Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      В поместье Третьяковой по утру привезли покойницу. Мария Владимировна решила, что если выкупила крепостную, то и лежать той в её земле. Разместили в дальней комнате, где не топили, по всем правилам. Позвали священника, дьячков, стали петь, молиться, курить ладаном. Слуги обо всём озаботились, хотя не разумели — как это? Холопскую девицу чужую, никому неизвестную, из барского дома выносить будут; они много шептались меж собой, сочиняли, наговаривали, но правды не знали. Хозяйка их заперлась в комнатах, изредка давала указания, но не более. Как к ней не зайди — то у окна сидит, смотрит вдаль, в заснеженное поле; то лежит в постели и читает какие-то бумаги, письма. Ей-богу, бесплотная тень, — и за что мается?              Палашка копошилась, кажется, везде одновременно: и при покойнице сидела, и одежды штопала, и на кухне помогала, и к барыне бегала, под дверьми, как мышка, тихонечко сидела и прислушивалась. Во всей этой сумятице она понимала не более прочих, но всем обвиняла губернаторшу — та её барыню с панталыку сбила. Палашка исподволь пробовала приласкаться и, как раньше, с барыней потолковать о чём угодно, поднять ей настроение хоть на миг, но Мария Владимировна прогнала. И не сердито, не капризно, а так рассеянно-ленно, будто во сне сгоняла мушку с плеча. Девочка из жалости, бессилия заплакала, но ушла. Всё кругом было неправильным: чужая в доме покойница, даже имени которой не знает никто, и барыня, улыбку которой домочадцы все позабыли — столь долго её не видели. Иногда Палашке казалось, что в дом их пустили ядовитый туман, тот разошёлся клубами, впитался к обои, стены, половицы, картины и подушки, проник глубоко вовнутрь каждого слуги, лишил их радости, но более всего туман отравил саму хозяйку. Та медленно гибла от душевной болезни, а окружавшие её были немощны. Глядели, качали головой, но молчали. Что они могли? Палашка, как-то ночью собравшись, решилась пройти с образком из одного угла в другой по всем комнатам, но заметили и обругали, сказав, что делала всё неправильно и барского разрешенья на такое не давалось. Отправили, пристыжённую, спать, но после попрекать не стали — они знали, отчего девчонка такое удумала. К тишине в доме слуги свыклись, сами стали очень тихими, разговаривали нередко шёпотом и смотрели уныло. Всё будто замерло в тягостном ожидании: ожидании третьих суток, похорон, захода солнца, конца зимы, иной жизни. Словом, любых перемен.              Наконец, третьи сутки настали. Палашка утром зашла к Марии Владимировне разбудить, но та не спала — по виду, она всю ночь не сомкнула глаз. Одела её в привычное платье, сказала, что чернь из уваженья всей гурьбой пойдёт покойницу в последний путь проводить, хотя и не знали её при жизни. А Палашка, «еслив барыня изволит, при ней останется».              — Я тоже пойду.              — Нехорошо это, барыня. Девку простую хоронят, хозяева не ходят обычно. Вот и вам ни к чему быть там, останьтеся дома, — попробовала уговорить девчонка, но её мягко оттолкнули: «Не перечь, всё уже решено».              В одиннадцатом часу вышли из дома, сани с гробом впереди, остальные вслед, пешком. Погода была тёплой, безветренной. За ночь выпал пушистый снег, ноги вязли в белой каше, но колонна шла тихо, спешить некуда, потому не запыхались. Марию Владимировну под ручку вёл священник, она переговаривалась с ним о чём-то всю дорогу вполголоса, но потом выскользнула и пошла одна. Люд плёлся позади и смотрел вслед на её сгорбленную спину; они её любили, рабски, простыми своими душами, но любили и скорбели о ней больше, чем о той, кого на санях везли. Всего они не знали, но для себя уже какую-то историю сочинили и поверили в неё, вздыхали и крестились.              На кладбище мужики-землекопы дорожку протоптали, могилу подготовили и вокруг неё снег немножко раскидали, чтобы подойти можно было не упавши, не скатившись. Земля была мёрзлой, тяжёлой, а если присмотреться — глина. Вниз заранее набросали еловый лапник, а как колонна стала приближаться, мужики отошли в сторону перекурить.              Когда сняли крышку с гроба, Мария Владимировна впервые смогла разглядеть лицо покойницы. За их короткую встречу в коридоре поместья Лукиных, она не успела толком ничего разобрать, всё слишком быстро тогда случилось, а у себя в доме она к усопшей не подходила. Крепостной на вид было лет шестнадцать, сложена она была миниатюрно: худенькие ручки, худенькие ножки. Волосы у ней были длинными, особенного чудесного цвета — колосящейся пшеницы; расчёсанные и аккуратно сложенные локоны переливались в солнечных лучах, создавая вокруг усопшей некий святой ореол. Лицом, может, при жизни она была даже красива, однако в осунувшихся и заострившихся чертах красоты не было. Кожа пожелтела и туго обтянула нос, скулы, треугольник подбородка; глаза запали, вокруг расплылись охристые круги. Это было бедное, безвинное создание, что умерло раньше срока.              Крещенская не обманула: в обмен на ассигнацию выслала на крепостную бумаги. Прочитав целиком, Мария Владимировна узнала имя выкупленной ею девицы — Феодосия.              