Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      — Барыня, ваш экипаж готов, — сообщила полная розовощёкая служанка, заглянув к Марии Владимировне в комнату.              — Какой экипаж? Я не просила закладывать...              — В Игнашкино, госпожа распорядилась. Вас уже ожидают. Изволите одеваться? — Она протянула ей шубу и шаль, помогла укутаться.              Третьякова была в растерянности: с одной стороны, она сама собиралась уехать немедля, но потом... разве она неверно донесла свою мысль, что предпочла бы остаться? «Что ж, ваша воля, Лаура Альбертовна», — смирилась Мария Владимировна, хотя чувствовала себя грустно и неловко, будто из поместья её силой выпроваживают, как обнаглевшего приживальщика и дармоеда.              Когда вышла на крыльцо, заметила Лукину. Губернаторша наклонилась перед борзой и гладила её за ухом, и по шее, и по спинке, а та ластилась к хозяйке и тёрлась, порывалась лизнуть лицо. «Несчастное существо, — горько подумала о зверье Мария Владимировна, — избивают, калечат, а всё равно доверяет безмерно». Третьякова отвернулась и села в тарантас, вскоре к ней присоединилась и губернаторша. Тронулись в путь.              Марию Владимировну раздирало негодование: что, вот так вот просто они расстанутся? И каждая отправится своею дорогой, так и оставшись друг другу совсем чужими? Неужели всё? Её охватило головокружительное чувство ирреальности окружающего: вот сейчас она уйдёт от неё, и мир будет жить, как жил. Просто, естественно, с недосказанностью. Марии Владимировне хотелось столько всего выспросить и сказать самой, но она благоразумно решила прикусить язык — и так лишнего сегодня наговорила.              Выехали из города быстро, потом по просёлочным дорогам, запорошённым снегом, лошади стали тянуть совсем с пробуксовками. Женщины молчали; пейзаж — белое небо, белое поле — был уныл и навевал безрадостные мысли.              Мария Владимировна тяжело вздохнула, чем привлекла к себе внимание губернаторши.              — Болит?              — Что?.. — непонимающе спросила Третьякова.              — Ваш лоб, подбородок? Сильно больно?              — Терпимо, — отмахнулась она, хотя на самом деле сказала полуправду: открывать рот, разговаривать и особенно жевать было мучительно, а ещё при падении, видимо, приземлилась на локоть, — ныл и он. — А как виновница происшествия? Успокоилась?              — У неё открылась горячка — ей дали микстуры и уложили в постель. Но ничего — организм у ней крепок, скоро придёт в норму.              — Что с ней приключилось? — вопросила Мария Владимировна, хотя не надеялась, что получит ответа.              — Она беглая.              — Беглая? И пришла к вам? Зачем? Разве вы не выдадите?              — Выдам, конечно.              Третьякова хмуро уставилась на свою собеседницу: она ничегошеньки не разумела в их разговоре. Что всё это значит? Почему крепостная бежит не в город, где можно укрыться, затеряться, или в леса, а к губернаторше — прямиком в лапы той, кто возвратит хозяевам обратно? Ведь это бессмысленно!              — Зачем вам с собой съестное? — кивнула на стоявшую на противоположном сиденье корзинку Мария Владимировна. Она подумала, что губернаторша проводит её до Игнашкино и возвратится опять в город, но, похоже, что нет. — Вы опять туда едете. Из-за этой девочки, правда? Лаура Альбертовна, разве это не опасно? Скоро стемнеет, начинается метель, легко потерять дорогу. Оставьте эту затею хотя бы до утра, боже мой! Ведь это так опрометчиво!              — Перестаньте причитать, Мария Владимировна.              — Не перестану. Должен же хоть кто-то вас образумить! Лаура Альбертовна, вы переночуете сегодня у меня, а завтра мы поедем вместе. И даже не пытайтесь спорить — я тоже могу быть упёртой. И стрелять умею, если понадобится.              — Не смешите, откуда в вас такое умение?              — Мой муж был охотником и меня обучил. Я хорошо обращаюсь с оружием, хотя не люблю.              Лукина посмотрела на свою спутницу как будто по-новому: вчера ещё блеяла как овечка, а сегодня диктует свои условия. Надо же!              — Получается, если ослушаюсь, меня застрелите? — ехидно поддела губернаторша. — Безжалостно?              — А вы попробуйте.              С ссадиной на лбу и фиолетовым пионом на подбородке Третьякова возымела какой-то воинственный вид, смотрела надменно и упорно. Ну вот никогда не угадаешь, что перед тобою покладистая барыня. Отнюдь! Сейчас она походила на настоящую разбойницу с большой дороги. Даже очаровательно. Лукина неожиданно поймала себя на мысли, что такую Марию Владимировну ей захотелось поцеловать. Но губернаторша испугалась столь дерзкой идеи, смутилась и отвернулась к окну. Пейзаж оставлял желать лучшего — непроглядная белая пелена. Однако её смущение не осталось незамеченным — Третьякова вовсе не девица без опыта, она достаточно отчётливо уловила, чтó заставило губернаторшу обратиться в разглядывания русских красот. Хотя посчитала, что это к лучшему. Им обеим сделалось неловко.              — Подъезжаем! — крикнул с кóзел Федот. — Ну и пурга! Бестия!              Его слова они с трудом расслышали: ветер слишком быстро их унёс.              — Лаура Альбертовна, мы договорились? Сегодня останетесь в моём доме — в таком снегопаде и заблудиться проще простого, а назавтра, если погода прояснится, отправимся вместе.              — Нет, Мария Владимировна, мы не договорились, — безапелляционно заявила губернаторша. — Вы не станете вмешиваться в эту скверную историю и не будете препятствовать мне делать то, что я обязана сделать. Возвращайтесь домой, читайте свои книжки, живите своею тихой жизнью, как и раньше. Просто не мешайтесь!              — Не могу я, как раньше! — огрызнулась на неё Третьякова. — Что вам дадут эти несколько часов промедления? Путь в обе стороны не проходим! Вы заблудитесь и себя погубите, и Федота заодно. Лаура Альбертовна, почему вы не можете хотя бы единожды мне довериться?              — С какой стати — вам? Сами заявили и, скажу без утайки, не ошиблись: вы мне неприятны. И прерогатива совместного с вами пребывания в доме и — тем паче! — путешествия в соседнюю губернию меня не прельщает.              — Настолько я вам неприятна?              — Всё верно!              — Ничего, потéрпите.              Федот остановил тарантас прямо перед крыльцом поместья Третьяковой. Мария Владимировна выскочила первой и тут же принялась командовать мужиком, чтобы тот слез с кóзел и снимал с лошадей упряжь.              — Куда вы собирались сегодня ехать, Федот? В какой город? — резко спросила Мария Владимировна — если уж губернаторша молчит, то слуга точно проболтается; и была права.              — В село, барыня, в село Ерёминское.              — Ясно. Отправитесь завтра, если метель утихомирится. А пока уводи лошадей туда, — она показала на амбар, позади которой располагалась конюшня. — Только запри хорошенько, дважды проверь замок. И иди в дом, место тебе выделят.              — Спасибо, барыня... — проголосил Федот, но, право слово, он ничего не понял и сконфуженно озирался по сторонам. Одна говорит: едем, другая: не едем. А ему как быть?              Тем временем Третьякова снова заглянула в тарантас:              — Лаура Альбертовна, вы долго будете здесь находиться? На таком холоде можно ненароком себе что-нибудь отморозить. Идёмте в дом.              — Прикажите Федоту запрячь лошадей обратно. И больше не смейте им командовать.              — И не подумаю. Перестаньте, наконец, упрямиться. Что за ребячливая манера — сделать всё по-своему, даже если сами знаете, что ошибаетесь?              — Вы меня расслышали, — спокойно произнесла Лукина и отвернулась.              — Ах, так! Прекрасно. Знаете, я могу приказать вас вытащить из экипажа силой, и эта прихоть, не сомневайтесь, будет исполнена.              — Хотела бы я на это посмотреть! — зло рассмеялась губернаторша, но вмиг умолкла, когда бросила короткий взгляд на свою собеседницу. С чем чёрт не шутит, но эта барыня в самом деле может такое учудить.              Третьякова вздёрнула подбородок и услужливо подала руку на лакейский манер. Губернаторша была вынуждена уступить и принять не особенно гостеприимное приглашение остаться на ночь. Доводы рассудка её убеждали, что это верное решение, но тем не менее барская взбалмошность была уязвлена.              