Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Третьякова заснула под самое утро, словно два свинцовых камушка опустили на её глаза. Во снах ей чудились неясные, тревожные образы из смешения подлинных воспоминаний с вымыслами: то ей казалось, что бежит через белое бескрайнее поле с торчащими из груди стрелами, и капли крови, будто ягоды рябины, капают в снег с её одежд. Затем ей чудилось, что плотно прижимает к себе завёрнутое в простынь детское тело и кричит изо всех сил, до хрипоты, пока собственноручно, изнутри себя изодрав, не бросает ребёнка с обрыва, — и прыгает вслед. То ей снились бесконечные книжные полки, в которых заплутала; страшно, но искала подсказки на корешках. Ранним утром она с трудом осознала, что наконец пробудилась. В затылок словно влили густую жижу. Тупая, тягучая боль томила. Мария Владимировна насилу подняла голову с подушки, а когда села, почувствовала головокружение и дурноту. Она заставила себя умыться, надела дорожный костюм. Затем достала из сундука с бумагами маленький револьвер, завёрнутый в салфетку, и сунула, не проверяя обоймы, оружие в карман. Спустилась в столовую.              Она знала, что ей предстоял тяжёлый разговор с губернаторшей, но как начать его, как кончить? — она не имела ни малейшего представления. Под напором сомнений всерьёз думала: «Зачем же мне вмешиваться? Зачем мне это?» — но отчего-то уверилась, что отмахнуться просто так не может. «А если всё — правда?» — спрашивала она себя, хотя вряд ли смогла объяснить, что же в её понимание это «всё» и какая именно «правда». Тревога разрасталась у ней на душе, которую ни сон, ни самовнушение не могли унять.              Когда Мария Владимировна вошла в столовую, Лукина уже завершала трапезу. Та поприветствовала хозяйку дома наклоном головы, учтивым вполне, но доходчиво объяснявшим, что беседовать не намерена. Только внимательно посмотрела на ссадину на лбу и синие пятна на подбородке, удостоверилась, что никакой опасности они не представляют, и отвела взгляд. Она бы, наверное, уехала раньше, ещё по темноте, но всё-таки решила, что выехать, не поблагодарив хозяйки, было бы совсем некрасиво. Приказала Федоту быть готовым без четверти восемь.              Мария Владимировна села напротив, еле слышно пробормотав: «Доброе утро». Есть ей вовсе не хотелось — желудок словно скрутили в тугой узел, потому она отставила посуду и коротко сказала слугам: «Оставьте нас». Когда дверь в столовую закрылась, губернаторша уже сверлила Третьякову требовательным взглядом.              Та не спешила начинать разговор. Некоторое время они пробыли в гнетущем молчании.              — Зачем вы едете в Ерёминское, Лаура Альбертовна? — начала Третьякова прямо, без прелюдий. Она смело смотрела в глаза собеседнице, ожидая обмана или очередного уклончивого ответа. Вряд ли она действительно имела права допытываться в причинах поездки, но чувствовала себя обязанной это сделать.              Губернаторша долго не отвечала и поменялась несколько раз в лице: сначала, видимо, хотела съязвить, но по итогу предпочла излюбленную стратегию — непреклонную, неподступную сдержанность.              — Закончим этот разговор, толком его не начавши. У меня нет времени на это. До свидания, Мария Владимировна. И благодарю за гостеприимство. — И поднялась из-за стола с намерением тотчас же покинуть поместье.              — Пожалуйста, постойте, — воспрепятствовала ей Мария Владимировна. — Я знаю слухи об этом селе, вчера мне поведала их Палашка. Я слышала ваш разговор с Татьяной Алексеевной. И ко всему прочему я стала свидетельницей вчерашнего инцидента с беглой крестьянкой. Всего этого, на мой взгляд, достаточно... достаточно для того, чтобы... — она замялась, не зная, как озвучить то, что вертелось на языке.              — Для чего? Обвинить меня?              — Нет, я не... У меня вовсе не было...              — Сможете ли вы хотя бы одну мысль завершить по-человечески? Или мне в обязанность вменено додумывать, что вы хотите сказать? А, Мария Владимировна?              — Я подозреваю вас в ужасных деяниях, — на одном выдохе произнесла Третьякова, у неё дрожал голос. Она знала, что поступает опрометчиво. — И вам лучше объясниться со мною сейчас, иначе я буду вынуждена отправиться к исправнику.              — Неужели? Прямиком пойдёте к Вадиму Петровичу, которого на должность мой муж назначил и который ему всем обязан? И чего вы этим сможете добиться? Где ваши доказательства, кроме сплетен из уст горничной и подслушанного разговора? Вы только поставите себя в смешное положение, ведь за вас даже заступиться некому!              Третьякова болезненно взглянула на свою собеседницу: та была права. В их губернии не было ни одного государственного лица, к которому можно было бы обратиться за помощью в столь опасном, деликатном деле. Её пустословные обвинения не были бы рассмотрены всерьёз. Наверное, только повредили репутации их обеих.              Запал смелости у ней сошёл на нет. Мария Владимировна сталась способной лишь отчаянно взирать, ей-богу, сосланный на заклание ягнёнок. А эта её безропотность, безрассудные обвинения и вмешательство в чужие дела разъярили губернаторшу. Она не сумела сдержаться:              — Вы подозреваете меня в сношениях с Крещенской, верно? — со злой усмешкой вопросила губернаторша и схватила Марию Владимировну за подбородок. У той от боли и страха выступили слёзы из глаз, она машинально обхватила запястье Лукиной, чтобы отнять хватку. — А знаете, я подумала, поедемте сейчас со мной. Увидите всё воочию, убедитесь. — Сказала — и отстранилась понаблюдать за реакцией. Наверное, резон струсить и отказаться от поездки был велик, но Третьякова ему не внемлила.              — Ожидайте меня у экипажа, — ответила Мария Владимировна с усилием, тихо, но дерзостно.       

