Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Зимою световой день всегда короток, и в восьмом часу утра темно ещё, будто ночью. Однако Палашка привыкла просыпаться рано, дабы успевать переделать все свои домашние обязанности до того, как встанет барыня. Отбросив одеяло, она потянулась, умылась холодной водой, надела рубашку, поверх — грубый сарафан с вышивкой и передник. Вплела в косы жёлтые ленты. Постояла недолго перед образком, а после выскользнула из своей комнатушки. Девочкой она была сговорчивой и проворной, успевала то тут, то там: и воду греться поставить, и на кухне помочь, и скотину покормить, и в гостиной прибраться. Времени она не замечала: за делом минуты утекают сквозь пальцы. Да и не жаль! Скуки Палашка никогда не знала и всегда находила, чем себя занять; любила петь, сочинять про себя небылицы, да и болтушкой была ужасной — рот на затыкается, хотя секреты хранить умеет лучше прочих. Упёртая, чужих секретов никогда не выдаст, свой и подавно. Хотя про её тайну все слуги знали — настолько уж очевидна. Даже подшучивали над девчонкой несерьёзно и считали, что обожание ихней барыни скоро пройдёт, когда благоверного своего встретит. Там замужество, детки, своё хозяйство — словом, иные заботы. Не до девичьей влюблённости станется. Однако Палашка с их пророчествами не могла согласиться: она чувствовала, будто вся судьба её плотно была с судьбою Марии Владимировны связана, и никак не разорвать эту связь. Любая прихоть, любой барский каприз был ей мил и исполнялся старательно и усердно, а печали господские разделялись Палашкой, будто были её собственными. Девичье сердце было полно. Она часто мечтала о всяких глупостях, сознаться в которых слишком постыдно — засмеют, унизят. Потому о них не рассказывала, хотя мечтания свои она лелеяла бережно.              Вот и теперь, намывая посуду, Палашка воображала, как поедет с барыней на городскую площадь в Масленицу, будет смешить её, упросит себе леденец. Люд будет петь, печь калачи, походят в большом хороводе, где крестьянский ребёнок с балованным барчонком возьмутся за руки, словно никакой сословной пропасти меж ними и нет вовсе. На Марии Владимировне будет платок с жар-птицами — непременно дошить его успеет. А ещё наденет золотые серёжки с голубыми каменьями, что в шкатулке лежат, давно ненадёванные. На барыню будут все засматриваться, кланяться ей и жать ей ручку. А Палашка подаст рубль убогой, что всегда при церкви милостыню просит, и даже поцелует ту в лоб, как настоящая благодетельница. К обеду вдвоём возвратятся домой, напьются чая с малиновым вареньем. Мария Владимировна напишет письмо к сыну в Петербург, а потом почитает ей какую-нибудь французскую книжку до самой темноты.              Чудесные мечты мало сносились с настоящим, но Палашка, напридумав, уже поверила, что всё точно так и станется. Мешалось одно — губернаторша. Правительницу их губернии девчонка не воспринимала и считала, что за последние злоключения их барыни та ответственна в полной мере. Своим вторжением г-жа Лукина разрушала их идиллию: более Мария Владимировна не звала Палашку к себе вечерами, только сердилась на неё, уже который раз грозилась наказать. В мотивы благожелательные губернаторши девчонка не верила и подозревала, что та намерена у их хозяйки лес выменять за бесценок — о таком на кухне судачили, когда кто-то выказал предположение и обозначил резон их знакомства. Палашка в эту теорию поверила и других в ней — впрочем, довольно успешно — убедить пыталась.              — Хватит уже тереть, дыру скоро протрёшь! — окликнула Палашку кухарка. — Сходи-ка к гостье лучше. Девятый час скоро, может быть, она поднялась и ей надо чего. Давай-давай. И не фыркай перед ней, а то точно схлопочешь. Веди себя тише воды, ниже травы, не испытывай терпенья.              Девочка нахмурилась, но пошла. А куда деваться? Если посылают — идёшь смирненько.              Она поднялась на второй этаж, свернула по коридору направо и, постучав, тихонько приоткрыла дверь гостевой спальни. Просунув голову, как мышка, она осмотрелась: постель была не тронута, вещи аккуратно прибраны и все на своих местах, огонь в камине угас. Похоже, что в комнату никто даже и не входил после того, как Палашка вчера её приготовила.              «А где же тогда губернаторша?» — поразилась девочка. В том, что Лаура Альбертовна вчера не покидала поместья, она была уверенной: её возница, Федот, ночевал в поместье, а уже спозаранку нахваливал их гренки и заигрывал с кухарками. «Не могла же она оставить возницу у нас, а сама уехать», — рассуждала девочка.              «В другую комнату разместили неужели?»              Палашка заглянула в соседнюю спальню. Уже не так аккуратно и бесшумно — резко дёрнула дверь. Но та комната была тоже не обитаема.              Тоненькой иголкой Палашку кольнула ревность. Ей было обидно подумать, что губернаторша стала для её барыни близкой подругой так скоро и теперича они спят в одной постели. «Да и прилично ли это?» — возмутилась девчушка. Даже не успев придумать предлога, Палашка на цыпочках подобралась к хозяйской спальни. Она мало думала, более всего ей хотелось убедиться. Приложилась ухом: тихо, ни шепотка, ни шевеленья.              Подобные подглядывания были ей чужды — всё-таки была воспитана прилично и могла разглядеть в своих поступках, где добро и зло. Однако чем дольше сталкивалась с житейскими неразберихами, тем больше путалась. Своим дерзким для простой служанки деяниям она легко находила оправдания — всё из любви, из преданности, сострадания. «Еслив иной никто не вступится, — рассуждала она, — то я уж барыню не брошу».              Тогда, обхватив потной ладошкой медную ручку, Палашка толкнула от себя дверь аккуратно, будто выполняла филигранную работу. Подозрения её подтвердились: губернаторша действительно осталась на ночь в хозяйской спальне. Шторы не были задвинуты, и слабое рассветное свеченье позволяло еле-еле разглядеть обстановку. Остатки еды никто вчера не унёс, посуда была расставлена на столике беспорядочно. На спинке стула висели платья и халат, рядом с кроватью небрежно оставлены две пары сапожек. Зеркало завешано белой простынкой. На софе, тумбочке и каминной полке разбросаны какие-то бумаги, конверты, письма, в стопку составлены несколько толстых книжек.              Палашка осмотрелась внимательно, будто воришка, что вторгся в чужую жизнь прибрать то, что плохо лежит. Внутренне она трепетала, ей было боязно, что кто-то заметит.              Наконец, Палашка бросила взгляд на постель.              Ей хотелось быть обманутой своими же глазами, хотелось протереть плотно сжатые веки кулачками, чтобы всё увиденное стало мутным отрывком дурного сна и рассеялось, как туманные пары. Однако всё было наяву, и страшное отчаянье защемило девчонке сердце. Её барыня, привыкшая спать с правого краю, ближе к окну, теперь перебралась на другую половину. Как если бы замёрзла, она искала тепла у своей гостьи и плотно прижималась к ней боком, обхватив за талию рукой. Голову положила на плечо губернаторше, с которого сползла сорочка — и щекой она ощущала бархат чужой кожи. Дыхание их сцепленных тел было тихим и глубоким, словно их усыпили ядовитым зельем и век им не проснуться.              Палашка потупилась. Она чувствовала себя раздавленной и ничтожной. Ей надо было закрыть двери спальни и уйти бесшумно, но стопы её словно приколотили гвоздями к порогу. Палашка медлила. В груди зашевелились бесята, что возникают всегда и естественно, когда, почувствовав боль, мы хотим причинить не меньшую в ответ. Палашка проскользнула внутрь спальни и, сев на корточки перед камином, взяла лопатку и стала сгребать золу в совок. Противное скрябанье металла о камень разлетелось по комнате. В постели завозились, зашуршало белье, скрипнули брусья кровати. Палашка замерла, но не обернулась. Сердце её колотилось безумно, но совестно за свои деяния ей не было. Когда снова стало тихо, горничная отложила совок и вонзила лопатку в ведёрко с углём. Шум не мог остаться незамеченным.              — Который час? — услышала она шёпот за спиной. Немного охрипший ото сна всё равно был узнаваем. Палашка с трудом сдержала дерзость при себе.              — Почти девять утра, госпожа.              — Почти девять? Ох, боже мой! — чуть слышно заворчала губернаторша. — Вели Федоту запрягать немедля, подай воды умыться и сделай кофею.              Палашка взяла совок с золой, поднялась и обернулась. Действия её возымели желанный эффект: барыня отползла к другой стороне кровати, укрылась с головой и продолжила мирно сопеть в подушку, а гостья её пробудилась и спросонья, неуклюже застёгивала пуговки на сорочке. Палашкины бесята ликовали из-за удачной маленькой пакости.              Девчонка присела в реверансе и удалилась выполнять поручения.       

