставили на сиденье, чтобы и руки не мёрзли, и вещицу снова собаки не стащили. «Обо всём ведь озаботилась», — ядовито усмехнулась Третьякова. Ей не терпелось встретиться наконец с губернаторшей и потребовать её объясниться: что это за странные распоряжения? Больше похожи на ребячьи забавы, но отнюдь не смешные. Но желанию Марии Владимировны не суждено было сбыться — в школе Лауры Альбертовны тоже не оказалось. Есения отвечала на расспросы неохотно, но всё-таки под требовательным взглядом Третьяковой сообщила, что никаких новостей со вчерашнего вечера от учредительницы заведения не получала, ни писем, ни записок не было. — Мне аж тревожно, — проговорила Мария Владимировна. — Словно в воду канула. С ней часто такое бывает? Исчезает ни с того, ни с сего — и не знает никто, куда делась. Впрочем, зря я волнуюсь, ведь она с Александром Семёновичем поехала. — Дудки! — воскликнул Федот и тут же примолк — обжёгся взглядами возмущённых женщин. — Эге, зря втиснулся в разговор, но, барыня, позвольте высказаться? Его сиятельство Александр Семёнович вернулся домой, когда вы ещё в поместье были. — Как же так мы с ним разминулись? — удивилась Мария Владимировна. — А вы его разве спрашивали? — спросил Федот. — Еслив нет, то он в свой кабинет удалился — таков у него обычай, всем об этом известно. В любой день, с пяти до восьми, губернатор сидит в своём кабинете за бумагами. Что гости, что праздник какой — у него долг по службе. — Федот, почему Александр Семёнович вернулся один, без Лауры Альбертовны? Разве они не в одно место ездили? — Уж не знаю, куда его сиятельство направлялся и что делал, но точно видел, что утром хозяева в разных экипажах выезжали. Еслив в одно место они ездили, то почему не на одном тарантасе? Мария Владимировна обняла себя за плечи, отвернулась. Она не знала, что и думать. Может быть, нужно что-то предпринимать? Бить тревогу? Ей было боязно. — Ступай, Федот, — сказала Есения, чтобы тот больше не мялся у порога. После обратилась к гостье их школы: — Вы по какой-то причине приехали, Мария Владимировна? Или просто так? — Просто так, — созналась Третьякова. Сказать, что Федот отказался везти её в деревню и за неимением лучшего варианта, она выбрала побывать в школе, было совсем уж стыдно. — Будете чай? Девочки сегодня испекли печенье. Вкусное. Мария Владимировна про себя усмехнулась: «Почему-то сегодня меня решили всенепременно накормить». — Нет, благодарствую, не голодна. — Может быть, тогда хотите послушать музыки? Как раз сейчас урок. Инструмент ученицы осваивают плохо, но пение славно выходит, чистое. — Можно послушать, — согласилась Мария Владимировна без большой охоты.❰ ... ❱
Преподавал дисциплину воспитанницам старый немец Шульц. Это был убелённый сединой дремучий старик, худой, сгорбленный и в разговоре припадающий на «с» и «ш». Его взяли в школу по дружескому расположению — ещё когда Лаура Альбертовна была девицей, он учил её музыке, впоследствии она отплатила его терпению добротой. Хотя в дарованиях его сомневаться не приходилось. В обучении он был гением: усидчивый, сговорчивый, объясняющий так просто, что даже самые нерадивые ученицы начинали немножко бренчать на пианино. А как он мог способствовать развитию талантливой ученицы — об этом что уж говорить? Но в последнее время он сдал: стал рассеянным, немного ворчливым и мог целую неделю отменять уроки. Глухой кашель мучил его лёгкие. Губернаторша даже звала ему доктора, тот прописал какое-то лекарство, но рассчитывать на него советовал мало: «Это старческое; микстура снимет симптом, но не излечит». Но несмотря на неприглядный внешний вид, в школе к музикусу питали некое благоговейное уважение: что-то доброе и незамысловатое было спрятано за мутным взглядом старика. Хотя девочки, бывало, над ним подшучивали. Дома своего он не имел: одно время он жил у одного барона, который держал музыканта из чванства и вскоре разорился; затем был при молодом помещике, но тот решил отправиться путешествовать за границу и с собой, по понятным причинам, музикуса не взял. После жительства на замшелой мансарде Шульц случайно на улице повстречал губернаторскую чету; они без раздумий приютили его у себя в поместье, а когда Лаура Альбертовна учредила школу, его сразу же учителем туда записала и выделила ему просторную комнату в правом крыле с собственным небольшим пианино. Когда Есения проводила Марию Владимировну в музыкальную комнату, девочки разучивали кантату под руководством Шульца. По их лицам, несколько напряжённым и усталым, можно было понять, что они долго над ней бьются и очень стараются, чтобы вышло складно. Они даже не заметили своих неожиданных зрителей и продолжали распевать торжественные слова под аккомпанемент. Когда кончили, увидели Есению с Третьяковой, зашептались, каждая тихонько