В доме над ними стала хлопотать Палашка — бедная девчушка аж запыхалась. Она ждала свою хозяйку ежечасно, но не думала, что та заявится в такую пургу. А когда на свету увидела разукрашенное ссадиной и синяком лицо Марии Владимировны громко ахнула.              — Барыня, что это с вами случилось? Страх-то какой! — не выдержала впечатлительная девочка.              Третьякова едко посмотрела на свою гостью и на голубом глазу заявила:              — У нас с Лаурой Альбертовной случилась размолвка, и она меня поколотила. — Палашка уставилась на губернаторшу в немом изумлении, напрочь позабыв, что за такие разглядывания можно и по рукам плетью получить, если не чего похуже. — Дурочка, чего ты пялишься? Не знаешь, что ли, что подобные вопросы задавать не позволительно? Ещё и веришь всему, что сказано. Прекращай свои вольности и веди себя смирно. Иди, приготовь гостье постель.              — Да, барыня.              Вполне довольная собой Мария Владимировна обернулась на губернаторшу, но та не разделяла её злорадного озорства.              — Очень остроумные у вас шутки.              — Лаура Альбертовна, смиритесь, что на предстоящие вечер, и ночь, и утро вы в моём распоряжении. Буду развлекать вас, как умею.              — Пожалуйста, избавьте меня от этого. В какой стороне выделенная мне комната? Благодарю. И скажите принести мне чай, раз кофий в этом доме всё равно не умеют готовить. В остальном попрошу не беспокоить.       

❰ ... ❱

      Бренча посудой, Мария Владимировна для себя твёрдо решила, что стоит держать себя более почтительно, услужливо и гибко, а в эталонном случае вообще помалкивать. Своим распущенным поведением она губернаторшу не на шутку рассердила. И спрашивается: зачем? Пора наконец ей примириться с мыслью, что сегодняшний вечер — последний, когда они проведут в компании друг друга. Третьякова знала: как бы ни изворачивалась, завтра губернаторшу не удержит. Она уедет в то самое Ерёминское, затем вернётся в город, наймёт учителя театрального мастерства, что поставит в её школе чудесный спектакль. Ещё обучит своих воспитанниц, выпустит, примет под крыло других. В свою очередь, Мария Владимировна тоже возвратится в привычную для себя колею — затворничества, одиночества и тоски. В лучшем случае они встретятся в день спектакля, но вряд ли вступят в беседу. Наверное, просто кивнут и разойдутся по разным сторонам залы. Лукина будет принимать похвалы от гостей, остроумно шутить и держать под локоток губернатора, как порядочная и вполне счастливая в браке супруга. Третьякова уедет с вечера рано и одна; может быть, уже в постели тихонько поплачет в подушку, не сознаваясь себе в причинах слёз. Утром займётся вышиванием — платок с жар-птицами всё-таки нужно кончить, славно выходит. Вечером выспросит впечатления за день у Палашки, переспит ночь без единого сна и с утром всё повторится. И снова, и снова. Дни будут однообразны и наверняка такими же, как десятки уже пережитых в опустевшем поместье. Мария Владимировна представила себе это явственно и пыталась с таким раскладом смириться. «Это нужно просто принять, будто глотаешь горькое лекарство, — и от принятия станет легче», — уверяла она себя. А после, почти сразу, упрекала: «Как глупо, очень глупо привязаться к первому, кто проявил хоть немного участия. А ведь даже это — вынужденно». Третьякова не тешила себя надеждами, она знала, что Лауре Альбертовне с нею скучно, она не умеет красноречиво разъясняться о будущности России, как губернаторские чиновники; в ней совсем нет оригинальности Татьяны Алексеевны, а нежелание показаться навязчивой, её непритязательность только вводит Лукину в раздражение. У них нет общих тем, кроме заботы о детях, но даже те уже исчерпали, а воспитательных методах они и вовсе не сходились и решили не затрагивать. С их различиями во взглядах, предпочтениях, манерах держать себя в обществе — да вообще во всём! они вряд ли смогут быть хотя бы приятельницами. Но почему тогда Марию Владимировну удручает это столь сильно? Отчего ей так горько и обидно? Отчего?       