❰ ... ❱

      Вопреки представлениям о сытой и беззаботной чиновничьей жизни, положение губернаторши обязывало Лауру Альбертовну заниматься делами обстоятельно, разрешать тяжёлые споры, не доводя их до судов или кровопролития, давать указания, выслушивать причитания и раздавать советы. По обыкновению, дни её были расписаны с самого утра до ужина и подчинялись строгому порядку. Сегодня, к примеру, она обещалась прибыть к графине Розенберг, что бестолково отписала племянницам своё имущество, вместо того чтобы завещать его. Как оно часто и бывает, родственницы не долго были благодарными и распоряжаться полученным стали на свой манер, с тёткой нисколько не советуясь. Г-же Лукиной предстояло уладить их конфликт пока неизвестно какими средствами, но «вмешаться и прекратить сей беспредел» (как умоляла сама графиня) она была обязана. Хотя желания принимать участия в этом заранее проигрышном деле Лаура Альбертовна не имела вовсе. Предчувствовала закручивающуюся кабалу и взаимные бесконечные упрёки, которые придётся смиренно выслушивать.              Она села и методично принялась застёгивать сорочку. Пуговицы маловаты для прорезанных дырочек и потому постоянно выскальзывают, тем самым открывая глубокий вырез декольте. В домашних условиях это ничего, но в гостях неприлично. Губернаторша сделала про себя отметку дать наконец порученье портнихе перешить пуговицы, чтобы впредь не натыкаться на такое неудобство.              Лаура Альбертовна, чуть наклонив голову, посмотрела на спящую хозяйку поместья. Та отвернулась к окну, укутавшись в одеяло, будто в осиный кокон. Дыхание её было размеренным и бесшумным; Палашкины приготовления серьёзно не нарушили её сна.              Однако когда губернаторша уже хотела подняться с постели, закончив застёгивать пуговички, Мария Владимировна сменила позу: она снова закинула руку и прижалась боком. Жест её был столь непринуждённым и естественным, отчего нетрудно было догадаться, как она привыкла обнимать мужа. Лукиной снова стало жаль её. Она одарила спящую женщину нежно-отчуждённым взглядом. Лицо Марии Владимировны было расслабленно. На лбу, где была рассечена кожа, оставалась тоненькая корочка, что вот-вот должна была отвалиться. Жёлтый синяк почти не был заметен. Длинные светлые волосы разметались по подушке и уже требовали ухода — засалились на корнях.              Вошла Палашка с графином, медным тазиком и полотенцем. Противная девчонка даже не попыталась вести себя тихонько, и как только таз со звоном коснулся поверхности тумбы, Мария Владимировна разлепила глаза. Она хмуро уставилась на губернаторшу, будто бы напрочь забыла, кто она и почему находится в её постели. Первая реакция — возмутиться и отодвинуться, но, отвлёкшись на источник шума — Палашку и быстро оглядев всю комнату, Мария Владимировна обрела воспоминания и расслабилась. Хотя отодвинуться ей всё же потребовалось — всё-таки неловко обнимать чужого человека. Сделала это несколько смущённо и неохотно.              Тем временем Палашка составляла грязную посуду с остатками еды на посеребрённый поднос. Когда закончила — удалилась, оставив дверь открытой нараспашку.              — Уже утро? Так темно.              — Да, почти девять. Поспите-ка лучше ещё часок-другой, чтобы восстановить силы.              — А вы?              Мария Владимировна чувствовала на себе изучающий взгляд губернаторши. Ранее перед этим взглядом она робела. Непроизвольно ей хотелось прекратить эти разглядывания, отвернуться и спрятаться, но теперь, напротив, было приятно. Она смущённо улыбнулась.              — Увы, у меня нет привилегии нежиться до обеда в постели, чему я немного завидую. Нужно ехать, — сказала Лукина.              Мария Владимировна закусила нижнюю губу: она не знала, может ли расспрашивать. Их примирение было хрупким, а любая оплошность вроде брошенной необдуманно фразы могла снова развести их по разным сторонам.              — Моё предложение насчёт переезда в силе. Александра Семёновича я предупрежу, об этом даже не волнуйтесь; в доме вас встретят со всем удобством. Если что нужно — говорите без стеснения. И не робейте, если меня или Александра Семёновича не окажется, чувствуйте себя в поместье свободно, как дома.              — Не сердитесь только, пожалуйста, но мне неловко вторгаться... Вы ведь вовсе не обязаны?..              Лукина поджала губы и чуть качнула головой. То был различимый проблеск раздражения, но ответила она всё-таки уступчиво:              — Как хотите. Уговаривать более не стану, лишь сообщаю, что моё мнение неизменно. — Губернаторша завозилась с напускным спокойствием, чтобы отбросить одеяло и подняться, но Третьякова удержала её за запястье.              — Вы сердитесь на меня?              — Совсем нет, — ответила Лукина распахнутой двери, но никак не собеседнице. Нельзя сказать, что она действительно сердилась, но была недовольной. Выкрутила запястье из нежной хватки.              Мария Владимировна глубоко вздохнула: «Незаметно, но вот мы снова по разные стороны. Что я сделала не так?»              Вошла Палашка с кофием для их гостьи. Расставила приборы и снова удалилась.              Взяв неряшливо брошенную одежду со спинки стула, губернаторша надела её через верх. На подоле остались глубокие складки — оно явно требовало утюга, и г-жа Лукина сему открытию чертыхнулась. Показаться на встрече с графиней в таком виде ей было неприлично. К тому же волосы сама поднять не сможет — каштановые локоны спали, а даже для самого простого шиньона ей требовались шпильки. Ощущая свою неопрятность, губернаторша скинула с зеркала простынь, чтобы, глядя в отражение, хоть немного привести себя в порядок.              Тучно вздыхая над причёской, с которой не могла сладить своими силами, Лукина обернулась к женщине, что осовело за ней наблюдала. Нечестно было бы обвинять её в том, что губернаторша опаздывала на встречу и имела непрезентабельный вид, но иной кандидатуры выплеснуть раздражение у г-жи Лукиной, к сожалению, не было.              — Что?! — резко бросила она, чтобы прекратить эти пристальные разглядывания. Из-за мятого платья, несобранных волос и припухшего после сна лица губернаторша чувствовала себя уязвимо.              Мария Владимировна потупилась. Ещё четверть часа назад женщина чувствовала тепло её тела в своих объятиях, а теперь их снова разделяет пропасть непонимания.              — Вы спешите?.. — спросила Третьякова, но так и не дождалась реакции. Вопрос посчитали риторическим, ответ — очевидным. — Давайте я позову Палашку помочь с причёской, она умелица и быстро справится.              — У меня нет на это времени, — отрезала Лукина, отчего Третьякова снова притихла и не предприняла попытки помочь и не позвала служанку. Она не понимала, что привело её гостью в дурное расположение духа вот так вот, на пустом месте.              Губернаторша цокнула, бросила попытки сделать что-то приличное с волосами и, схватив сапоги, принялась их натягивать и шнуровать.              — Лаура Альбертовна, я сделала что-то не так? Простите меня... Я не понимаю... Давайте объяснимся сейчас?              Закончить ей не дала Палашка. Девочка снова прошмыгнула в комнату, чтобы прибрать сор, разбросанные вещи, бумаги. Заниматься этим впору, когда в комнате никого нет, но уж точно не при хозяйке и не при её гостье. Лукина пораженно уставилась на Марию Владимировну, мол, объясняйтесь, дорогуша, что это значит? Распустили свою служанку до того, что она бессовестно и не скрываясь подслушивает их разговоры.              — Выйди вон, — строго произнесла Третьякова девочке, точно уловив, что если сейчас не вмешается и перед губернаторшей не объяснится, они снова серьёзно рассорятся. Но как только Палашка выскользнула за дверь и плотно её за собой прикрыла, в комнате снова повисло гнетущее молчание.              Лаура Альбертовна отвернулась и стала поспешно умываться, Мария Владимировна за ней наблюдала.              Обе понимали абсурдность их конфронтации и, наверное, мысленно хотели возвратить всё до точки, с которой пошёл отсчёт. Однако сделанного не воротишь.              