Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      С самого утра Лаура Альбертовна сидела за корреспонденцией. Ещё до завтрака она заперлась в кабинете и написала больше дюжины писем, многие из которых так и не попадут в руки адресатам — послания валялись скомканными комочками на столе. Но некоторые губернаторша всё же передала служанке, чтобы отправили «в кратчайшие сроки» и «тут же стребовали ответы». О чём именно были эти письма — неизвестно, но вряд ли несли добрые вести. Лукина всё время была нахмурена; за завтраком не поддерживала разговора и снова вынудила Александра Семёновича развлекать их гостью, что у него, к слову, из рук вон плохо получалось — постоянно уводил тему в практические материи управления губернией, в которых он один только и смыслил. Мария Владимировна вежливо улыбалась и поддакивала, хотя затаённо ждала момента, когда можно будет из-за стола удалиться. Едва трапеза подошла к концу, каждый отправился по своим делам: губернатор уехал в деревню К... и обещался вернуться к вечеру, супруга его возвратилась в кабинет к своей корреспонденции, а Мария Владимировна решила закончить начатое, то бишь отыскать в беспорядочном скоплении книг ту самую пьесу. За завтраком, при губернаторе она не осмелилась заговорить с Лаурой Альбертовной об их ночном свидании в передней, хотя тревожные подозрения не давали ей покоя. Она пыталась придумать любое объяснение, почему та возвратилась глубокой ночью домой, не в духе и с капелькой крови на щеке, но эти оправдания были малоубедительными. Мария Владимировна знала, что следовало выяснить всё напрямую, но в то же время нахально совать нос в чужие дела считала моветоном. В конечном счёте она решила, что не стоит вмешиваться и подымать эту тему. Будет много лучше, если сегодня же она отыщет книгу (если отыщет?) и вернётся домой в Игнашкино для тщательного её обдумывания и проработки деталей постановки пьесы. Этим она себя успокоила и без терзаний погрузилась в поэтический мир переплетений сюжетов, выдуманных судеб и возвышенных чувств.              Возвратимся в кабинет к Лауре Альбертовне. Она по-прежнему занималась письмами: вскрывала одно за другим, вдумчиво вчитывалась, писала какие-то заметки на полях и раскладывала в три стопки. Эти письма были будто писаны ребёнком, что только учится выводить буквы, но выходят каракули — их писали крепостные, что просились зачислить их самих или их детей в школу. Конца и края не было этим посланиям, но губернаторша вчитывалась в каждое, хотя никому не давала положительного ответа. При нынешнем финансировании нельзя было принять больше учениц, иначе к концу лета им придётся питаться одной водой. А о выпуске наиболее успешных воспитанниц пока и не речи не идёт — слишком неотёсанные. Спектакль мог бы помочь привлечь средства, но на его успех Лаура Альбертовна не рассчитывала. Даже если у Третьяковой действительно получится организовать постановку, то понравиться притязательной и (главное!) достаточно скупой на благотворительность публике их губернии надеяться было опрометчиво. В каком-то смысле положение было не особо обнадёживающим.              — Госпожа, Татьяна Алексеевна пожаловала, — заглянула в кабинет служанка. — Просить?              — Уж конечно, проси, — ответила губернаторша, но про себя усмехнулась: «Быстро же спохватилась» — рано утром Лукина написала подруге письмо, время только движется к обеду, но та уже тут как тут.              Помещица Полякова была известной на всю губернию оригиналкой: она никогда не стесняла себя в развлечениях, имела весьма смелые политические убеждения, принимала множество гостей и в разговорах позволяла себе всякие вольности, что ужасти! С молодости она принадлежала к высшему свету, вела длительные переписки с видными деятелями, в Москве и Петербурге имела много знакомых, которые иногда приезжали к ней в имение «передохнуть от городской сутолоки», как сами выражались, и тем самым подпитывали её реноме влиятельной барыни. В округе её считали несколько странной, едва ли доброй, но чрезвычайно умной. Говорили, что она вычитывает эссе одного скандального литератора перед публикациями и часто вносит правки, хотя прямого подтверждения симу факту Татьяна Алексеевна не предоставляла, всё время уклоняясь от ответа. Ещё известна Полякова была тем, что каждый год под конец лета устраивает бал-маскарад на французский манер, куда обязательно съезжаются сливки их и соседних губерний. А столь знаменательное событие для провинции остаётся в памяти надолго и непременно обрастает слухами и совершеннейшими небылицами, упомянуть о которых в приличном обществе даже стыдно. Однако россказням о своей претенциозной вольнодумности Татьяна Алексеевна доверяла мало, они её веселили и по существу никогда не приносили настоящих неудобств.              — Не думала, что явишься незамедлительно, а снова поленишься и найдёшь тысячу отговорок, чтобы не приехать, — вместо приветствия сказала губернаторша, когда Полякова зашла в её кабинет.              — Ты же знаешь, что я терпеть не могу выезжать в мороз. И почему я до сих пор не исполнила обещание и не перезимовала где-нибудь в Италии, где холода не столь суровы?              — Потому что ты русская душа и жить не можешь без родных просторов.              — Не смеши! — отмахнулась от шпильки Полякова. Открытой патриоткой себя она не считала, и узнать в ней немку иногда даже было проще, нежели русскую барыню.              По старой институтской привычке Татьяна Алексеевна чмокнула свою подругу в щёку и села в приставленное напротив кресло.              — Давай сразу к делу, не люблю тянуть, — сказала она, сама себе наливая кофий, не обременяя губернаторшу пустыми условностями. — Все слухи правдивы?              — Ох, Тань, утверждать не берусь. Я ничего своими глазами не видела, а челядь молчит.              — Ещё бы, куда им деваться? Я тебя про другое спрашивала: по твоим разумениям как? Совсем люди брешут или нет?              — Ну, как тебе ответить? — задумчиво проговорила Лукина. — Дыма без огня не бывает.              — Ясно.              — Это серьёзные предположения, за такое ей ведь головы не сносить. Но доказательств нет, да даже расследовать никто не возьмётся.              — А муженёк твой человека дельного найти для расследования разве не сможет? — Татьяна Алексеевна в разговоре с подругой всегда отзывалась о Александре Семёновиче в пренебрежительном тоне, хотя упрекнуть его ни в чём не могла и даже согласилась бы, что губернатор в общем и целом не так уж и плох.              — Не вздумай его вмешивать. Не знаешь неужто? Такого шума подымет, а если всё ложь — позора не оберёмся.              — Всё-таки может быть ложь? — зацепилась Полякова.              — Нет.              Лаура Альбертовна поднялась из-за стола и прошлась по кабинету. Вчерашняя поездка в соседнюю губернию её гложила, и чтобы принять обдуманное и выверенное решение ей требовался дельный совет или хотя бы порассуждать вслух.              — На уровне ощущений, Тань, на уровне ощущений можно догадаться, что все толки про неё — не толки вовсе. Знаю, всё это расплывчатые обтекаемые формы, возможно, предубеждения... Впрочем... Я не на том языке с тобою разговариваю...              — Сколько она согласилась продать? — перебила губернаторшу Полякова. Действительно, на ощущениях и предположениях, по мнению Татьяны Алексеевны, кашу не сваришь, много лучше опираться на числа и факты. И в практических делах она сразу к ним переходила, отбрасывая всё прочее, словно мусор.              — А толк в этом есть?              — Есть. Ты не видишь? — удивилась помещица. — Так сколько?              — Троих.              Татьяна Алексеевна поджала губы: много это или мало, она не смогла бы рассудить. Подруги переглянулись многозначительными взглядами.              — Держи в курсе. И сразу черкани записку, когда приедут. Лучше вместе с ними потолкуем, хм? Вот и ладно. Давай теперь о хорошем, а то так можно и в меланхолию впасть. Не люблю, когда ничего не решено и повлиять нельзя. Ты знаешь, терпеливость не мой конёк. Лучше поговорим о другом, — произнесла Полякова, расслабилась и вальяжно сложила ногу на ногу, словно ожидая от губернаторши каких-то ещё известий. Но так и не дождавшись, пока та поймёт намёк, заговорила сама: — Лар, почему ты не знакомишь меня со своей новой приятельницей?              — Откуда?.. А, понятно, Есения. Видишь ли, у меня складывается ощущение, что рядом со мною, прямо под боком — шпион, который всякий шорох, всякий пустяк тебе докладывает. Некрасиво, Татьяна Алексеевна, ой как некрасиво!              — Конечно, шпион! А стала ли я бы в твоё дело вкладывать, между прочим, средства не маленькие, и не знать при том, что внутри твоей школы происходит? Ты знаешь, я люблю всякие события.              — Сплетни.              — И сплетни тоже. Что в них плохого? Для развлечения вполне годятся. Так что же, Лаура? Почему ты её прячешь?              — Что за громкие заявления? Никого я не прячу. С Третьяковой ты знакома, она наверняка была на каком-то из твоих известных приёмов.              — Кого там не бывает — всех не упомнишь.              — А потом удивляешься, почему у тебя чёрт разберёт какая репутация. Даже не знаешь, кого в дом приглашаешь!              — Ай! — нахмурилась Татьяна Алексеевна и пронзила подругу проницательным взглядом, изумившись, чем так задело её обыкновенное любопытство. С расстановкой произнесла: — Во-первых, на репутацию свою я отнюдь не жалуюсь. Во-вторых, неужели Третьякова способна её мне подпортить?              — Что ты! — отмахнулась Лаура Альбертовна. — Она кроткая, будто агнец.              Полякова коварно, приподняв одну бровь, заметила:              — Что тебя так сильно злит? Кроткий агнец тебе не по вкусу?              — Александр Семёнович мне её навязал; решил вдруг проявить дружеское расположение к вдове его старого приятеля, сказал приобщить к делам школы. Я просила её поставить нам пьесу.              — И что же? Здравая идея с пьесой, тем более что я сама тебе её подкинула. Не понимаю твоего недовольства. Третьякова эта стара и дурна собой? Ханжа? Сознавайся, не томи, Лукина.              — Пристанешь, как пиявка, и не отлипнешь, — обвинила подругу губернаторша, но та нисколько не обиделась, выжидательно на неё уставившись. — Чтобы девочкам помочь одной жалости да любви к ним мало, нужно силу иметь, характер. А у неё здесь, — она стукнула пальцами по грудной клетке, — один хлеб в молоке вымоченный. Она душою слаба для этого.              Полякова не сводила с подруги вострого взгляда. Пожала плечами, просто предложив:              — Так прогони её.              — Не девка же она, чтобы со двора её гнать.              — Поразила сейчас. Раньше тебя это не останавливало...              Губернаторша состроила недовольный взгляд, примерно означавший: «О чём ты толкуешь?»              — Мне её жаль. Потеряла всех родных, живёт одна в своей деревне, будто отшельница. А занятия в школе в самом деле могут её взбодрить.              — Из жалости с ней возишься, значится, ну, ладно. Похоже на тебя, — заметила Полякова неодобрительно. — Насчёт музыкантши, вспомнила кстати, я уже договорилась. Почти что парижанка и поёт как канарейка — в общем, одни достоинства.              — Хочу канарейку за копейку, и чтобы пела и не ела... — прошептала Лукина строку из старой песни.              — Не передёргивай, не понравится — откажешь в месте. Вместо благодарностей за мои хлопоты, Лаура Альбертовна, встречаю беспричинные претензии. Нехорошо.              Губернаторша фыркнула: кажется, потребность в признании у Татьяны Алексеевны безгранична и неутолима. Она в шутку сделала перед подругой книксен. Та закатила глаза.              — Сколько времени? Обед почти. Хм, вот и славно, успеваю. — Засобиралась гостья.              — Не останешься разве?              — Изволь, в следующий раз пробуду дольше. А вообще — жду тебя на неделе у себя. Захвати с собой свою новою знакомую, очень мне хочется с нею встретиться. И отправь записку, как прибудут. Всё, прощаюсь. — Ушла так же быстро и неожиданно, как появилась. Губернаторша усмехнулась этой привычке своей подруги: сколько лет прошло, а эта несносная её манера всё неизменна. Всегда была исключительно себе на уме, и свободна от предрассудков, будто гуляющий ветер.              Лаура Альбертовна позвонила в колокольчик, чтобы подали кофею. Вместе со свежим горячим напитком на серебряном подносе служанка принесла сегодняшнюю корреспонденцию, и губернаторша снова принялась за чтение и обдумывание писем.       