❰ ... ❱

      Палашка, пронырливая девчонка, ненароком услышала в людской, что губернаторшу Федот в Ерёминское везёт. Она ужаснулась внутренне, но выразить своего негодования времени не было — побежала обратно в столовую прислуживать их гостье, что встала ни свет ни зоря. А когда Мария Владимировна попросила выйти всех вон, она испугалась и подспудно стала худое подозревать. «Почему барыня в дорожном платье? Разве она тоже едет?» — вопрошала девчонка и унеслась спросить у Федота; тот отмахнулся, что хозяйка планировала езжать одна. Это Палашку успокоило. Она не понимала, зачем её доброй барыне иметь знакомство с губернаторшой, женщиной, по её мнению, злой и жестокой. А случайно узнанный пункт назначения эти подозрения в ней только усилил, укрепил в её нелестном мнении. Всё утро она ждала, когда же губернаторша из их поместья наконец уедет и заглядывать к ним впредь не будет. Такая гостья ей была не в радость.              Когда Мария Владимировна просила подать ей верхнюю одежду, девчонка не утерпела:              — Куда вы едете, барыня? Я знаю, что болтаю лишнего и лезу, куда не следует. Мне совестно, но также очень боязно за вас! Вы едете с ней сейчас? Зачем же вы едете с ней... Разве вы не видите, какая она? Молю вас, пожалуйста, барыня, откажитесь от ваших обещаний и останьтесь дома! Пожалуйста! Пожалуйста, останьтесь дома!.. Вам не нужно езжать с ней...              — Палашка, ну что же ты расплакалась? Неси мне одежду. Давай, поторопись, — раздражённо сказала ей Третьякова. После бессонной ночи, дум, её занимавших, и неприятного инцидента в столовой сил нянчиться с нерадивой служанкой не было. Но девочка не послушалась, продолжила заливаться слезами и мять юбку в потных ладошках. — Ну, что такое? Переставай плакать, дурёха. Подойди ко мне.              Палашка лишь жалобно смотрела на свою барыню, непозволительно было соглашаться на её объятия. Но женщина подошла первой и по-матерински прижала её к себе.              — Не уезжайте, пожалуйста, не надо...              — Я ненадолго. Вернусь завтра или сегодня, может. Хватит реветь, Палашка. Что за поведение такое? — она попыталась заглянуть служанке в лицо, но та лишь ухватилась за неё сильнее. — Почему ты невзлюбила Лауру Альбертовну? Ты про неё знаешь что-то плохое?              — Её все боятся.              — И только?..              Девочка утвердительно промычала.              — Всё, хватит хныкать, Палашка. Меня уже ожидают. Неси одежду.       

❰ ... ❱

      Дорога была длинной и утомительной. В экипаже царило напряжение, разрядить которое губернаторша не хотела, а Мария Владимировна была не в силах. На сидениях они расположились рядом, но друг на друга не смотрели и разговора никакого не вели. Да оно и к лучшему, наверное — ссор им обеим было достаточно. На ближайшей станции остановились сменить лошадей, пообедать и погреться, но даже тогда обошлись несколькими дежурными фразами — иные случайные попутчики и того меж собою более дружественны. Через час вновь пустились в путь.              Федот распевал какие-то песни с кóзел, все на один мотив. Видимо, губернаторша к его песням была привыкшая и даже не вслушивалась в слова, но Марию Владимировну этот бубнёж немного забавлял. Она поскребла ногтями по стеклу — изнутри экипажа оно было покрыто ледяной коркой. Пейзаж был однообразным: заснеженные поля, иногда небольшие пролески, бедные деревеньки вдалеке. Небо было чистым, без облаков, ярко светило холодное солнце. Мария Владимировна приложилась головой к подушке и подумала, может ли она прямо сейчас переменить своё решение и попросить высадить её на следующей станции? Отпустит ли её губернаторша? Что скажет? Третьякова представляла себе различные исходы, но конечно, не произнесла ни слова. Она печально глядела на убелённые, сонные ели, что терпеливо ждали весны, чтобы распушиться опять, стать выше и сильнее, на заячьи тропки, мелькавшие в сугробах то тут, то там, на краснопузых снегирей, наглых ворон, редких дровосеков, иногда охотников с собаками, что тащили свою добычу — лес и тушки — к дому. Вся эта привычная русская картина навевала томительное умиротворение, словно дорога никогда не кончится, ехать им целый век.              Заснуть Мария Владимировна не могла, но вскоре, незаметно для самой себя, погрузилась в дремотное оцепенение. Бессонная ночь давала о себе знать. Туманные образы всё ещё роились в её голове, она представила, какова была бы её жизнь, если бы то проклятое ружьё не заклинило и муж её вернулся в тот день невредимым. Случилась бы болезнь с Настасьюшкой? Почему-то Мария Владимировна была уверена, что ни за что не случилась бы. Всё было бы иначе. Они бы устраивали пикник летом, катались бы на лодке на озере, ели бы вишню и иногда выезжали в гости. Олежку оставили дома подольше, наняли бы гувернёра, непременно учёного француза. Мария бы носила светлые платья модного кроя, плела бы дочери косы и читала вслух стихи. Может быть, сумела выносить ещё одного дитя. Или двоих? Она бы смеялась каждый день, очаровывала своею нежной красотой и кротостью, что всякие огорчения были бы как с гуся вода.              Мечтания о несбыточном навели на неё тягостную тоску. Она достала из-под одежд крестик и его поцеловала.              Это её действие удивило губернаторшу, она поинтересовалась:              — Боитесь?              — А вы рекомендуете? — вполголоса ответила Третьякова.              — Да. Вы поступаете оплошно, бестолково, а для барыни, к которой мы едем, это — лакомый кусок. Скажите, что вам поведала Палашка о Крещенской?              — Что она убивица крепостных.              — И только?              Мария Владимировна почувствовала, как её сердце сильно-сильно забилось о грудную клетку. Она опасливо посмотрела на женщину перед собою, будто увидела её впервые.              — С какой целью вы открыли школу, Лаура Альбертовна? Зачем вы едете в Ерёминское? Почему вы возвратились домой с пятном чужой крови на лице? — с напором произносила она, а потом тише, будто найдя наконец верный вопрос, спросила: — Кто вы?..              — А не поздновато вам выяснять это сейчас, здесь, Мария Владимировна? Едем посреди глуши, со мной надёжный человек, к тому же я вооружена. О чём вы думали, когда соглашались на эту поездку?              Третьякова нахмурилась, как будто вся внутренне сжалась и невольно отодвинулась от собеседницы дальше. Она только сейчас истинно поняла, что напрасно вот так, из предубеждений доверилась ей.              — Скажите откровенно, Лаура Альбертовна: вы виновны? Мне всё равно никуда не сбежать и не скрыться, никто не придёт ко мне на помощь. Подниму шум — никто не услышит. Сейчас я полностью в вашей власти, и, если все подозрения окажутся правдой, то вероятно, унесу ваш секрет с собой в могилу. Ответьте честно: то, что чернь разносит о Крещенской, вас тоже касается? Вы с ней заодно?              — Ох, до чего вы наивны, Маша... — в раздражении отозвалась Лукина.              — И всё же?              — Если я скажу, что нет, вы мне поверите?              Третьякова сдвинула брови к переносице: губернаторша играла с ней так долго и ради забавы, будто кошка с мышью, что в самом деле не могла решиться ей снова довериться. В каждом слове — двойное дно.              — Открыть школу мы с Татьяной Алексеевной задумали ещё в институте, когда, по глупости и в тайне ото всех, перечитали сочинений Вольтера, сумели в них разобраться и даже приложить к русской действительности. Рассуждать о вольтеровских идеях богатым владелицам душ смешно, а может, даже и стыдно, но, как видите, мы взяли на себя такую дерзость. Когда-нибудь крепостничество изживёт себя, это непременно. Мы видим уже сейчас на настоящих примерах, что свобода легко приживается в молодых умах, рабские повадки искореняются просто, если давать возможность и умело показывать — как. Мои воспитанницы, родившись в безволии, и сейчас, правда, живут в ежовых рукавицах, но всё-таки могут верить в своё будущее. Они учатся делать свой собственный выбор, где ничто не предрешено. Мотивы открыть школу бескорыстны, в этом я могу поклясться. А если вам так проще, читайте это занятие экспериментом двух взбалмошных дворянок, по молодости перечитавших умных книжек, — Лукина усмехнулась, но быстро помрачнела: — Что касается Крещенской, я не могу сказать вам ничего того, чего вам Палашка уже не наговорила. Всё это лишь слухи бездоказательные. К лучшему или худшему, я не знаю...              — Вы были у неё недавно? Зачем?              — А вам известно, как девочки попадают ко мне в школу?              — Увы, нет...              — Они присылают мне письма со своими историями, я отбираю. Все ученицы школы выкуплены у жестоких помещиков, они все много пережили, много мучились. Ваша трагедия страшна, Мария Владимировна, и я вам сочувствую, но их — хуже. К Крещенской я ездила выкупить несколько душ.              — И она согласилась?..              — С условием.              — Каким? — спросила Третьякова, чувствуя, что в эту тему Лаура Альбертовна переходит неохотно. Но ей хотелось знать всё целиком.              — Аглая Павловна передаст мне троих душ в воспитание за небольшую плату или даже безвозмездно, если я соглашусь принять её в своё предприятие.              — Что это значит?..              Губернаторша дёрнула плечом, как будто сама до сих пор рассуждала и не была до конца уверена, что же это значит.              — Подозреваю, что она хочет участвовать в жизни школы. Может быть, пристроит к себе несколько выпускниц, когда придёт время. Впрочем, не подозреваю, что это значит, документов мы не подписывали.              — Вы уехали, ни на чём не сойдясь?              — Вы меня плохо знаете, Мария Владимировна. С Крещенской мы сошлись на обыкновенном выкупе, правда, за баснословные деньги. От подобного предложения нужно отказываться — это любому дельцу известно. Предъявлять такой запрос за простых крепостных Крещенской просто в забаву, они обошлись ей в гроши. Она тут же найдёт новых. Но отнять у неё хотя бы троих — значит, спасти три невинные жизни.              — А та беглая, что вчера явилась в ваш дом? Она одна из крепостных Крещенской.              — Всё верно. Крещенская обязалась, что отправит мне выкупленных на утро с почтовой каретой, но прибыла лишь одна девочка, вы видели, в каком состоянии... А что сталось с остальными, думать боюсь... — Лукина недолго помолчала. — Мне всё-таки не стоило впутывать вас в это дело, Мария Владимировна. Скоро будет остановка, вы пересядете в попутный экипаж, который увезёт вас домой. Я надеюсь, сумела разуверить вас в ваших нелестных подозрениях на мой счёт. И не держите на меня зла, что схватила вас за подбородок с утра. Простите, не знаю, что на меня нашло.              Третьякова чуть наклонила голову влево, прямо как птичка, и посмотрела на собеседницу нежным и ясным взглядом. После чего вынула руку из муфты и, опустив горячую ладонь на запястье собеседнице, произнесла:              — Я на вас не сержусь, но скажите, Лаура Альбертовна, если ещё можете говорить откровенно, почему вы так упорно желаете от меня избавиться?              — Как днём ранее вы правильно заметили, ваше общество мне навязано сердобольным супругом, который был в дружеских отношениях с вашим мужем и сейчас решил, что и я непременно должна быть в подобных отношениях с вами. Для баланса.              — Даже если повторное знакомство нам было навязано, то разве это сразу отвращает нас от настоящей дружбы? Разве это всё перечёркивает?..              — Мария Владимировна...              — Нет, — прервала Третьякова губернаторшу, распознав по её тону начинать предложение, что та собирается ей сейчас сказать, — вы не лгали и не увиливали от моих вопросов, кроме последнего. Пожалуйста, не делайте этого теперь.              — Тогда я решительно не понимаю, что вы хотите от меня услышать, — всплеснула руками Лукина.              — Согласие, что мы отправимся к Крещенской вместе, чтобы выяснить, что случилось с выкупленными вами девочками.              — Для чего вам это?              Мария Владимировна скупо улыбнулась и произнесла:              — Вы назвали себя взбалмошной дворянкой, перечитавшей книжек. На ваш манер, если позволите, я назову себя скучающей одинокой вдовой, которой не достаёт событий в жизни. Сойдёмся на этом?       