поклонилась. — Продолжайте, пожалуйста, мы не хотели вас отвлечь. — А, это ты, Есения! Ну послушай, послушай, раз пришла, — пробурчал Шульц, когда поднял глаза. Видимо, старика зрение подводило — Марию Владимировну в конце комнаты он не разглядел, но вот Есению по голосу узнал сразу. — Давай-ка ты, да-да, ты! сыграй вот что, — обратился к одной из учениц и подал ей нотный лист. Воспитанница села за пианино и исполнила простенькую сонату. Конечно, с кучей ошибок и маленькой горкой помарок. Она начала снова, во второй раз вышло лучше. Мария Владимировна любила музыку и обычно слушала и восхищалась ею особенно трепетно, но во время нынешнего исполнения сердце у неё было неспокойно и она почти не обращала на игру внимания. Она думала, почему Лаура Альбертовна не оставила ей никакого указания, даже крохотной записки, уехав утром, и не вернулась до сих пор. Конечно, у Третьяковой не было никакого права рассчитывать, что губернаторша будет уведомлять её о своих планах. И если все из окружения Лауры Альбертовны были вполне спокойны, что она весь день где-то пропадает, волноваться действительно было не о чем. Должно быть, для губернаторши это естественный порядок. Тем не менее Мария Владимировна не могла унять предчувствия, что случилось что-то неладное и, может быть, уже стоит предпринять какие-то действия для её поиска. «Хотя пока лучше подождать, наверное? — рассуждала она. — Если Лаура Альбертовна просто засиделась в гостях, а мы весь город на уши подымем, будет страшно неловко. И волновать Александра Семёновича без причины... Постойте... Почему я сразу у губернатора не расспросила, где она? Наверняка он знает. И мне сразу спокойнее станет. Решено, нужно возвратиться». Никому ничего не объяснив, Мария Владимировна вышла из музыкальной комнаты, оделась и приказала Федоту везти её обратно в поместье Лукиных.❰ ... ❱
Александр Семёнович гостью свою принял сразу и очень радушно, но был вынужден огорчить — он тоже не знал, где его супруга. — Чрезмерно волноваться излишне. Я знаю Лауру, она наверняка решает какие-то дела поместья или своей школы, а может быть, уехала к Поляковой, хотя это было бы несколько неучтиво — бросить вас без всякого внимания. Впрочем, вам нисколько не стоит по этому поводу тревожиться, я уверен, долгому отсутствию моей супруги есть внятное объяснение, и утром она его нам представит, в этом не сомневайтесь. А сейчас... Как бы мне вас развлечь?.. Можем сходить на псарню, правда, там всего пять борзых, остальные содержатся в деревне у моего приятеля, но и эти, что при мне, — презабавные. Ну что же, если вы с этими моими стрекозами уже знакомы... то... то могу предложить вам фортепьяно? Вы бренчите? Нет? Ну, ладно. А библиотеку? Нам недавно прислали новые сборники из Франции; я их, конечно, не читал, но вдруг вас заинтересуют? — Александр Семёнович, я лучше пойду к себе. Разболелась голова. — Как желаете. Я прикажу принести вам капли — подарок моего московского приятеля; говорят, помогают, хотя сам я не пробовал. Доброго вечера. Мария Владимировна почувствовала, как губернатор выдохнул с облегчением, когда она отпросилась к себе — право слово, он совсем не знал, как её развлечь. Обычно он вёл деловые беседы или сидел за столом с приятелями; в обращении с ними он был мастак, а разговоры с барышнями оставлял жене. Она умела найти подход к людям. К тому же губернатор чувствовал перед Марией Владимировной себя неловко: утром жена его упрекнула, что его язык без костей больно задел бедною вдову и из-за него ей вчера сделалось дурно. Но заговорить об этом снова тоже было как-то неудобно, он не привык извиняться. В общем, он был рад, что Мария Владимировна ушла к себе.❰ ... ❱
По дороге Третьякова забрала несколько пьес из библиотеки, которые присмотрела днём, и заперлась в любезно выделенной для неё комнате. Опять приходила розовощёкая служанка с подносом, но без лишних препирательств оставила ужин и ушла. Больше её никто не тревожил. Не раздеваясь, Мария Владимировна легла на постель с книгами и, чтобы скоротать время, поглощала страницу за страницей, стараясь на поддаваться на напрасные, по словам губернатора, треволнения. Вместе с тем она всё время прислушивалась к звукам с улицы, и когда к дому подъезжал экипаж, она подбегала к окну посмотреть, кто приехал. Она знала: если бы Лаура Альбертовна могла следить за ней эти несколько часов, она презрительно рассмеялась ей в лицо: «Какие глупости! Подбегать к окну с замирающим сердцем, словно двенадцатилетняя девчонка!» — но всё же Мария Владимировна ничего не могла с собой поделать. Она волновалась и ждала. Потом всё-таки села ужинать: кушанье остыло, но всё равно было вкусно. После позвонила в колокольчик, чтобы унесли посуду. — Скажите, Лаура Альбертовна не вернулась? — с надеждой вопросила Третьякова, вдруг она случайно