Священник принялся зачитывать последнюю молитву, когда старушки, опомнившись, зашептались, что забыли развязать покойнице руки-ноги. Мария Владимировна их расслышала, подошла и сняла сначала холщовый узел с ног, затем с запястий. Заметила, что кончики пальцев были чёрными — видать, отморожены. Мария Владимировна ещё раз посмотрела на покойницу долгим, жалобным взглядом, поцеловала в лоб, отошла. Принялись заколачивать, в яму бросать землю и монетки. Наконец, поставили крест.              — Идёмте, барыня, идёмте. Не оборачивайтесь только, — прошептал ей кто-то из своих крепостных. Мария Владимировна послушно шла, куда вели, потупив голову. Она не проронила ни одной слезы.              У дороги стоял дорогой экипаж с запряжённой тройкой, а подле — ожидала помещица. Одетая очень изящно, вся в чёрном — очевидно, собиралась быть вовремя, да опоздала. Чернь любопытно на неё посматривали, она была им неизвестна, в Игнашкино они не видели её ни разу. А когда незнакомка окликнула Марию Владимировну, они признали в её странном выговоре немку — и совсем подивились.              — Мария Владимировна! Постойте!              — Это вы, Татьяна Алексеевна? — удивилась Третьякова, когда признала в ней закадычную подругу губернаторши. — Но... зачем вы здесь?..              — Приехала поддержать вас. Такое всякому тяжело даётся, — сказала помещица, сжав ладони Марии Владимировны в своих. — Вы уж держитесь, пожалуйста. Чай, не родня вам она была, а крепостной.              — Вас она послала? — спросила Третьякова, хмурясь и заглядывая женщине в глаза. Обе поняли, о ком речь.              — Как вам сказать: и да, и нет. Идёмте в деревню обратно, по дороге поговорим, если не возражаете. — Она приобняла свою спутницу за талию и подтолкнула её в общий поток прощавшихся.              Не стоит скрывать, сколь сильно подивилась Татьяна Алексеевна, когда Третьякову увидала впервые. Она её узнала, конечно. Они виделись много лет назад, наверное, на каком-то приёме или на прогулке — уже и неважно. По сравнению с той пышущей благодатью женщиной Мария Владимировна была лишь тенью себя прежней, пустым отголоском. «За что только душенька держится?» — мелькнула у Поляковой в мыслях. В последних истязаниях Марии Владимировны отчасти она сама была виновна, что больно кольнуло ей сердце.              — Как вы справляетесь? — спросила Татьяна Алексеевна, но вовремя осознала настоящую глупость своего вопроса. Хотя спутница её ничего не ответила, лишь покачала головой и по привычке натянула уголки губ. — Мария Владимировна, вы нежная душа, но так убиваться из-за крепостной... Люди смертны, рано или поздно все там будем. Крепитесь, моя дорогая, да не горюйте так.              — Вы очень добры, Татьяна Алексеевна, но, право, вам не стоило...              — Что вы это говорите? Считай, вы теперь в нашем круге, историю по большей части целиком знаете, даже пострадали от неё. Да, история эта скверная, не для лишних ушей.              — Если вы об этом волнуетесь, то не нужно. Я никому не скажу.              — Так-то оно так. Лучше помалкивать. На одной этой смерти безвинной не закончится, поди. А мы ничто не можем, ничто у нас нет предъявить против душегубицы. Остаётся ждать, пока сама оступится.              — Три девочки, которых выкупили, в каком самочувствие?              — Вы их видели, да? Точно, вы вместе в экипаже ехали. Скрывать не буду, Мария Владимировна, девицы повреждены как физически, так и духовно. У них брали кровь — и много. Специально не доводили до смерти, истязали их всяко, запугивали. Сейчас в школе доктор знакомый, что болтать не станет, о них хлопочет, но прогнозы даёт положительные. При хорошем уходе надеемся, что пойдут на поправку. — Полякова обернулась к своей спутнице в попытке приободрить, но та лишь посмотрела на неё ясно и просто, будто за взглядом — никакой даже и мысли нет.              — Дочка Крещенской пьёт их кровь, — вдруг произнесла Мария Владимировна.              — Как ты сказала?              — Когда уезжали, девочка выскочила нас проводить с чашкой в руке. В чашке была кровь и во рту — когда девочка осклабилась, — тоже.              — Боже мой! Ужас! И ребёнка своего туда же...              Разговор прервался. Каждая задумалась о чём-то своём.              — Если вы теперь своя нам будете, то расскажу вам обо всём, чтобы догадками вы не мучились. Хотите? Хотя о чём говорить... Не очень уж много мы знаем и не так давно. Слухи о Крещенской лишь среди черни ходят, те боятся, но не распространяются особенно. А кому им сообщить? К кому податься? Мы бы тоже в неведеньи жили, кабы не школа. Разговоры воспитанниц Есения первая подслушала, — вы ведь знаете мою Есению? — ага, это она заставила их всё как на духу выложить, а потом нам с Лаурой пересказала. Поначалу мы восприняли её доклад критически. Кому если не нам не знать, что не всему, чего девицы болтают, верить можно, но после поговорили с ученицами с глазу на глаз, изучили корреспонденцию, что на адрес школы и губернатора приходит. Слухи стали медленно подтверждаться. А выкупленные Лаурой крепостные, обескровленные и на чахоточных больных похожие, тоже стали частицей пазла. Играть с огнём мы не станем, действовать нужно умно. И вы, Мария Владимировна, пожалуйста, лучше ничего не предпринимайте. Это опасно очень, Крещенская полностью помешалась рассудком. Кто знает, что следующее в её голову придёт? Она расчётлива, осторожна.              — Я не стану ничего предпринимать, обещаю. Можете на меня рассчитывать, — проговорила Третьякова слабо. Силы у ней были истощены окончательно одиночеством, болезненными укорами совести, бессонницей, тяжёлыми думами. Ей вспомнился презренный поцелуй. Какие черти толкнули её в тот омут? Зачем она полезла? Мария Владимировна, не осмелившись поднять глаз, спросила: — Скажите, Татьяна Алексеевна, вам Лаура Альбертовна обо всём из нашей поездки рассказала?              «Она тоже знает? Тоже в душе презирает меня?» — сомневалась Третьякова.              — Обо всём, — произнесла помещица. — Намереваетесь вернуть свои деньги обратно за крепостную? Ситуация, конечно, спорная очень...              — Нет. Пусть останется, как есть, не хочу споров, тяжб.              — Ваше право, я бы поступила так же, хотя сумма немаленькая... Бедная, бедная девочка! Отморозила ноги, руки, пока ехала за спасением. А потом всё закономерно: гангрена, горячка — врач, осмотрев, развёл руками. Двое суток боролась... Как жаль! Несчастное создание... — сокрушалась Полякова. — Только вот что мне непонятно, Мария Владимировна. Если было известно, что девочка не жилец, зачем же вы бросились её выкупать?              — В каком смысле было известно? — непонимающе вопросила Третьякова и даже остановилась. — Лаура Альбертовна знала, что я покупаю покойницу?              Полякова чуть наклонила голову, подтверждая её слова.              — Но почему не сообщила мне открыто? Даже не намекнула?              Здесь Татьяна Алексеевна развела руками: на этот счёт идей у ней не было.              Сначала ощутив негодование на губернаторшу, Мария Владимировна вдруг припомнила, как Лукина напряглась, когда разговор зашёл о выкупе беглянки и шепнула, даже сказав ей «ты»: «Маша, оставь, не надо». Она остановить хотела, но при Крещенской не могла: та намёка не внемлила. До чего стыдно! Как страшно стыдно... Третьяковой хотелось сквозь землю провалиться от отчаянья. Проклятущее её упрямство!.. Зачем же она полезла? Ещё целовать согласилась... И для чего? Зазря... Всё зазря.              Она обернулась к своей спутнице, но тут же потупила взгляд:              — Благодарю, что приехали, Татьяна Алексеевна. Больше я вмешиваться не буду, вы мне уж поверьте, пожалуйста. Это ведь была истинная причина вашего визита, да? Я больше вас не потревожу, сохраню всё в тайне, но если что — знайте, можете на меня рассчитывать. Благодарю ещё раз. Прощайте.              Отшагнув от собеседницы, она хотела было ускорить шаг. Право, стыд и скорбь её измучили, она устала, ей хотелось укрыться.              — Мария Владимировна, куда же вы? — окликнула её Полякова. — Не инспектировать вас я приехала, а предупредить только-то. Не обессудьте. К тому же есть у меня к вам предложение.              — Не понимаю...              — Вам дома одной не стоит оставаться. Посмотрите на себя, совсем за воздух держитесь. Вам и поговорить-то не с кем. Едемте со мной, в моё поместье? Погостите недельку-другую, чай, отвлечётесь, получше станет, горести сгладятся. Всё образуется.              — Вас обязали?.. Ответьте честно.              — Нет, Мария Владимировна. Это моё предложение личное, никто меня не вынуждал. Да и почему вы решили? Фи, глупости какие! Едемте, пожалуйста. У меня библиотека большая, поищите там пьесу. Насчёт постановки даже есть парочка предложений, оцените их, сгодятся ли. Да и Лаура обещалась сегодня заехать, посидим в одной компании.              — Уж это едва ли возможно, — горько усмехнулась Третьякова.              — О чём вы?              — Не претворяйтесь, что не знаете. Она меня считает уж совсем опустившимся существом! И даже руки мне никогда не подаст... И головы не повернёт в мою сторону... Меж нами всё кончено.              — Да отчего же Лауре быть с вами столь жестокой? Это не в её характере... я знакома с ней полжизни.              — Из-за поцелуя с Крещенской, уж конечно. Да и прочего — разве мало?              Татьяна Алексеевна уставилась на неё: очевидно, подруга рассказала ей всё о поездке в соседнюю губернию, да не целиком; посчитала нужным сохранить репутацию Марии Владимировны и о постыдных деяниях не упомянула вовсе.              Замешательство Поляковой не ускользнуло от внимания Марии Владимировны, она совсем сконфузилась, залепетала:              — Но я думала... Я, право, думала, что спасаю жизнь... И потому согласилась! Ведь цена — маломальская, можно перетерпеть. Не стану оправдываться. Поделом. Пожалуйста, оставьте меня, Татьяна Алексеевна. Мне совестно смотреть вам в глаза, я вас больше не побеспокою.              — Мария Владимировна!..              — Оставьте! — вывернулась Третьякова от её хватки, отчего несколько крепостных даже обескураженно обернулись. Полякова прекратила попытки, она посмотрела женщине вслед: та брела, потупившись, будто на плечи ей сложили пуды стыда и горя.       