❰ ... ❱

      Когда сделали очередную остановку, Лаура Альбертовна обратилась к Федоту: сдюжит ли дорогу до Ерёминского и обратно до города? Мужик храбрился и принялся по-простецки уверять, что ему никакой мороз нипочём, но на деле же у него зуб на зуб не попадал. Помещицы переглянулись: если не хотели уморить мужика, им придётся заночевать, вероятно, на этом дрянном постоялом двору и только завтра с утра отправиться в город. Взять другого возницу они даже не помыслили; кой чёрт знает, кто им может попасться? Ещё обокрадёт, если не чего хуже... Впрочем, решение этого вопроса они отложили до насущного момента. Губернаторша за время их перекуса принялась инспектировать свою спутницу, как ей следует вести себя в общении с помещицей, к которой они направляются. Весь её наказ сводился к следующему: только-то помалкивать. Мария Владимировна без пререканий согласилась. В целом в их расположенности друг к другу чувствовалась бóльшая непринуждённость, как бывает между людьми, что после преодолённых разногласий стали с друг с другом на короткой ноге и могли говорить вполне открыто.              Наконец, они выехали и меньше чем за час добрались за Ерёминского. Федот справился у кого-то о господском доме и направил лошадей туда. Дом был небольшим, ветхим и кривившимся вправо; большая часть окон была за ставнями, из печи еле-еле валил дым, хотя на улице, особенно к вечеру, был настоящий дубак и вроде бы топить следовало хорошо. Федот голосисто крикнул, и из дома, не с парадного входа, а откуда-то слева, выбежала злобная старушка в расстёгнутом кафтане, но прижимавшая воротник к ушам.              — Кто будете? — вопросила она, подслеповато и недоверчиво заглядывая в окна тарантаса. Федот сообщил, и та покивала-покивала и обратилась к барыням следовать за нею.              Они обогнули дом и вошли в двери для черни. Старуха это объяснила тем, что крыльцо дряхло, двери боятся лишний раз тревожить — раскроют, а потом дует. «Тама всё заделано, а вправлять сейчас смыслу нет — приходится весны дожидаться», — кряхтела она с придыханием, пока вела их до передней и забирала шубы.              — Я хозяйке доложу, что вы прибыли, барыни. Обождите здеся. — И покондыляла вглубь дома, совершенно не подумав пригласить хотя бы присесть в гостиной, будто подразумевала возможность отослать, откуда прибыли, до завтра.              Мария Владимировна осмотрелась: в доме было неопрятно, даже грязно. В углах скопился сор, все занавеси пожелтели и для размера окон казались куцыми, на одну стену капнули воском — так он и присох, собрал на себя ворсинки и пыль; обои отошли от стен, засалились. Пахло дурно, словно дом стоял на болоте и нижние брёвна уже стали подгнивать. К тому же печь топили в самом деле никудышно: в комнатах было холодно, оттого все вещи были сырыми и сами по себе тоже несли тлетворный запах. Третьякова подивилась, неужели они в господском доме, в котором кто-то обитает и даже следит за комфортным устройством?              — Хозяйка передала, что не ждала вас сегодня, но из уважения примет. Просит не обращать внимание на её туалет, вряд ли он соответствует для встречи гостей, но деваться некуда. Идёмте, пожалуйста, — исподлобья попросила горбатая старушка, пропустила сначала Лауру Альбертовну вперёд и пристроилась за Марией Владимировной, чуть ли не тыча ей в спину, чтобы та шла быстрее и по сторонам не озиралась. Третьякова невольно сравнила это с ходьбой под конвоем, а такое всякому малоприятно.              Когда они вошли в комнату, хозяйка полусидела-полулежала в кресле, забросив обе ноги на приставленную софу. Она курила, флегматично выпуская дым из пазух носа. Подле неё, будто декоративная собачонка, сидела худенькая девочка лет шести и играла с куклой. По тому, сколь сильно их объединяли черты, можно было угадать, что девочка с хозяйкой находятся в ближайшем родстве, что они дочь и мать. Лица у обеих были необычны и формой, и цветом напоминали змеиные. Губы тонки, бескровны, с опущенными вниз уголками, вовсе терялись на острых подбородках, носы плоские и длинные, а глаза — тина болотная. Девочка возилась с игрушкой и вовсе не заметила, что кто-то зашёл в комнату, даже не подняла головы, просто что-то себе самой бормотала. Мать же, напротив, осмотрела своих гостей веско, не мигая и не выражая никаких эмоций. Одетая в чёрное платье с оборками, не удосужилась застегнуть его как следует, из-под лифа выглядывала сорочка. Чёрные волосы, длинные и не чёсанные, были откинуты назад, свисали с подлокотника кресла и путались чуть ли не у самого пола.              — За что обязана визитом, Лаура Альбертовна? — спросила Крещенская и сделала глубокую затяжку. В комнате было сильно накурено, что дышать с непривычки было тяжело. Мария Владимировна подивилась, почему ребёнка не уведут, ведь из-за табака у детей часто страдают лёгкие. «Так ещё и сидит на холодном полу, как ручная зверушка. Простудится...», — насупилась Третьякова. У неё сердце сжалось от подобной картины, но приказано было помалкивать.              — Не думайте, что я спрашиваю с обвинением. Гости у меня редко бывают, да и я не поощряю, но вас видеть довольна.              — Я приехала по делу, Аглая Павловна, которое считала между нами уже решённым, но, видимо, неверно растолковала суть. Вчера ко мне...              — Оставим пока, — оборвала её Крещенская в нетерпении и резко сменила позу. Очевидно, этот разговор ей не нравился, она предпочла увильнуть. — Вы теперь не ездите в одиночестве? Поддерживаю, иногда нам всем нужна компания, чтобы не было слишком уж скучно.              Марии Владимировне смутно показалось, что её приняли за крепостную.              — Подойдите ближе, давайте поздороваемся за руку, — обратилась Аглая Павловна к Третьяковой. Мария Владимировна бросила короткий взгляд на свою спутницу и без большого желания, сказать по правде, преодолела комнату, чтобы пожать хозяйке руку, как та того желала. На полу были разбросаны вещи: дамские шляпки, какие-то коробки, листы и детские игрушки. Отчего Третьякова, пока преодолевала все эти препятствия, пару раз оступилась. А когда подошла, Крещенская больно сжала ей пальцы, всмотрелась в синяк и ссадину на лбу — вот в чём была настоящая причина её интереса. — Провинилась, что ли? — с усмешкой обратилась она к Лукиной.              — Вы меня не за ту принимаете! — вспыхнула Мария Владимировна. — Я помещица Третьякова и приехала с целью купить у вас души.              — Вон оно как! Вы богаты разве? И сколько дадите? Хотя... Давайте позже, не выношу браться за дела наскоком. Лучше скажите, милочка, как вы получили эти... отметины? Болят?              — Упала с лошади. Благодарю за беспокойство, — холодно отчеканила Третьякова. Ей хотелось скорее вырвать руку из болезненной хватки и отойти на расстояние, но тут и девочка схватила её за юбку. Посмотрела на неё мутно и не преминула сообщить, что пахнет Мария Владимировна вкусно, «молоцьком». Крещенская потрепала дочь по волосам и попросила отпустить одежды их гостьи, так как хвататься так юным барышням некрасиво. Девочка хитро высунула язычок и потянула ещё сильнее, отчего Марии Владимировне пришлось наклониться и попытаться самой, нежно и аккуратно, разжать ей пальчики. Девочка завизжала, царапнула и спряталась за кресло.              «Какой странный ребёнок!» — подумала Третьякова, чуть ли не в ужасе.              — Балованная, — оправдала её мать и попросила гостей садиться насупротив. — Не стоять же вам ведь вечер, словно ноги у вас не гнутся.              — Мы не планировали задерживаться долго, Аглая Павловна. Будет лучше объясниться сейчас же, чтобы вас не утруждать и не беспокоить сверх меры, — сказала губернаторша.              — Я знаю, сколько вёрст от города О... до Ерёминского и не думайте, что отпущу вас в обратный путь вот просто так, не дав вам немного отдохнуть. Дороги, подозреваю, занесены? Мороз к ночи снова крепчает. О чём здесь рассуждать? Садитесь сюда и, если неймётся, давайте потолкуем о делах.              Лаура Альбертовна откинула хлам с кресла и послушалась уговорам, села. Марии Владимировне осталось место на софе, что была заметно ниже, отчего женщина почувствовала своё невыгодное расположение по отношению к своим собеседницам.              — И давно вы в трауре? Не обессудьте, что спрашиваю. Ваше платье не ново, выцвело. А я, видите, тоже в чёрном. Муженёк мой заснул и не проснулся — вот даже как бывает, — проговорила Крещенская, очевидно, не чувствуя ни капли скорби, а будто бы даже противоестественную весёлость. — Аж врача звать не стали — для чего? Как спохватились, принялись будить, уже весь синий был. А у вас, милочка, что?              — Скоро три года будет, — глухо отозвалась Третьякова. Большего она вымолвить бы не смогла, лишь опустила взгляд на руки в защитной позе, сгорбилась. Заметя, что задела за живое, Крещенская состроила гримасу жалости, но этой гримасою трудно было не различить хищническую улыбку на её тонких, бескровных губах. Словно змея, углядевшая добычу, она решила надавить больнее, но Лукина вывернула разговор в нужное русло:              — Аглая Павловна, обсудим всё-таки нашу сделку, чтобы разрешить возникшие недоразумения. Позавчера мы сошлись с вами на том, что вы продаёте мне трёх душ и отправите их на следующий день с почтовой каретой. Верно ли я обозначила эти условия?              Крещенская слушала напряжённо, никак не реагируя на обращения к ней, как если бы впала в онемение, случающиеся у юродивых или идиотов. Но в то же время казалось, что за хладнокровной отрешённостью творится гроза, а в уме она подсчитывает ходы наперёд. Тем временем губернаторша продолжила ставить точки на «i» в произошедшем инциденте, объясняя доходчиво и по-чиновничьи дипломатично сложившийся казус, пока Крещенская вдруг, напугав обеих собеседниц, громко не расхохоталась. Те опешили.              — Купленные вами холопки у меня по-прежнему, передам в ваши владения хоть теперича, — заявила Крещенская, вдоволь насмеявшись. — А вот та беглая, забавно! вам не была продана, вся в моей собственности. И ишь чего, шельма, удумала! А я-то голову ломала: куда делась? А вот чего — к вам ломанулась. Старуха! — Крещенская окликнула свою дряхлую домоправительницу. Та, видимо, поджидавшая в коридоре, явилась незамедлительно. — Веди девиц. Пусть мои дорогие гостьи убедятся, что купленный ими товар целёхонек.              Пока ожидали крепостных, Третьякова вклинилась:              — А что вы сделаете с той, что сейчас у Лауры Альбертовны?              — Вы ведь помещица, милочка, вам ли не знать, как поступают с беглыми? — отмахнулась Крещенская, словно этот вопрос был даже для неё оскорбителен. Но всё-таки добавила: — Пощадишь одну беглую, тут же вырисуется вторая. Церемониться с ними — лишь имению вредить.              В комнату ввели трёх девиц. Они были так невзрачны, с прозрачной кожей и запавшими глазами, что, бросив беглый взгляд, можно было бы подумать, что все трое давно страдают чахоткой и недалёки от порога смерти. Одеты в простецкие льняные платья с закрытой шеей и длинными рукавами; грудные клетки подымаются еле-еле, а глаза прячут — точь-в-точь избитые собаки. Вряд ли они даже поняли, кто перед ними.              — Чего скукожились? Поедете с новой барыней, будете в школе обучаться, так что ведите себя прилично.              — Слыхали? — дала подзатыльник глумливая старуха одной из девиц, та тут же вжала голову в плечи, но ни слова, ни звука не издала. У Марии Владимировны защемило сердце от жалости.              — Ну, всё, уводи. И эту, — Крещенская указала на свою дочь, — тоже забери. Надоела своими писками.              