пропустила её экипаж. — Пока нет, барыня. Получив неутешительный ответ, Мария Владимировна опять села за книги и погрузилась в чтение. Вскоре минула полночь, домочадцы и слуги улеглись спать, стало совсем уж тихо. Третьякова стала вспоминать события сегодняшнего дня и как выводили её из себя эксцентричные приказы губернаторши. «Что за опекунство, будто для неразумного дитя? И ограничения в передвижениях? Завтра же с утра уеду домой!» — поначалу негодовала помещица, но потом заметила, что вовсе не злится и при встрече даже не станет выпытывать мотивов её поступков. Ей просто хотелось, чтобы госпожа Лукина возвратилась в поместье как можно скорее. «Наверное, ждать дольше уже бессмысленно — первый час ночи на дворе, кто же в такое время ездит? Судя по всему, Лаура Альбертовна, — (Не получив разрешенья, Третьякова продолжала звать губернаторшу даже в мыслях только по имени-отчеству), — осталась заночевать в гостях или в какой-нибудь гостинице и прибудет только утром». Думать и уж тем более представлять, как что-то случилось с экипажем посреди поля в такой мороз или что могла напасть какая-нибудь шайка грабителей, Мария Владимировна себе не позволила и сразу себя одёргивала, когда в голову лезли такие мысли. Третьякова ждала. Часы томно отбили два удара, но хозяйка поместья так и не вернулась домой.❰ ... ❱
В пятнадцать минут третьего Мария Владимировна услышала лошадиное ржание, собачий лай и тут же, сбросив дрёму, подбежала к окну. В темноте она точно не смогла распознать, кто именно прибыл, но вышедшая из экипажа фигура показалась ей знакомой. Да бросьте! Кто ещё мог приехать в поместье, как не его хозяйка! Ну что ж, дождалась, можно и укладываться? Но Марии Владимировне хотелось убедиться наверняка, иначе, точно знала, не сможет уснуть. Потому на цыпочках, в одних в носках без сапог сбежала вниз по лестнице, чудом в темноте не убившись. Слуги не поднялись, потому Лаура Альбертовна расправлялась с верхней одеждой сама — тогда-то к ней и подлетела Третьякова. — Ну и где шарахаешься? Долго ждать? — накинулась на свою гостью губернаторша, ненарочно приняв её за служанку. Мария Владимировна не знала, как и слово вымолвить, но, будто подчиняясь какому-то инстинкту, помогла снять шубу — и прижала вещь к себе, не представляя, куда её теперь деть. Тем временем губернаторша зажгла свечу. — О, Господи, что вы здесь делаете? Я приняла вас... Впрочем, вы сами поняли, за кого. Давайте сюда шубу. — Лаура Альбертовна прямо-таки вырвала свою одежду из рук женщины. Она была не в духе. Это даже мягко сказано. — Почему не спите? — Я просто хотела... — начала Мария Владимировна и замолкла. Она просто хотела — что?.. — Ну? Договаривайте? Ей-богу, как собачонка. Идите спать, не мучьте себя. Марии Владимировне стало очень обидно. Она закусила губу и опустила взгляд в пол. — Простите, вырвалось... — сказала губернаторша, но тон её нисколько не выдавал раскаянья. Похоже, она произнесла именно то, что хотела. «Зачем она так зла со мной? В чём моя вина?» — У вас что-то случилось, Мария Владимировна? Вам нездоровится? Почему я застаю вас в столь поздний час в своей передней? — попыталась исправиться Лукина. — Вас не было весь день... И вы даже не оставили записки. Я волновалась. — Напрасно. Домочадцы должны были объяснить, что иногда мне приходится задерживаться по делам и тогда я возвращаюсь поздно. Даже револьвер с собой вожу, и возница — человек обученный, надёжный. Ваши волнения излишни. — Они объяснили, но... — Мария Владимировна не смогла вымолвить: сама не знала, что же ей добавить после этого злополучного «но». Она посмотрела в лицо губернаторши: все её черты как-то резко ожесточились, челюсти были плотно сжаты, волчий взгляд глядел прямо в душу. — У вас здесь... — Третьякова, дрожа, поднесла руку к скуле губернаторши: там была какая-то чёрная точка, в свете свечи похожая на капельку грязи. — Что? — Это — кровь?.. Высохшая? Позвольте я уберу... Лукина в раздражении оттолкнула протянутую к ней нежную кисть и сама поскребла ногтем по скуле в попытке оттереть. — Лаура Альбертовна, откуда у вас кровь на щеке?.. — с замиранием сердца спросила Мария Владимировна. В эту минуту она действительно её побаивалась. — Стояла рядом, где резали кур. Возвращайтесь в постель, а то простудитесь — пол холодный, а вы в одних носках, — произнесла Лукина и ушла, не оглянувшись и забрав единственный источник света с собой. Марию Владимировну всю трясло от страха, пока она возвращалась по темноте, на ощупь и по стеночке, в свою комнату.Комментарии
В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон: Невозможность — словно вино — Подхлёстывает кровь С каждым глотком. Возможность Пресна. Но к ней добавь Случайности хоть каплю — И проникнет в смесь Очарованья ингредиент Так же верно — как смерть.