❰ ... ❱

      Марии Владимировне не было нужды объяснять или хотя бы напоминать, что подслушивать — скверное занятие. Для Палашки, её никудышной горничной, ещё, возможно, нашлось бы оправдание, хотя, надо сказать, Палашка никогда сим неуважительным делом не занималась, но для Марии Владимировны, барыни её возраста и положения, подслушивать чужой разговор действительно было недостойно. Впрочем, наверное, к лучшему, что она всё узнала теперича и в открытом, без стеснения диалоге двух подруг. В лицо бы ей вряд ли подобное высказали.              Произошло всё это, не сказать, что полностью случайно, но определённо по воле случая. Третьякова хотела поговорить с губернаторшей по какому-то вопросу (она уже и не вспомнит, какому именно), но не знала, что в гости заехала помещица Полякова. Стыдно сознаться: вместо того, чтобы зайти позже, она осталась под дверью и услышала всё целиком. Поначалу мало что понимая, Мария Владимировна продолжала вслушиваться в темы их беседы, как будто какая-то разбойничья дерзость и непреодолимое любопытство не давали ей оторваться от достойного осуждения занятия.              Сразу после, боясь оказаться замеченной, она вернулась в библиотеку. Потерянная, сердитая и непреклонная, она наспех стала растаскивать отобранные ею книги обратно на полки, создавая ещё худший беспорядок, что был до неё. Но, по правде сказать, на это ей было решительно всё равно. Она вознамерилась тотчас же покинуть губернаторское поместье и никогда более сюда не возвращаться.              За этим порывом и застала её Лукина.              — Что-то случилось? — подала голос хозяйка дома, с растерянностью глядя, как Третьякова хватает книги со стола и маниакально распихивает их, куда придётся.              Мария Владимировна вздрогнула и тут же вспыхнула гневом, будто искра. Отчётливо и непреклонно проговорила:              — Я собираюсь поехать домой.              — К чему такая спешка?              — Вы не можете мне воспретить, я уезжаю сию же минуту. Прикажите подать экипаж, Лаура Альбертовна. Хотя нет, не стоит. Лучше я найду любой другой, в городе.              Губернаторша на неё уставилась: она в действительности не понимала, чем обусловлена столь разительная перемена настроения. Сегодня утром, за завтраком, Мария Владимировна мило беседовала с её мужем, а ей боялась и слова вымолвить. Вот а теперь непреклонна в необходимости тут же уезжать домой. И что произошло в её туманной голове за эти несколько часов? Какая муха её укусила? Неразрешимая загадка.              — Мария Владимировна, право слово, вы ведёте себя странно. Мне боязно отпускать вас одну в таком состоянии. Вы не в себе.              Третьякова посмотрела неё ошеломленно: «Она что, только что назвала меня сумасшедшей?»              — Вы без конца оскорбляете меня и даже не имеете совести после искренне извиниться.              — Чем я вас оскорбила? — непонимающе вопросила губернаторша. Она в самом деле не разумела, о чём толкует её гостья, чем она недовольна и в чём её обвиняет. — Вчера в передней я сказала вам что-то грубое? Вы об этом? Мария Владимировна, вчера я провела почти весь день в дороге, которая меня вымотала ужасно. К тому же дело, которое я пыталась выполнить, скверно кончилось. Простите, наверное, вы попали под горячую руку, я не помню всего нашего разговора, но у меня не было намерения вас задеть.              — Ой ли! — презрительно отозвалась Третьякова и попыталась пройти мимо губернаторши, чтобы наконец покинуть ненавистный дом. Но та схватила её за предплечье, не позволяя выскочить за дверь. — Пустите!              — Мария Владимировна, вам письмо от сына. Я обнаружила его в своей сегодняшней корреспонденции и спустилась, чтобы отдать его.              — Почему письмо направили сюда?              — Вероятно, узнали, что вы гостите здесь и направили. Разве так не лучше? — высказала свои предположения Лукина. Она не находила в этом факте ничего подозрительного, лишь считала удобным.              — Почему Олежка написал так рано? Последнее было всего три дня назад... Вдруг что-то случилось... — Она в испуге сорвала сургуч и погрузилась в напряжённое чтение, кусая нижнюю губу. Почерк сына был сильно наклонённым вправо, буквы слеплены в кашу — прямо как и у отца, но она привыкла разбирать. Лаура Альбертовна стояла рядом, в шаге от неё, и всматривалась в лицо своей гостьи, испуганной матери, читающей послание от сына, которое пришло много раньше срока.              Просверлив взглядом последнюю строку, Третьякова выдохнула и облокотилась на стену.              — Не молчите.              — Олежка выиграл гонки на санях, — смущённо проговорила она, пряча улыбку. — В гимназии устраивали соревнования. Он приехал первым и решил об этом сообщить.              — И тем самым чуть не обрёк мать на болезнь сердца!              Мария Владимировна засмеялась, прикрыла глаза и по привычке поцеловала край письма. После бережно убрала листок в карман — сегодня прочитает его послание ещё раз перед сном.              — Лаура Альбертовна, я лучше поеду домой. Мне, право, неловко вас утруждать... — произнесла она уже спокойно. Гнев схлынул так же неожиданно, как и поразил, — и теперь Мария Владимировна могла изъясняться и рассуждать вполне приземлённо.              — Чем вы меня утруждаете?              — Да как же... Мне думается, всем? — Третьякова грустно улыбнулась. — Я слышала ваш разговор с Татьяной Алексеевной. Непростительное поведение, да, признаю, но я рада, что узнала правду без прикрас. Я не хочу вам навязываться. Подозревала, а сейчас услышала подтверждение своих подозрений, что вам отнюдь не приятна. И из жалости поддерживать знакомство не стоит, хотя, наверное, это заслуживает похвалы. Но всё-таки... не стоит. Вы мне ничего не должны... Так уж сложилось, я смирилась, сжилась... Я напишу Александру Семёновичу и всё объясню, чтобы вам не пришлось. За ваше участие я признательна, но мне совестно дальше пользоваться вашим радушием.              — И давно в вас развита привычка подслушивать за дверью? — подивилась такому откровенному признанию губернаторша. — И потом безо всякого зазрения совести об этом сообщать, будто о пустяке?              — Я не горжусь этим поступком, Лаура Альбертовна. Но скрывать его было бы бессмысленно, так как то, что я узнала из вашего с Татьяной Алексеевной разговора, открыло мне глаза. Повторяю, что не желаю навязывать вам своё общество и освобождаю от всех обязательств по отношению ко мне.              Лукина обратила задумчивый взгляд на беспорядок, творившийся в библиотеке.              — Вот в чём причина, теперь ясно, — пробормотала она, а затем обернулась и задала вопрос прямо: — Так вы хотите сейчас же уехать?              — Мне неловко вас обременять, Лаура Альбертовна. Вы выполняли обещание, но вы мне ничем не обязаны. Возиться со мною из жалости... Нет, не нужно. Оставьте это моим слугам, — попыталась поднять настрой собеседнице Третьякова и расстаться мирно. Ей было неловко, что она вспылила и выплеснула своё негодование на чужого ей человека. — Завтра пошлю Палашку убраться здесь на полках. Простите, устроила вам тут настоящий хаос. Хотя Палашка не обучена грамоте и не сумеет расставить правильно... Тогда приберу сейчас сама...              Она подошла к софе, взяла несколько книг, посмотрела на корешки и направилась к полке, где они должны были бы по-хорошему находиться.              — Оставьте, слуги приберутся. Мария Владимировна, вы не ответили на мой вопрос.              — Я не понимаю... Какой?.. — растерялась Третьякова. «В самом деле, лопочу невесть что, когда как совсем потеряла нить разговора», — испугалась она.              — Вы хотите сейчас же ехать? — повторила Лукина, сделав акцент на «вы».              — Но я ведь объяснила резоны...              — Да, вы сказали, что вам совестно, что приносите мне неудобства. Хотя как вы можете об этом судить, когда никогда меня напрямую не спрашивали? Ну да ладно; это второстепенное. Забудьте о том, что вы кому-то можете быть здесь неудобны, отбросьте это предположение и скажите откровенно: вы́ желаете уехать?              Мария Владимировна дёрнула подбородком: она не поняла, что от неё хотели услышать. Разве она может заявить, что в губернаторском поместье её не одолевает апатия, что ей приятно проводить время в библиотеке за поисками пьесы, её смешат неуклюжие хлопоты губернатора, а отпечатки постигшего её горя не встречаются в каждом дюйме этого дома и не напоминают обо всём пережитом? Разве она может сказать, что здесь чувствует себя легче? И думается, и дышится ей тут легче — будто её вытянули наконец из тягучей трясины, в которой медленно погибала и из которой в одиночку было не выкарабкаться. Разве она может сознаться в этом?              Третьякова опустила взгляд и проговорила, как если бы заучила с вечера:              — Я вам неприятна, и обременять вас мне совестно. Будет лучше, если уеду домой.              Нельзя сказать, что губернаторша ожидала какого-то иного ответа. Выцепить откровенность от гостьи, чьи речи и поступки зачастую столь туго связаны путами условностей и приличия, она знала, что невозможно. Наверное, именно оттого Лукина слишком часто испытывала к Марии Владимировне раздражение — там, где можно сказать открыто и просто, та вводила лишние переменные, вроде флёра демонстративной деликатности. «К чему всё это?» — негодовала губернаторша и впоследствии подумала, что будет интересно познакомить Третьякову со своей давней подругой. Та точно за словом в карман не полезет и от других того же требует неукоснительно.              — Федот вас отвезёт, я прикажу.              — Хорошо, буду вам признательна, — тихо сказала Мария Владимировна.              — А что с пьесой? Как понимаю, поиски закончились безрезультатно, и значит ли это, что вы отказываетесь от данного предприятия?              Третьякова принялась уже подбирать слова, чтобы вежливо, но доходчиво объяснить, почему ей следует оставить это занятие — причина была отнюдь не одна, но её прервал шум с улицы. И дикие крики, и мольбы, и брань, и собачьи визги донеслись до библиотеки так страшно и неожиданно, что обе женщины застыли, где стояли. Первой опомнилась губернаторша и быстро выскочила в коридор разобраться, что приключилось. Не отставая, прытко, за нею последовала Третьякова.              Не успели они пройти десяти шагов, как к ним навстречу выскочила девушка, словно бешеный зверь, и, при мимолётном взгляде распознав Лауру Альбертовну, бросилась к её ногам, схватила за щиколотки крепко-крепко, стала целовать в колени и через рыдания и всхлипы умолять о спасении. Сказать, что женщин повергло в шок резкое появление крепостной в подранном платье, с красным от мороза лицом и распахнутыми от ужаса, как два медяка, глазами — значит, не сказать ничего. Губернаторша опёрлась за стену, чтобы не свалиться с ног — так сильно её схватила и удерживала девичья хватка — ей-богу, будто кандалы или клешни! — и не дала ей даже опомниться.              — Э-э-э! Госпожа! Обождите! Сейчас её уберём! — прогремел Федот у выхода, вцепившись одной борзой в холку, чтобы та не бежала вглубь дом. Собака скулила и изворачивалась ужом, стараясь откусить мучителю пальцы. — Вот же тварь какая! — он пнул бедную псину в живот с такой силой, что та отлетела к стене и сжалась. Мария Владимировна вскрикнула от увиденной жестокости.              — Пожалуйста! Пожалуйста, спасите... Не гоните, прошу, не гоните! Пожалуйста! — в ноги губернаторше причитала девчонка.              — Поди сюда! Доберусь — мало не покажется! — собирался было схватить за шиворот беглянку Федот, но Третьякова преградила ему путь. Пребывая в таком гневе, что уже мало разбирая, что творит, Федот замахнулся на Марию Владимировну и ударил ей по подбородку. Женщина упала, по пути шаркнув лбом по стене — и тут же разодрав его до крови.              — Ты что творишь! — гневно вопросила губернаторша, что мужик замер, будто громом поражённый, и тут же чуть ли не посинел. — Поди прочь! — она оттолкнула девчонку от своих ног и в ужасе наклонилась к своей гостье: — Боже мой! Маша!              Та посмотрела на губернаторшу осовело: кажется, она даже не успела понять, что с нею произошло. Вот вроде бы была здесь, а уже лежит на полу. Мгновение! и даже нисколько не больно...              — Покажи лоб... Ну, расшибла не сильно... — Лукина вертела её лицо из стороны в сторону, будто кукольное. — Скажи что-нибудь? Тебе дурно?..              — Нет, вроде бы...              — Слава богу! Бестолочь, куда полезла... — разозлилась на Марию Владимировну Лукина, а потом, обернувшись к крепостным, яростно прошипела: — Двадцать ударов! Обоим!              Федот беспрестанно кланялся, крестился и что-то бормотал себе под нос; девчонка отползла к углу и там плакала.              — Не надо. Не наказывайте, — неуверенно проговорила Третьякова, будто не до конца понимая суть разговора.              — Ну-ну...              — Нет, я настаиваю. Помогите подняться... — Одной рукой она схватила предплечье губернаторши, а другую протянула Федоту.              — Куда суёшься?! — рявкнула за мужика Лукина, но Мария Владимировна её успокоила:              — Ничего, это произошло случайно.              — Случайно, барыня, случайно... — вторил ей Федот.              — И не намеренно.              — Без намерения, барыня, случайно... А так я! Я бы никогда руку не поднял... Без намерения вышло, случайно...       

❰ ... ❱

      В каждом доме, где когда-то росли дети, обязательно найдётся раствор для обработки ранок и специальные бинты. Потому их подали незамедлительно, и Лаура Альбертовна, никого не подпустив, опытной рукой сначала промыла своей гостье разодранный лоб, а потом обработала место против воспаления. Неожиданно образовавшая пациентка сидела притихшей. Такого вопиющего кошмара с ней никогда не случалось: надо же! чтобы крепостной побил барыню! Мария Владимировна пыталась смириться с сим фактом в своей биографии и вместе с этим, пристально рассматривая, как под микроскопом, напряжённые черты лица единственной весомой свидетельницы произошедшего с ней безобразия. Она с нею только третий день, а губернаторша уже видела её сонной, в слезах и избитой челядью. Каков позор!              — Почему вы улыбаетесь, Мария Владимировна?              — Всё это — какой-то абсурд.              — С тем, что это очень похоже на настоящий абсурд, я согласна, но веселья вашего понять не могу. История могла закончиться плачевно. И зря вы воспретили мне применить наказание. Всё-таки Федота отправлю заготавливать лес за проступок, а девчонку отошлю, откуда прибыла.              — Не вздумайте. Пожалуйста, со мною всё в порядке. Вы видите, я улыбаюсь? И лоб почти не больно...              — А на подбородке уже виднеется синяк.              — В самом деле? Придётся вам одолжить мне вуаль, чтобы предотвратить вопросы. В городе увидят — пойдут пересуды.              — И зачем подлезла?.. Слава богу, хоть насмерть не зашиб.              — Перестаньте, Лаура Альбертовна. Всё обошлось, а сделанного не воротишь, — Третьякова перехватила руку губернаторши, когда та собиралась встать и уйти. Удержала её перед собой — лицом к лицу, чтобы Лукина не смогла не увернуться от ответа, ни приврать. — Вы сказали, что отправите девчонку туда, откуда она прибыла. А откуда она? Кто она?              — Не лезьте в это дело, Мария Владимировна.              — Я пострадала и имею право знать, не находите?              — Нет, — просто, без раздумий или усилия произнесла губернаторша и поднялась с софы. — Приложите лёд к челюсти, пока она не опухла. — И подала тарелку и холщовый мешочек — с него капало.              — Холодно держать, — пожаловалась Третьякова прямо как малое дитя, и губернаторше ничего не осталось, как снова сесть рядом и приложить лёд к лицу своей гостьи самой. Она знала, что Третьякова намеренно хнычет, чтобы от себя не отпускать и побольше выспросить, но согласилась поддаться этой её манипуляции.              — Где вы были вчера весь день, Лаура Альбертовна? Я спросила всех ваших домочадцев. Как один, они ответили, что вы ездили по делам поместья и школы. Но это неправда. Я угадала? А теперь ещё этот случай с крепостной. Я её успела разглядеть: она же в обыкновенном платье и туфлях, а на улице страшный мороз. Удивительно, что не околела.              — Мария Владимировна, оставьте свои догадки. Вам не нужно вмешиваться...              — Но почему вы не хотите мне довериться? — с напором вопросила Третьякова, сжав ладонь губернаторши в своей, будто пытаясь этим доказать свою надёжность в секретах и в целом в дружбе. Но Лаура Альбертовна осталась непреклонной. — Ах, да, потому что у меня здесь, — она ткнула себе пальцем в грудную клетку, — хлеб в молоке вымоченный. Да? Так? Потому что я вам неприятна? И таскаюсь за вами, как собачонка? Пусть! Незаслуженная оценка, но пусть. А когда вы сегодня спросили меня: хочу ли я ехать домой или остаться, я вам соврала. Из вежливости, конечно, и чтобы не доставлять неудобств. Но на самом деле я хочу быть при вас и участвовать в ваших делах. Денно и нощно. Что вы на это скажете?              — Мария Владимировна, кажется, вы сильно ударились головой.              — Смеётесь, а мне обидно.              Третьякова оттолкнула приложенный к её подбородку мешочек со льдом, напрочь позабыв о тарелке. Губернаторша не ожидала её действий и ненароком вылила ушат холодной воды прямо в декольте своей гостьи.              Мария Владимировна ахнула.              — Как холодно! И платье к коже прилипло мерзко. Боже! Скажите, Лаура Альбертовна, вам доставляет удовольствие делать меня несчастной? — накинулась на губернаторшу Третьякова.              — Не выдумывайте чепухи. Повернитесь, я развяжу завязки, — пытаясь сохранить самообладание, произнесла Лукина. «Ну и бедовая же вы...» — про себя подумала женщина. — Вы сами виноваты: толкнули меня, вот и с тарелки пролилось. Не капризничайте, поворачивайтесь. Нужно снять платье, не будете же вы ходить в мокром.              — Сначала принесите другое, на замену. Не щеголять ведь мне перед вами совсем раздетой.              Губернаторша сделала медленные вздох и выдох. Эта перепалка ей порядком надоела — сейчас ждал суровый разговор с неожиданной беглянкой, оттягивать который не следовало. А она тут возится с балованной барыней и попусту теряет время.              — Вам принесут другую одежду, останетесь в ней, пока эта будет сохнуть. И прикажу, чтобы подали обед, если не против, в вашу комнату. Ещё держите, пожалуйста, лёд у подбородка, а то уже видно, как лицо начинает опухать, — проинструктировала Лукина и вышла вон, не обратив внимания на последнее Машино: «Постойте!..»              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Скажи идущим ко дну — что этот — ныне незыблемый —       Тоже терпел крушение — и подымаясь со дна —       Рос — укрепляясь действием — а не поиском мысленным —       Как уходила Слабость — как Сила была рождена.              Скажи им — что самое худшее минёт — через мгновение —       Пуля в бою не страшна — страшен летящий свист.       Если пуля войдёт — с нею войдёт Молчание —       Смертный миг аннулировал право тебя убить.