❰ ... ❱

      — Долго будете мяться у порога? — окликнула её губернаторша. Срыв всех её планов, увы, не мог не сказаться на её расположении к общению. Своей досады она не скрывала. — Если сами не умеете, почему не поручите своей Палашке? Что-что, а с этим нехитрым делом вроде бы она справляется.              — Простите мне мою нерасторопность, — глухо отозвалась Мария Владимировна. Губернаторша удивилась её тону: только что ведь откровенно дерзила, а теперь — будто снова на смертном одре. С чего вдруг такие резкие перемены? Впрочем, Лаура Альбертовна не была уверена, что хочет прооперировать настроение своей собеседницы и выяснить, что там к чему. Перепалок и ссор на сегодня было достаточно.                    — Я не знаю, какое вы любите варенье, потому принесла несколько разных.              — Не имею пристрастия к сладкому.              «Угу», — чуть слышно пробормотала Третьякова и разлила гостье чай, подала и засомневалась, что лучше сделать дальше. Уйти и не надоедать? Или остаться?              — Так и будете топтаться за спиной, как надзирательница? Сядьте уже, наконец.              Та послушалась, расположившись в кресле напротив. Расправила платье на коленках — предложенное служанкой взамен её повседневного. Наряд был велик и даже как-то старил. Хотя цвет почти привычный — тёмно-бурый. На рукавах пришиты пожелтевшие от многочисленных стирок рюши, а сзади подол потёрся, немного начал мархиться, торчали нитки.              — Чьё оно? — не удержалась Третьякова и нарушила тишину.              — Вы о платье? Не представляю. Достали из какого-то сундука, наверное. Или сняли с чужого плеча. Какая разница? Если вы беспокоитесь, им изуродовать вас не я распорядилась.              — Вы очень любезны, Лаура Альбертовна.              — Говорю как есть. Платье вам не к лицу, особенно со следами побоев и картинной гримасой великомученицы.              — Я хотела с вами помириться, просить оставить разногласия, а вы снова — за своё. Почему вам так нравится меня принижать?              Такой прямоты и безоружности в вопросе губернаторша не ожидала и даже примолкла, не найдя остроумного ответа или новой дерзости.              — Лаура Альбертовна, давайте забудем ссоры. Пожмите мне руку? Я не держу на вас зла, а вы, пожалуйста, простите меня, если я чём-то перед вами виновата. Мне не хотелось бы расставаться с вами вот так.              — Говорите в таком тоне, будто мы расстаёмся с вами навсегда.              — Разве нет? Вы ведь прогнали меня из поместья, будто прихлебательницу. Но я и на это не обижаюсь.              — Мария Владимировна! У вас ненамеренно выходит переворачивать всё с ног на голову? Или вы просто так шутите? — возмутилась Лукина. — Если это шутка, то мне непонятная и даже оскорбительная. Вас никто не прогонял. Поразительно! Скажите, у вас из памяти улетучилось, как сегодня устроили истерику, что вас не выпускают из поместья и удерживают силой?              — Никакой истерики я не устраивала! А вчера Федот, между прочим, действительно отказался везти меня домой. И сообщил, что по вашему приказу. Или солгал?              — А вы не смогли сладить с деревенским мужиком. Дворянка вы столбовая или раба безвольная? Приказала везти — он и везёт, какие препятствия?              Третьякова задохнулась от подобного ущемления. Она захотела выразиться совсем неприлично, но удержалась. Громко выдохнула и прошипела:              — Что же, Лаура Альбертовна, оно и к лучшему, что вы ничегошеньки не поняли.              — А понять разве возможно? Вы то хнычете без причины, то смеётесь, то бранитесь — настроение сменяется быстрее, чем облака в непогоду; с вами никогда не угадаешь! И если хотите, чтобы ваши мотивы разбирали, выражайтесь яснее. Что это я ничегошеньки не поняла? О чём речь?              — Уже не имеет значения...              — То-то же! — фыркнула губернаторша и с бренчанием поставила блюдце и чашку с остывшим чаем на поднос. Чай пролился, но посуда чудом не опрокинулась. — На сегодня, думаю, достаточно светских бесед. Оставьте меня, Мария Владимировна, я от вас устала. Тем более, что завтра трудная дорога и трудный день, надобно отдохнуть, а не продолжать эту бессмысленную полемику.              Третьяковой не нужно было повторять снова. Она поправила посуду на подносе, чтобы ничего не вывалилось, пока будет нести, и направилась к выходу. Хотела просто пожелать спокойной ночи, но всё-таки невольно у ней вырвалось иное.              — Когда вы обрабатывали мне лоб, я сказала, что хочу быть при вас. Денно и нощно. Но теперь я знаю, что это легкомысленное желание — мы совсем не ладим. Простите, что утомила вас. Я, честно, не хотела ссоры. Добрых снов. Завтрак подадут ровно в семь.       

❰ ... ❱

      Мария Владимировна уже улеглась и собиралась отойти ко сну, но Палашка всё шастала по комнате и то собирала разбросанную по полу одежду (хозяйка раздевалась сама и, очевидно, на белье решила выразить всё раздражение; к счастью, чужое платье в огонь не бросила), то расставляла в канделябры свечи (и почему не сделала это в отсутствии барыни?), то подкидывала поленьев в камин, чтобы горел дольше.              — Угомонишься ты или нет? — сердито выдохнула Третьякова. — Палашка, потуши свет, я хочу спать.              — Да, сейчас, барыня. Простите.              Служанка прошлась гасильником по свечам, и в спальне стало темно. Но противная девчонка так и не ушла: на цыпочках, но всё равно слышно, решила задвинуть шторы, чтобы утром солнце не будило и хозяйка могла отдохнуть подольше.              — Палашка, ты что-нибудь слышала о селе Ерёминском? Оно в соседней губернии, далековато отсюда, но вдруг знаешь? — спросила Мария Владимировна наобум, даже ни на что не надеясь. Именно в это село завтра собралась ехать губернаторша. И зачем? Что в этом селе особенного?              Девчонка замерла.              — Почему вы спрашиваете, барыня? — осторожно поинтересовалась Палашка.              — Тебе об этом знать необязательно, почему да зачем. Расскажи, что знаешь про село. Я вижу, тебе есть чем поделиться.              — Это только слухи... Просто слухи, не более.              — Сядь ко мне, — Третьякова похлопала рядом с собой на кровати. — Сядь и расскажи, что за слухи про Ерёминское ходят? Господи боже мой, ты так напряглась, Пелагея, будто там людей режут.              — А еслив правда режут?              — Ясно, опять тебе голову задурили всякими ужастями...              — А вот и нет! Слухи это, потому что никто в открытую о таком распространяться не станет — все бояться. А помещики предпочитают не замечать, так уж устроено: не суй нос в чужие угодья, — и баста! Вы сами знаете, Мария Владимировна, иногда люди бывают жестоки к своим душам и всякого творят. Творят, что вздумается, никто им не указ, не помеха. Это верно всё, хозяин — барин, но... В Ерёминском живёт помещица Крещенская, Аглая Павловна. Она — душегубица настоящая и страшные вещи совершает, безбожные. Все крестьянские девки об этом знают, боятся её смертельно. Крещенская у разоряющихся помещиков девиц скупает, а иногда их в карты выигрывает, но не чтобы, ну, как обычно бывает: на кухню сослать или хозяйство вести, а для другого... Ей только красивые нужны, до двадцати лет; она сначала к ним ластиться, а потом кровь пускает, и в их крови купается, чтобы молодость свою сохранить. Девицы гибнут, но все молчат. Да кто же нас, безродных, защищать бросится? Некому заступиться.              — Палашка, девочка моя, откуда в твоей головке такие страсти? Сознавайся, кто поведал? Ни за что не поверю, что ты собственноручно такую ахинею напридумывала.              — Я ничего не придумывала и рассказала, что слышала, как вы и просили. Вы к любой губернаторской служанке подойдите, к любой — во всём городе, вам то же самое скажут.              — Ну-ну, не горячись...              — Все рассказы о ней — правда! Еслив выдумки были, то куда же тогда пропала Ада из деревни Полуньковское, Лиза из Огоньков или хотя бы Дарья, что при разорившихся Лазутиных состояла? Куда они все подевались? Крещенская — убивица, она всех их жизни лишила.              — Палашка, не вздумай такое кому-нибудь ляпнуть! Сошлют и защитить не смогу, — строго ей проговорила Третьякова.              — Вот так никто и не верит... — потупилась девчонка, но в отчаянье сжала кулачки. — Я пойду, если вам более ничего не нужно. Спокойной ночи, Мария Владимировна.              Но Марии Владимировне теперича было не до сна. Она попыталась вспомнить подслушанный диалог губернаторши и Поляковой: не о помещице ли Крещенской они говорили? Как губернаторша выразилась? «Дыма без огня не бывает» и «По ощущениям всё — правда...»              — Так о многом другом можно рассуждать, — проговорила самой себе Третьякова, пытаясь беспристрастно подойти к вопросу. Однако тут же на ум ей пришла девица, что примчалась в простецком платье по морозу к Лукиной за спасением. «Она беглая» — «И вы разве её не выдадите?» — «Выдам, конечно».              Неужели?              Неужели Палашкин рассказ правдив? Но зачем тогда губернаторша в это село собралась? Не может же быть такого, что она с Крещенской дружбу водит... А школа? Школа для крепостных крестьянок, не для знатных барышень... Для крепостных. Откуда у губернаторши столько средств, чтобы содержать воспитанниц?              «За такое ей головы не сносить».              Мария Владимировна откинула одеяла и заходила взад-вперёд по комнате. Ей страшно хотелось тут же поднять губернаторшу с постели и всё выспросить, но... если она с убивицей в сговоре? Совсем не возможно же это? Или...              — Зачем я такое говорю? У меня нет ни единого повода сомневаться в её порядочности и благожелательных намерениях. А зачем тогда она так странно среагировала, когда я сказала, что учредить школу для крепостных — благое дело? Нет, ведь это глупости! Я жестока к ней, неблагодарна. Сама же была в этой школе, ученицы бодры и веселы, в покровительнице своей души не чают. Или так сильно боятся её? Что всё это значит?..              Третьякова попыталась взять себя в руки и рассуждать холодно, но сомнения, будто маленькие чертята, лезли в каждое её умозаключение и неизбежно приводили к худшему исходу.              «Откуда у вас кровь на щеке? Высохшая?..» — «Стояла там, где резали кур».              Кур ли?              От этого воспоминания у Третьяковой кожа покрылась мурашками. «Господи... Не может ведь это быть правдой?» — с замиранием сердца помыслила она.              В какой-то момент всё же решила, что довольно мучительных надумываний. Нужно дождаться утра и открыто, без утаек с губернаторшей поговорить. Поди объяснение всему окажется вовсе не страшным, а всё это лишь бред её прихотливой фантазии.              Но всё же?..              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Говорят — Время смягчает.       Никогда не смягчает — нет!       Страданье — как сухожилия —       Крепнет с ходом лет.              Время — лишь Проба горя —       Нет снадобья бесполезней —       Ведь если оно исцелило —       Не было — значит — болезни.