❰ ... ❱

      Дома в людской были устроены скромные поминки, туда и дьячки прибились, и священник. По своему обыкновению, Мария Владимировна сразу ушла в спальню. Внутри неё всё колотилось, будто промёрзла изнутри и не могла никак согреться. Постучала Палашка.              — Войди.              Перед собой она держала маленький серебряный поднос: на нём рюмка и краюшек хлеба.              — Тако положено, — объяснила девочка.              Третьяковой вовсе не хотелось выпивать, но она поддалась обычаю: опрокинула рюмку, поморщилась и зажевала небольшим кусочком хлеба.              «Уж может заснёт после», — жалобно подумала девчонка и удалилась.              Пройдясь по комнате, как загнанный в клетку зверь, Мария Владимировна не могла отойти от разговора с Поляковой. Разные чувства ворочались в её душе, она не могла себя простить за опрометчивый поступок и представляла, какого ужасного мнения губернаторша с Татьяной Алексеевной о ней останутся. «Теперь и здороваться со мной презренно, знать меня стыдно...» — говорила она самоуничижительно. Выпить водки на голодный желудок было не лучшей затеей, мысли быстро стали путаться или, напротив, прояснились в своих отрицательных чертах. Походив-походив, наконец Мария Владимировна обессиленно упала на кровать, расстегнула пуговицы с платья и, как змейка, из него выползла. После сразу провалилась в сон.       

❰ ... ❱

      — Барыня спит уже и принять вас не может, — в третий раз повторила Палашка загородив проход в дверях, ей-богу, как маленький смешной домовёнок-хранитель. Она не сомневалась, что за такое поведение с уважаемой барыней их губернии её хорошенько отхлещут, но девочка твёрдо вознамерилась стоять на своём.              — Уберёте вы её или нет? — обратилась помещица к двум слугам, что боязно посматривали на их потасовку, но не вмешивались.              — Палашка, пропусти, коли велят... — подала голос кухарка.              — Нет! Хозяйка всю ночь маялась без сна, пусть хоть немного отдохнёт. Разве у вас к ней нет жалости совсем? — упрямилась Палашка. — Она только-только с похорон. Вы ведь знаете её историю и можете догадаться, как тяжело ей далось всё выдержать. Приходите в другой день, а сегодня дайте ей отдохнуть без волнений.              — Палашка, отступи, а то высекут — мало не покажется, — предупредили девочку, но та всё так же упрямилась и заслоняла проход.              — Не стану я с тобой пререкаться. Уберите ополоумевшую, — обратилась гостья к растерявшимся слугам. Те схватили за руки красную, как рак, и воинственную от проявленной смелости Палашку, но та упиралась всеми силами.              — Отстаньте! Уйдите! — завопила девочка сначала своим домочадцам, а после обернулась к губернаторше: — Проявите же хоть каплю милосердия!              — Что здесь случилось?              В едином порыве все обернулись на знакомый нежный, но заспанный голос. Мария Владимировна непонимающе взирала на сценку перед собой, она потёрла глаза и посмотрела то на одного участника происшествия, то на другого, но всё равно мало могла понять. Она опиралась на стену, будто твёрдо не могла стоять на ногах. Вид её тоже был совершенно рассеянным: вышла в тёплых сапогах, но в сорочке. К счастью, поверх накинула халат, но завязать как следует его не успела. Волосы тоже были в беспорядке: обычно туго стянутые в пучок на макушке теперь распушились и обрамляли лицо.              — Здравствуйте... — она с усилием сфокусирована на гостье взгляд. — Зачем вы здесь?.. Я думала, вы теперь пренебрегаете... — засомневалась она, потерявшись, что ещё сказать. Рассеянно посмотрела на слуг, приказала: — Уйдите все.              Когда остались в одиночестве, повисло молчание. Губернаторша прямо смотрела на хозяйку дома, растрёпанный вид её не удивил и не смутил нисколько. Однако не ускользнуло от её внимания, что Мария Владимировна за несколько дней совсем уж зачахла, как оставленный на солнце полевой цветок.              — Господи, Маша, что с тобой сталось?..              — Вы о чём?.. Ничего со мной... всё обычно... — она неловко запахнула халат и сложила пред собой руки. — Вы из жалости приехали, да?              — Таня передала, что тебе совсем худо, — оправдалась Лукина. — Я виновата. Погорячилась и поступила жестоко.              — Не надо, — отодвинулась Мария Владимировна, когда гостья захотела взять её за руку. — Я знаю, что вы меня презираете внутренне, но из-за вины проявляете участие и благосклонность. Но не надо, я заслужила презренья. Уйдите.              — За что мне тебя презирать? Ты агнец по-прежнему.              Третьякова взглянула неё смутно: уж не хочет ли она заставить её озвучить свой позор? Не издевается ли над ней?              — Вы сидели напротив, Лаура Альбертовна, и всё видели...              — Маша, не бери в голову, Крещенская обвела тебя вокруг пальца и посмеялась над тобой и надо мной заодно. Девочку жаль очень. Прости, что не помогла с похоронами, смерть и всё с нею связанное меня пугает настолько, что не могу пересилить. Татьяна Алексеевна была всё время рядом?              Третьякова отмахнулась от вопроса, произнесла резко и обиженно:              — Вы знали, что я покупаю покойницу?              — Была уверенна в этом почти наверняка... На момент покупки она ещё жива была, конечно, но легко было догадаться, что не выкарабкается. Ох, она полдня ехала в почтовой карете по холоду в простецком платье, отморозила все пальцы ног, да и руки тоже. И с этим, может быть, ещё можно было что-то сделать, но почти сразу у ней открылась горячка. Девочка была обречена.              — Её звали Феодосией, — тихо проговорила Третьякова после минутного молчания.              — Красивое имя...              Хозяйка дома прошлась по коридору, но потом, будто бы опомнившись, пригласила гостью присесть на софе в её спальне — эта комната была ближе, а в зале, наверное, творился беспорядок. Губернаторша приняла приглашение — всё-таки после пережитого их можно было считать уж если не близкими приятельницами, то точно компаньонками. В комнате, однако, тоже было не прибрано: постель склочена после сна, рядом с кроватью валялось платье, на каминной полке скопились книги и какие-то листы. Но больше всего губернаторше бросилось в глаза завешенное белой простынёю зеркало туалетного столика.              Палашка принесла гостье кофею, как та любит, поставила напротив на небольшой тумбе и, насупившись, услужливо поклонилась. В ответ губернаторша пронзила её недовольным взглядом и осуждающе покачала головой. На подносе вместе с кофием были также и простые блюда, что подают на поминках: блины с мёдом, жаркое, кисель из смородины, а также две рюмки и маленький графинчик с водкой.              — Уговорите её, пожалуйста. Почти двое суток в рот и крошки хлеба не брала, — тихо прошептала Палашка губернаторше, пока подавала ей чашку с кофеем. После чего девочка низко поклонилась и выскользнула из комнаты.              — Не начинайте, сама вижу, что распущенная. Прикажу сегодня же наказать, — проговорила Мария Владимировна, будто знала, о чём подумала губернаторша. Палашкиной просьбы она не расслышала.              — Нет, зачем же? Всем бы таких преданных слуг. Бросалась прямо как моська на слона, — усмехнулась Лукина. — Но всё-таки научить её сдержанности стоит. Или она меня одну не выносит?              — Ну, скажем так: вы отчего-то не пришлись ей по душе и этого она не скрывает. Я переговорю, простите за её поведение.              — Маша, перестань метаться по комнате, беспорядок твой меня нисколько не смущает. Сядь подле и поешь как следует, — в деланном приказном тоне обратилась к ней Лукина после того, как некоторое время понаблюдала, как Мария Владимировна прибирала разбросанные вещи, но по большей части бессмысленно переносила их с одной места на другое.              Третьякова послушалась, но спокойно сидеть ей было тяжело: она завязала халат, пальцами причесала волосы, отбросила их на спину, чтобы совсем не выглядеть неопрятной. Она взяла чашку с кофеем, но руки дрожали, и та звонко бряцала о блюдце, — и волнения было не скрыть. Обе это видели; Марии Владимировне было неловко, но она притворялась, будто ничего не происходит. Губернаторша хмуро за ней наблюдала.              — Что с тобой? — не выдержала Лукина.              — Можно я?.. Не подумайте, я обычно не переношу, но сегодня... просто... мне так плохо... — она суетливо налила из графина себе рюмку водки, посмотрела на губернаторшу вопросительно: «А вы будете?», но та отказалась. Мария Владимировна неуклюже и нервно выпила одна.              Губернаторша не понимала, что на Третьякову нашло: отчего накинулась на графин, как самый настоящий горемычный пьяница? Но осуждать её не могла, терпеливо ждала, пока справится с обуреваемым волнением.              — Давай исправимся, наверное? Хватит нам друг другу «выкать». И поешь, пожалуйста, пока не остыло. Посмотри на себя: кожа да кости.              — Нет, мне не хочется... Нет аппетита...              — Ешь. А аппетит приходит во время еды, в детстве нянька не учила разве? — настояла на своём губернаторша. — Давай, ты знаешь, со мной бессмысленно пререкаться.              Хозяйка дома глубоко вздохнула и, как бы подумав: «Делать нечего!», повиновалась. Взяла тарелку с жаркое, отправила несколько ложек в рот, но вкуса будто бы не почувствовала.              — Маш, я приехала с целью.              — Какой?..              — Я считаю, что тебе нужно на время покинуть Игнашкино и пожить в другом месте, — аккуратно заметила губернаторша.              — Какие глупости! Куда же мне идти? Это моё поместье, угодья и души. Это мой дом и дом моих детей... моего сына, — через силу подправила она. — Другого пристанища у меня нет, да и не надобно.              — Маша, ты здесь совсем замкнулась, заперлась со своим горем и мучаешь себя, губишь понапрасну.              — Это моё дело. Разве я не имею права? — колюче отозвалась Третьякова.              — Нет, не имеешь.              Третьякова пораженно на неё уставилась: мол, объяснитесь, дорогая гостья, что вы имеете в виду?              — Тебе нужно что-то делать, найти занятие и на время уехать. Дом и всё вокруг напоминает тебе о твоих страданиях, подпитывает их. Может быть, ты и хочешь исцелиться, это место тебе не позволяет. Если не ради себя самой, то подумай об Олежке! Ты его круглым сиротой оставить удумала? — От подобного обвинения у Марии Владимировны собрались слёзы в глазах, но губернаторша была нещадна: — Он ребёнок ещё, ему опора нужна, он ещё и жизни-то не знает. А на кого он сможет опереться, как не на тебя? Маша, коли не побережёшь себя, в следующий раз Олежка домой воротится мать хоронить. Считаешь, твой ребёнок недостаточно вынес? Мало ему было? Сначала отца, потом сестру... а скоро и тебя!              — Что вы такое городите... — поднялась с софы Третьякова, отвернулась. Обвинения губернаторши больно резали ей сердце.              — А ты посмотри на себя! — Лаура Альбертовна поднялась вслед, скинула простынь с зеркала и зажала Машу, чтобы та на себя взирала и не могла выкрутиться. — Гляди внимательно! В гроб краше кладут!              — Пустите... — прошептала Третьякова. Странное, чужое ей существо в отражении её напугало. «Нет, это не я...» — со страхом подумала она, но знала, что себя обманывает. Она заплакала. Губернаторша обняла её и крепко удерживала, хотя та пыталась вырваться.              — Я устала, я так устала...              — Поплачь немножко, авось лучше станет... Поплачь... А после мы уедем, поживёшь со мной или в школе, или у Поляковой — где комфортнее тебе будет. До лета останешься, а там уже Олежка на каникулы воротится, будешь им заниматься. Да? Всё образуется... но сейчас, Маш, тебе надо моего совета послушаться. Надо уехать... — шептала губернаторша, увещевала до тех пор, пока Мария Владимировна в её объятиях не перестала всхлипывать. Всё напряжение бурной волной вышло с этими слезами, и той действительно стало легче. Лукина усадила Машу обратно на софу, налила ей рюмку. Та выпила.              — Поедешь, да? Согласна?..              — А Александр Семёнович не будет против, что у вас остановлюсь?..              — Разве ты не знаешь, какой он радушный человек. Он будет доволен, если у нас в доме остановишься. По его мнению, губернаторский дом — не дом вовсе, а настоящий постоялый двор. Гости у нас постоянно.              — Скажите честно, он снова вас уговорил, да, Лаура Альбертовна?              — Помилуй! Ты теперь ни в одном вопросе мне доверять не будешь? — она взглянула на собеседницу с усмешкой. — Нет, конечно. Моя инициатива. И перестань, Маш, мне «выкать». Мы же вроде бы договорились?              — Татьяна Алексеевна сегодня мне тоже предлагала у неё остановиться. Вы просили?              — Здесь я не при чём...              — Мне будет очень неловко вас обременять...              — Чем ты будешь меня обременять? Не собирай чушь... Обременять! Выдумала! Если не затруднит, будешь мне помогать в делах школы. Скоро к Поляковой пребудет новая преподавательница, вместе съездим знакомиться. Выскажешь потом своё о ней мнение, м? К тому же мне давно нужна в делах помощница...              — А Татьяна Алексеевна разве не помогает вам?..              — У Татьяны Алексеевны такой характер изнеженный, что она берётся только за то, что её персоне интересно. Как что важное от неё потребуешь — упрётся, уедет кататься, в гости, в итоге отбрехается и, уж конечно, не выполнит. Не думай, что я жалуюсь. В остальном она прекрасный делец.              Мария Владимировна согласно кивнула. Разговор снова прервался.              — Выпьете, пожалуйста, со мной? — тихо спросила Третьякова через какое-то время. — Вы, наверное, думаете, что я настоящая пьяница, но сегодня... просто чувствую, что надо. А? Выпьете?..              — А тебе не хватит? Плохо не станется? — с сомнением вопросила Лукина. У собеседницы её неестественно покраснели щёки и движения стали несколько несобранными.              — Эта последняя...              — Ну, давай. Что же не выпить?              