Девочка всё время пряталась за креслом и тихонько играла с самой собою в игры. Она не поняла указа матери, но, когда старуха приблизилась поднять её с полу, заверещала, принялась пинаться и беспорядочно размахивать кулачками — ей-богу, дикий свирепый зверёк. Но как этой щуплой малютке было сладить со взрослым? Старуха умело ухватила ребёнка, сжала, чтобы не брыкалась, и утащила из комнаты. Это произошло быстро и показалось настолько естественным, что никто и не успел спохватиться.              Как только в комнате остались лишь трое господ, Крещенская завязала разговор:              — Разве не жаль вам, Лаура Альбертовна, таких денег на девиц? Право слово, мне даже совестно спрашивать с вас за товар, явно переоценённый по всем характеристикам. Может, передумаете?              — Извольте.              — Ну, ваша воля! — насмешливо произнесла она, впрочем, полностью довольная исходом дела. Куда направить вырученные средства, она уже рассудила. — Если вы не против, я бы хотела узнать у вас совет, Лаура Альбертовна. Нету ли у вас на примете какой-нибудь особы, чтобы обучать моё дитятко? Вы видели, она совсем распущенная. Времени ею заниматься у меня нет — да и желания, сознаться, тоже, а старуха — куда ей? Не сладит.              — Я могу лишь порекомендовать вам хороший пансионат, — сказала губернаторша.              — Пансионат? Э, нет, там ей житья не будет, за ней глаз да глаз нужен. К тому же других детей она не признаёт, сразу бросается над ними измываться. Уж не знаю, откуда в ней это? Чертёнок настоящий. Ещё вот что недавно было. Принесли ей котёнка — думали, ну, пусть ласкается с ним. А она что? Поигралась немножко да задушила, — произнесла Крещенская небрежно, но и будто бы с гордостью. — Строгий присмотр за ней нужен, особенный уход. Было бы куда лучше, если за ней гувернантку пристроить... А вы, милочка, никакой подходящей не знаете? — обратилась к Марии Владимировне. Та бросила короткий взгляд на Лукину, но, не встретив поддержки, ответила, что, увы, с нужной особой не знакома.              — А вы, кажется, упомянули, что ко мне пожаловали, чтобы девиц купить, — продолжила допытываться Крещенская, при этом следя за реагированием губернаторши. Она не могла не заметить, что каждый раз, когда обращалась к Третьяковой, губернаторша напряжённо поджимала губы, будто бы боясь, что спутница её может ненароком в чём-то проболтаться, — и это только раззадоривало ей интерес. Скажем также, что Аглая Павловна была вполне осведомлена о делах губернаторши, об организованной ею школе, о знакомствах, которые ведёт, оттого вовсе не ожидала, что приехать по деликатному делу г-жа Лукина может с неизвестной помещицей. Догадки, кто они друг другу и отчего дружбу водят, не давали Крещенской покоя. Желание проанатомировать — ради забавы, уж конечно, — чужие взаимоотношения было велико, и желание это не слишком сдерживалось.              — Всё верно, цель моего визита — приобрести у вас девиц, Аглая Павловна.              — А вы разве родственницы? Ну, с Лаурой Альбертовной, — неожиданно сменила тему хозяйка поместья.              — Нет, почему вы решили?              Крещенская не ответила, прищурившись. Она услышала доносящийся из коридора шорох шагов и попридержала беседу, пока старуха закончит со всеми условностями. Действительно, слуга вошла с самоваром и поставила его на заваленный бумагами стол. После выскользнула из комнаты и возвратилась с чайным прибором, сухарями, сахаром и прочим, расставила эту благодать перед барынями и удалилась. Крещенской были известны привычки губернаторши, и она сделала ровно так, чтобы ей угодить; но вот Марию Владимировну ей пришлось расспрашивать.              В комнату на цыпочках прошмыгнула девочка, встала перед матерью и, прямо как голодный птенчик, открыла перед нею рот. Крещенская кинула ей кусочек сахару, и та, довольно жмурясь, унеслась, сверкая пятками.              — Вы не брезгаете? — спросила хозяйка, случайно ли или намеренно бросив в чашку Третьяковой сахар пальцами, хотя щипчики лежали на подносе.              Мария Владимировна посмотрела на представленную ей чашку несколько сконфуженно, она растерялась, но не попросила переделать. От повадок и способа обращения Крещенской она несколько робела и уже ждала, когда её спутница высвободит их от гостеприимства и им можно будет ехать. Но Лукина сохраняла невозмутимость и, по крайней мере открыто, не препятствовала Крещенской Марию Владимировну расспрашивать. Та будто вела протокол и как-то исподволь выведала у ней, сколько имеет душ, какой у ней староста, в порядке ли имение и какой приносит доход, сколько всего десятин во владениях, много ли дичи ловят и какого качества, каковы хозяйские угодья, почему скончался её муж — «... по болезни, пьяницей был горемычным иль несчастный случай?», узнала у ней о сыне подробно: какой наружности, росту, характеру и в манерах, — «Он поди у вас тоже балованный барчонок, угадала?» — «Нет, совсем нет. Он очень скромный мальчик, тихий». Выспросила потом, в каких отношениях с губернаторшей, бывала ли в её школе, какого мнения об ученицах и проч., и проч. Мария Владимировна отвечала несколько путанно и то и дело, больше, наверное, бессознательно, бросала взгляды на Лукину, но та не шла ей на помощь, хотя всем видом выражала недовольство. Уж было несколько раз сама Третьякова попыталась перевести разговор на иные темы, но Крещенская была непреклонна и, глядя ей в глаза своим мутным, стеклянным, взглядом, заставляла высказываться. Зачем той понадобилось об этом выспрашивать, Мария Владимировна не сумела догадаться, но была уверена, что допрос был затеян не из праздного любопытства.              — Вы, наверное, в семействе богобоязненном воспитывались? А? Скажите.              — Матушка моя была строга в этом, да... — скромно ответила Третьякова, истинно не разумея, зачем к ней так пристали.              — А не желали снова выйти замуж? Вдовицей управлять имением тяжело, разве ошибаюсь я? А так опора есть, сильное плечо, на какое не страшно опереться.              — Право, не думала об этом ни разу... С управлением я справляюсь самостоятельно.              — А с Лаурой Альбертовной вы давно компаньонки?              Тут Мария Владимировна окончательно сконфузилась и снова посмотрела на свою спутницу, словно спрашивая: «Что мне сказать ей? Разве компаньонки мы с вами?»              — Знакомы мы много лет, но сдружились недавно, — уклончиво произнесла Третьякова, так и не дождавшись, что губернаторша откажется от своей принципиальной позиции нейтралитета.              — Неужто сдружились? И на какой почве?              Третьякова пожала плечом. Она чувствовала себя как выжатый лимон, она устала увиливать в ответах, но раскрытая душа на распашку была опасна. Ей хотелось уехать.              — А почему вы решились купить девиц именно у меня? — с ядовитой усмешкой вопросила Крещенская. Казалось, она специально придержала этот вопрос, чтобы задать его в тот момент, когда собеседница устанет и не сможет увиливать. Знала ли Аглая Павловна, какие чёрные слухи ходят вокруг её поместья, в чём её обвинить бояться? — уж конечно знала. Такое в доме не удержишь. Однако никто не смел изобличить её в этом публично, и лебезили перед ней смешно либо отмахивались, будто не существует её вовсе. Заигрывания с правдой Крещенскую забавляли. Она подняла мундштук, безмолвно интересуясь, не помешает ли собеседницам, если закурит. Те не возражали.              — Я слышала, что кого попало вы себе в дом не берёте, всегда отбираете. И если горничная нужна смышлёная, то такую у вас только можно сыскать, — сказала Мария Владимировна, пытаясь польстить. Впрочем, неудачно.              — Хм. И вы уже приметили себе какую?              — Продайте мне ту беглую, что сейчас у Лауры Альбертовны находится.              — Помилуйте! Вы ведь только что сказали, что вам смышлёная нужна. А эта, если сбежала в другую губернию от барыни своей, по вашему мнению, соображать хоть немного может? Нет уж, она уже материал деланный, толку с ней никакого.              — Я заплачу.              «Маша, — шепнула ей Лукина, — не надо, оставь», но Третьякова не обернула головы и не прислушалась. Она решилась действовать тем же макаром: сколько её губернаторша игнорировала, так и она упрямой не меньше быть может.              — Сколько вы готовы заплатить, милочка? Скажу сразу: девица эта, хоть и паршивая овца, дорого вам обойдётся. Пятьсот рублей за неё дадите?              — Дам.              — Шестьсот?              — И шестьсот дам.              — А поцеловать меня сможете?              Мария Владимировна отшатнулась, будто её ударили. Она рассеянно свела брови: верно ли она расслышала условие, но по виду Крещенской рассудила, что верно абсолютно. «Не издевается ли она надо мною?» — ужаснулась она, медля с ответом.              — Ну, значится, воротите мне беглянку ближайшей почтовой каретой. А что дальше с ней будет — моя воля, — расплылась в злорадстве хозяйка, что всякий бы, поглядев на её вид, догадался, что беглянке житья не будет.              — Постойте. Вы требуете за неё шестьсот рублей и... — Третьякова запнулась, — поцеловать вас? Это окончательно? Если так, то я сделаю.              — Неужели? — удивилась Крещенская и перевела искрящийся беспокойный взгляд, будто маятник, то на одну свою гостью, то на другую.              — Да, если это ваша окончательная цена.              — Окончательная.              — Правда, с собой у меня нету, но из дома, как доберусь, сразу же вышлю ассигнацию, — замялась Мария Владимировна.              — Ну, в этом вы, милочка, не обманите, я уверена, — отмахнулась Крещенская, будто вырученные деньги за одну беглую крепостную — немалые деньги! — её не волновали вообще. — Сядьте ко мне сюда, чтобы удобнее было.              Третьяковой самой не верилось, что она на подобное дала согласие, — и она за мгновения, от дум и стыда, сначала побледнела как полотно и тут же раскраснелась, как маков цвет. На Лауру Альбертовну взглянуть ей было слишком неловко, но та и не искала в Третьяковой объяснений. Губернаторша тоже опустила взгляд в пол, будто пребывала в некотором замешательстве насчёт действительности происходящего.              «Некоторые в карты по глупости и упрямства родовые имения проигрывают, а у ней, видимо, качества те же, но забавы иные», — невесело рассудила Лукина о своей спутнице.              — А вы разве не против будете, Лаура Альбертовна? Что мы тут... перед вами... — поддразнила Крещенская свою гостью, но та не растерялась. Напротив, даже приосанилась и, будто на настоящую безделицу, мотнула головой: «Мол, делайте, что задумали. Таким меня не проймёшь».              Мария Владимировна присела на подлокотник к хозяйке дома, как бы специально боком, чтобы единственная зрительница, могла их прекрасно разглядеть. Внутренности у Третьяковой трепетали, будто их изнутри щекотали тысячи жучьих лапок. В комнате было сильно накурено, и хотя она никогда не выносила запаху табака, сейчас посчитала, что, наверное, к лучшему — он добавлял оттенок сюра происходящему, о чём впоследствии можно будет не рассуждать всерьёз. Третьякова посмотрела в лицо хозяйке поместья. Вблизи, нос к носу, оно казалось ещё более странным. Неживым. И каким-то змеиным. Она видела, что её тоже рассматривали: и ссадину на лбу, почти ровною, будто очерченную по линейке, с бордовой корочкой запёкшейся крови, и синюшные пятна на подбородке, который по-прежнему отдавал глухой болью, но уже привычной, чтобы не заострять внимания. Марии Владимировне было неловко ужасно, и чтобы покончить скорее, она закрыла глаза, приблизилась и чмокнула в сухие губы.              — Не так... Вы разве не умеете?..              Та ничего не успела ей ответить, была притянута ближе, за шею. Крещенская наслаждалась её нескрываемым страхом, она в самом деле не могла и подумать, что это ходячая наивность сумеет проявить дерзость и пойти на этот опрометчивый для репутации шаг. Но кроме страха и трепета, увы, она более ничего разглядеть в Третьяковой не сумела: медленно раскручивающихся волн вожделения или хотя бы любопытства в ней не было заметно. Потому, ради искушения, она завладела губами Третьяковой силой в бурном порыве гнева и желания. Та ахнула от неожиданного напора, и Крещенская этим воспользовалась, чтобы протолкнуть в её рот язык. Мария Владимировна окаменела, а когда Аглая Павловна провела своим змеиным кончиком языка по её небу, издала совсем неприличный стон. От такой своей реакции ей стало неловко, она дёрнулась очень неудачно, как раз в то время, когда Крещенская закусила ей губу — и случайно прокусила. Выступила кровь.              Она попробовала пальцами — действительно, на подушечках остались алые разводы. Мария Владимировна прикрыла тыльной стороной ладони рот и поднялась с подлокотника, ни на кого не глядя.              — Если вы удовлетворены, то можно считать нашу сделку совершённой? — задыхаясь, проговорила она, будто разговаривала с ковром под своими ступнями.              — Вполне удовлетворена, беглянка ваша. В ответ на ассигнацию я пришлю бумаги.              — Благодарю. А теперь мы, пожалуй, поедем.              — Так скоро? Задержитесь ещё ненадолго, — делано распереживалась Крещенская. — Мария Владимировна, неужто вы расстроены? Бросьте, не думайте, что мы сделали что-то предосудительное. Всё было невинно, даже, заметьте, при свидетельнице, — она с какой-то особенной радостью показала на Лукину. И Мария Владимировна ненароком посмотрела на губернаторшу — и тут же обожглась.              «Ну, горда своим упрямством?» — говорил её осуждающий взгляд,              — Если всё-таки намерены ехать, то не смею удерживать. Хотя мне грустно вас отпускать. Холопок заберёте с собой сразу? — поинтересовалась Крещенская, вполне удовлетворённая тем спектаклем, который устроила. Если бы её не сдерживали рамки гостеприимства и учтивости, она бы захлопала в ладоши.              — Да, прикажите им одеваться, — ответствовала Лукина.       

❰ ... ❱

      Когда они собрались и вышли на мороз к тарантасу, Мария Владимировна обратилась к своей спутнице в попытке оправдаться. (Они наконец остались одни, никто их не подслушивал.)              — Я поступила по совести, Лаура Альбертовна, она ведь уморила бы девчонку за побег. Вот вы на меня даже не смотрите, когда я к вам обращаюсь, будто я окончательно упала в ваших глазах, но я считаю...              — Вы отдали за холопку шестьсот рублей.              — Отдала, — покорно подтвердила Третьякова.              Губернаторша почала головой, словно суровый родитель над неразумным чадом. Невесело проговорила:              — Такими темпами вы всё своё имущество разбазарите и ко мне в школу за жалование пойдёте работать. Хотя... нет уж! Ни за что. С вашими моральными качествами в школу вам вход закрыт.              Мария Владимировна вытаращилась на неё:              — Да что я такого сделала?              — По вашему мнению, ничего особенного? А вся сцена мне, должно быть, привиделась...              Третьякова не успела вернуть ей ответ. Из дома вышли крепостные девки под конвоем мерзкой старухи, что их подгоняла обычными для неё ругательствами. Вместе с ними выбежала барская дочка. Неслась она налегке, в расстёгнутой курточке и с пустой фарфоровой чашкой в руке, с которой в снег упало несколько капель. Малютка легко вывернулась из старухиной хватки, когда та попыталась её словить. Проскакала несколько шагов по сугробам и встала как вкопанная перед Марией Владимировной. Та решилась приласкать ребёнка, и девочка в ответ на прикосновения широко улыбнулась. Весь рот её был красный. Два ряда меленьких зубов, дёсны и язык были обволочены ярко-красной слюной, будто девочка только что выпила чашку томатного сока. А она и выпила...              Старуха наконец ухватилась за девчонку, она снова заверещала — ей-богу, резаный поросёнок. Третьякова смотрела на это с ужасом, приросла к месту. Заметила, что из-за визга и полного рта слюны девочка ненароком оплевала ей руку. Она облизнула — что это? Солёное, как и томатный сок...              «Томатный сок, точно», — уверила она себя. В ничто иное она не могла бы поверить.              Тем временем губернаторша со своими новоприобретёнными крепостными уже уселись в тарантас.              — Барыня, езжаем или как? — окликнул Марию Владимировну Федот с ко́зел. Она села тоже.              Доехали до постоялого двора без происшествий, там заночевали и на следующий день, вернулись в свою губернию. По дороге к городу О... завернули в Игнашкино, высадили Марию Владимировну. С ней губернаторша не соизволила более поддерживать разговора. Третьякова чувствовала себя без вины виноватой, но добиться прежнего расположения, как ни старалась, увы, не смогла. Отношения меж ними расстроились бесповоротно, так она решила. Однако поздним вечером, уже в восьмом часу, получила от губернаторши записку. В ней г-жа Лукина сообщала, что девица, которую Мария Владимировна выкупила у Крещенской, скончалась от горячки. И спрашивала, где она намерена свою крепостную хоронить: на городском кладбище или в Игнашкино. «Ответ лучше передать с гонцом на словах», — звучала последняя строка. Больше в записке ничего не было.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Афанасия Афанасьевича Фета:       Я тебе ничего не скажу,       И тебя не встревожу ничуть,       И о том, что я молча твержу,       Не решусь ни за что намекнуть.              Целый день спят ночные цветы,       Но лишь солнце за рощу зайдёт,       Раскрываются тихо листы       И я слышу, как сердце цветёт.                    И в больную, усталую грудь       Веет влагой ночной… я дрожу,       Я тебя не встревожу ничуть,       Я тебе ничего не скажу.