Мария Владимировна опрокинула очередную рюмку, ужасно морщась, чуть ли не подавившись, но после откинулась на софу в расслабленной позе. То, как она была одета, какой имела взгляд и позу, можно было бы посчитать неприличным, но Мария Владимировна не стыдилась. Она задумалась, действительно ли ей стоит немного погостить у Лукиной или лучше отправиться к родственникам в соседнюю губернию? Она сомневалась. Тётки, дядья и их многочисленное окружение в какой-то мере были даже милы, но из-за неумелого расходования средств постоянно находились в стеснённых обстоятельствах и без конца об этом причитали. К тому же увлечения их Марии Владимировне никогда не нравились, но её заставляли в них участвовать — она поначалу мирилась, а потом делалась неприятной и раздражительной. Одиночества они не признавали, и Марию Владимировну в покое не оставляли ни на минуту, без конца водили какие-то разговоры, пустые по своей сути, и очень много сплетничали о соседях. С родней ей было скучно, их обществом она тяготилась, и прерогатива ехать к ним до начала лета не прельщала. А, с другой стороны, остановиться у Лукиных? Разве это приемлемо? Если она им надоест, но из вежливости и жалости они будут терпеть, когда же она от них съедет. Нет, ни за что! Это так некрасиво...              — О чём вы задумались, Мария Владимировна? — нескромно спросила губернаторша, но, впрочем, не настаивая на ответе. Она поднялась, чтобы зажечь несколько свечей, а то становилось темно.              — Почему снова на «вы»? — удивилась Третьякова.              — Поскольку меня в этом вопросе вы не поддержали, мои обращения, должно быть, посчитав фамильярностью, я подумала, что лучше снова вернуться к прежнему. Если переходить, то обоюдно.              Мария Владимировна прикусила язык. Сейчас она бы не смогла свободно ей сказать «ты» и назвать её просто Лаурой; чересчур строгая к манерам, она «тыкала» только слугам и то, только своим. Обращение к губернаторши без формальностей показалось бы неприемлемым, она чувствовала, что не пересилит переступить эту грань. Но в то же время она была вовсе не против несоблюдения формальностей со стороны свой собеседницы; ей приятно, когда та говорит «Маша», будто отбрасывая отчество, отбрасывает и все преграды между ними.              Лаура Альбертовна зажгла свечи и снова села рядом, вопросительно посмотрев на Марию Владимировну в ожидании вердикта.              — Я понимаю, но... — неуверенно проговорила та, но не окончила предложения и, опомнившись, быстро перескочила на другое: — Вы спросили, о чём я задумалась. Я скажу. Я рассуждала, принять ли ваше приглашение погостить или лучше отправиться к родственникам.              — И что же?              — Мне боязно, что я вам с Александром Семёновичем быстро надоем, но из вежливости вы не попросите меня уехать и будете терпеть насилу.              — Этого не случится! — отмахнулась от такого предположения Лукина.              — Как вы можете знать сейчас? Нет, я уверена, это обязательно произойдёт...              — Даже если и так, то я на время съеду в школу, а губернатор сбежит к своим многочисленным приятелям. Нашли же, Мария Владимировна, проблему! — то ли в шутку, то ли всерьёз фыркнула Лаура Альбертовна. — А что же ваши родственники?              — Совестно говорить о них плохое, но они такие... не знаю... душные? В сущности они вовсе не плохие люди, но долго я с ними не выношу.              — Тогда точно вы должны остаться у нас с губернатором — не придётся церемониться.              Третьякова улыбнулась: для забавы представить себе это было легко, но почти невозможно в реальности.              — Если у родственников вам не любо, то выбор не велик: можно в школу ещё либо к Поляковой. Что в итоге решили: куда поедете?              — К вам?.. — неуверенно произнесла Мария Владимировна. Уж не алкогольные ли пары являются причиной её лёгкого согласия, напугалась она. «Но я не пьяна вовсе, — заметила про себя. — Ну, если уж только чуть-чуть, и то больше от усталости». — Только поедем завтра, пожалуйста?              — Завтра, когда вы уже передумаете.              — Быть может... — не стала перечить Третьякова. — Просто это для меня дико... Бросить дом, переехать вдруг так, с бухты-барахты, расстаться со всем привычным. Я постоянно буду обо всём тревожиться, а это сделает меня нервной.              — Ну, рассуждайте тогда. Пришлёте записку, коли что, — засобиралась Лукина.              — Постойте, куда вы? — резко села Третьякова и схватила свою спутницу за коленку, чтобы та не поднялась с софы. — Разве не останетесь? Со мной настолько скучно?              — Не скучно, Мария Владимировна, но беседа и, наверное, день целиком вас порядком утомили. Лягте отдохните. Я вижу, у вас уже слипаются глаза.              Мария Владимировна встала и снова завесила простынёй зеркало, при этом стараясь избегать своего отражения, будто злого рока. Посмотрела в окно: вечерело. Небо становилось глубоким, кобальтовым с лиловыми и багровыми оттенками, смутно сияли гвоздики-звёздочки. Ей вдруг вспомнилось, как сегодня заколачивали гроб. Мужики делали это умело: для каждого гвоздя всего два или три удара. Потребовалось всего лишь несколько минут. Это воспоминание вновь нагнало на неё тоску.              — Если нужно езжать, то, конечно, не стану удерживать, — произнесла Мария Владимировна, глядя в окно, но затем повернулась к собеседнице: — Но я бы очень хотела, чтобы вы остались. Или некрасиво просить о таком?              — Маш... — начала Лукина, но не смогла закончить предложение.              — А?..              — О чём вы мне не договариваете?              Третьякова пожала плечами: право, она была перед ней как открытая книга, скрывать ей было решительно нечего, всё — наизнанку.              — Давайте, укладывайтесь сейчас, я посижу с вами, пока не уснёте, — сказала Лукина и принялась поправлять одеяла и подушки, чтобы той тепло и уютно спалось.              — Это...              — Дело привычное. Ложитесь, пожалуйста, не конфузьтесь.              — Привычное? А кого вы ещё так укладываете? — непонимающе спросила Третьякова. Такая забота строгой губернаторши ей была совсем уж в новинку. Хотя развязывать пояс халата и стягивать сапоги всё-таки принялась, пусть несколько робко и неуклюже, точно юная девица перед осмотром врача.              — Если забыли, у меня за пазухой шестнадцать детей, а ещё и двое родных, — объяснила Лукина, после чего прошлась гасильником по свечам. В комнате стало сумрачно, хотя по-прежнему горел камин. Взяв лопатку, она подкинула несколько горстей угля, чтобы огонь к утру не потух, потом присела у Марии Владимировны в ногах. Та смотрела на неё рассеянно: выпитые рюмки на пустой желудок, бессонные ночи и усталость сказались отчётливо на её внешнем виде.              — Всё образуется, Маш, спите, пожалуйста.              — Я никогда не целовала женщины, — прошептала Третьякова так тихо, будто сама боялась своих слов. Но губернаторша её расслышала. — У меня даже мыслей никогда таких не возникало, а с Крещенской — я просто хотела выкупить крепостную. Ещё я злилась. На вас. Злилась, что вы не заступились за бедную девочку, ведь я тогда не знала... что всё было бессмысленно. Наверное, вы считаете меня полной дурой?              — Не считаю.              — Я просто хочу, чтобы вы знали, Лаура Альбертовна, что я никогда не делала ничего подобного, а если бы мне сказали, что способна на такое — я бы ни за что не поверила, — принялась уверять Третьякова.              — Маш, что было, то было. Вам нечему стыдиться.              — Разве это правда? Вы так думаете на самом деле? — неуверенно спросила Мария Владимировна, сомневаясь, что та лишь озвучивает то, что она хочет услышать, но не свою настоящую позицию, чтобы не расстроить.              — Да, я так думаю. Спите и больше не тревожьтесь об этом.              — Тогда можно сказать, что никакой преграды больше между нами нет? Ваше мнение обо мне не дурно?              — Нет, Мария Владимировна, я не думаю о вас дурно.              Третьякова посмотрела на собеседницу с сомнением и через силу заставила себя ей поверить.              — Если вы говорите действительно правду и всё между нами вполне ясно, то останьтесь со мной здесь, рядом?..              — Маш...              — Так я пойму, что вы мне доверяете. А вы — что во мне вовсе нет той скверны, за чем вам пришлось наблюдать. Пожалуйста? — Мария Владимировна следила за каждой чёрточкой лица своей гостьи, видела, как та хотела отказаться и пыталась найти слова, чтобы сделать это деликатно, не обидев. Третьякова обратилась ещё раз, с надеждой: — Останьтесь, пожалуйста?..              — Подразумеваю, что в вас говорит больше спиртное, чем здравый рассудок... но если уж так хочется, то ладно. — Она небрежно обогнула постель с другой стороны, расшнуровала сапоги и уже хотела прилечь поверх одеяла, когда Третьякова заметила:              — Разденьтесь, ведь так неудобно.              В словах Маши был резон, и Лукина послушалась. Когда забралась под одеяло, она помедлила, но всё-таки решила её обнять, со спины, положив руку ей на живот. Она чувствовала, что её компаньонка замерла мраморной статуей и даже задержала дыхание, но когда Лаура Альбертовна, поняв, что сделала лишнее, захотела отодвинуться, Третьякова её удержала. Поёрзала, вздохнула и прижалась ближе. Более всего она нуждалась в человеческом тепле, присутствии, маломальском участии. Она слишком устала от одиночества. Устала от тишины и холодной постели. И если уж так сложилось, что никто иной не может протянуться ей руку помощи, губернаторша возьмёт это на себя.              — Лаура Альбертовна?.. — чуть погодя обратилась Третьякова, еле-еле слышно — она уже почти провалилась в сон.              — М-м-м?              — Вы из жалости, да?              — Из жалости, — подтвердила она. — Но не только...              Лукина поцеловала сначала Машу в плечо, впрочем, покрытое сорочкой, а потом в затылок.              Ночь прошла спокойно.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Завидую вóлнам — несущим тебя —       Завидую спицам колёс.       Кривым холмам на пути твоём завидую до слёз.              Всем встречным дозволено — только не мне —       Взглянуть на тебя невзначай.       Так запретна ты для меня — так далека —       Словно господний рай.