Выбравшись из-под одеяла, Третьякова набросила на плечи халат. В комнате было прохладно, но вновь образовавшаяся мёрзлость в отношении между ними обжигала сильней.              Подала Лукиной полотенце.              — Я могу приехать к вам сегодня? Во сколько будете дома? — приняла ещё одну попытку к примирению Мария Владимировна. Ей не хотелось, чтобы её гостья покинула поместье в дурном расположении духа, наскоро и без договорённости встретиться опять.              — Сходу так и не скажешь, во сколько вернусь... Всегда кажется, что дело будет решено быстро, но, как правило, затягивается, — небрежно отмахнулась Лукина от вопросов.              Мария Владимировна подала гостье чашку горячего кофею.              Губернаторша повернулась к окну, наблюдая пейзаж. Всем своим видом она показывала, что не желает здесь находиться, ей неймётся быстрее уехать.              В последней попытке растопить ледяную стену между ними Мария Владимировна приблизилась и обняла свою гостью со спины, уткнувшись носом в её каштановые волосы и ощущая терпкие нотки лаванды. Поцеловала в шейный позвонок.              Совершенно преступное поведение.              Губернаторша такого не ожидала. «Что вы?..» — в раздражении вопросила она, дёрнулась, и из чашки упало несколько капель горячего напитка, обжёгши ей пальцы. Зашипев, женщина замотала кистью, чтобы остудить, и ещё больше расплескала содержимое чашки.              — Ах... это я виновата...              Мария Владимировна лёгким движеньем подхватила фарфор и отставила на подоконник.              — Сильно больно?..              Губернаторша обернулась, отступивши на расстояние вытянутой руки, врезалась бедром в деревянную поверхность оконной рамы. Она недоверчиво взирала на хозяйку поместья и ждала объяснений. Хоть каких-нибудь. В её мыслях чёрным по белому был вышито единственное: «Что, чёрт возьми, она себе позволяет?»              Мария Владимировна смутилась. Вся её поза — нежность. Она безоружна, а оплошные действия — простое желание тепла, без подтекста и дурного смысла. Её душа только-то искала утешенья в другой душе, а прикосновение тел ничего не значило.              Разве так нельзя?..              Разве она неверно расценила их отношения?..              На лице Лауры Альбертовны отпечаталось замешательство, она не представляла, как правильно реагировать. Показать прямо ей было неловко, как она восприняла подобную выходку — и правильно ли восприняла? Обозначив разгаданный намёк, она оскорбит их обеих, если никакого намёка вовсе не было.              А если обратное?..              Нет.              По растерянному виду Третьяковой не трудно было догадаться, что мыслей, за что возможно пристыдить, у ней отродясь не возникало. Она ласкалась невинно, без ножа за пазухой, без гадких помыслов.              Губернаторша осеклась. За свои подозрения ей сделалось совестно. Только сейчас, отстранившись, она вспомнила, что Мария Владимировна воспитывалась в богобоязненной семье и черни, что вмиг отравила подозрением Лукину, в ней не было ни единой капли. Всегда прожившая в деревне, она не знала света и его разврата, никогда ни с чем подобным не сталкивалась и, наверное, даже не подозревала, в каком сраме её чуть сейчас не обвинили.              Своими прикосновениями Мария Владимировна проявляла дружеское участие, не более. Но тем не менее она быстро догадалась, что позволила себе лишнее и не имела права так вторгаться. Особенно к женщине, что старше её и выше по статусу. Третьякова потупила взгляд в пол и попятилась.              — Маша... — надломано произнесла Лаура Альбертовна.              — Простите, простите ради бога. Такое для вас неприемлемо, конечно, я понимаю; мы слишком мало знакомы.              — Не в этом дело, — уверила её губернаторша. — Просто я не ожидала и неверно восприняла ваши действия. Поверьте, сейчас мне совестно со своей реакции.              Третьякова подняла на неё карие любопытные глаза, в которых явственно читалось: «Неверно восприняли? Почему? Тогда о чём вы подумали?» Но женщина не осмелилась произнести вслух. Попыталась прочитать всё с лица, но не поняла ничего.              — Лучше забудем об этом инциденте. Оставим в прошлом и не станем препарировать, да? Подайте мне руку. Вот так. Замечу на всякий случай, что тюль нужно застирать скорее, иначе останется жёлтое кофейное пятно.              — Да, я скажу Палашке... — покладисто согласилась Мария Владимировна. Она посмотрела на указанное пятно заворожённо, будто то — внезапно возникший шедевр изобразительного искусства.              — Не сочтите за грубость, но мне действительно нужно ехать. Предстоящее дело не терпит отлагательства, тем более обещалась разрешить его как можно скорее.              — Конечно поезжайте, если требуется. Я не удерживаю. Надо сказать, чтобы подготовили экипаж, — согласилась Третьякова, но тем не менее не сдвинулась с места. Её по-прежнему мучил вопрос, о чём подумала губернаторша, когда она попыталась её обнять. Разве о её поступке можно было подумать предосудительно? Будь она мужчиной — вне всякого сомнения, это было бы распутством и заслуживало порицания. Однако ведь они женщины. Ничего иного, кроме дружественных мотивов, пред ними быть невозможно — Мария Владимировна знала доподлинно, что так устроено природой и нерушимо. Потому не могла взять в толк, о чём подумала Лаура Альбертовна, и не находила даже толики безнравственного в их касаниях или речах.              — Маш, я поеду, пожалуй, — сказала губернаторша тихо и уже не настолько уверенно.              Глядя на премилое простодушие своей спутницы, ей враз осточертела эта поездка. Разбирательства недалёкой графини с племянницами ей показались смехотворными, а своё вмешательство — излишним. Более всего в данную минуту Лауре Альбертовне хотелось поддаться слабости, вернуться в постель и провести в ласковых объятиях день напролёт. Однако рассудок упрям и твердил: даже если не брать в расчёт впустую растраченное время, это всё-таки беспутство — замужней, уважаемой женщине не пристало ночевать в чужой постели и столь благосклонно принимать чужие касания. Пусть даже невинные.              Но каков соблазн...              В это самое мгновение Мария Владимировна была податлива, будто плавленный воск. И вряд ли она всерьёз будет против, если их прикосновения перейдут в иные границы. Сказав ей сейчас: «Ты хочешь?» — не пришлось бы долго ожидать ответа или мучиться догадками. Настолько тонка пленочка условностей.              Тонка и невесома, что сама расходилась на лоскуты.              Лаура Альбертовна приблизилась к Марии Владимировне осторожно, будто к маленькой пугливой птичке, и чуть коснулась её губ своими. Её движения были лишены напора и предоставляли массу возможностей отстраниться — пользуйся любой. Отвернись и оскорблённо потребуй уйти. Ударь по щеке, начни браниться, позови на помощь слуг. Сделай что угодно — какое угодно движенье, чтобы прекратить. Но Мария Владимировна не воспользовалась ни одной из предоставленных возможностей. У ней спросили: «Бросься в бездну — хочешь?» — и даже не успели договорить, как она уже стремглав туда летела.              Отвечала на поцелуй губернаторши она так же легковесно, словно пробовала заварной крем с пирожного. Мысли были смазанными — Маша просто доверилась подспудным влечениям, и всё её существо стало питаться одними лишь ощущениями. Гамма невысказанного медленно собиралась в её душе тягучим водоворотом: от стыда от своих преступных поступков до радостного трепета влюблённости. Но более всего можно было различить самое беззатейливое — Желание.              «Я хочу», — вопило в разуме Марии Владимировны и тут же отражалось в касаниях, недвусмысленных, хотя сдержанных.              «Хочу этого — и больше».              Лаура просто не могла этого не распознать. Она запустила пальцы в волосы, шагнула ближе и сократила расстояние между их телами до запредельного, но даже этого — мало.              Воздуха стало критически не хватать. Лёгкие сжались, давили, болели, посылали сигналы прекратить издеваться, но всякое требование — благоразумия ли, выживания ли, — игнорировалось.              Они слишком отчаянно этого хотели, но, услышав грохот в дверях, тут же друг от друга отреклись.              Палашка пришла доложить, что экипаж готов. Как нарочно, без стука и рывком ворвалась, как если бы по чьему злому умыслу стала специально свидетельницей их позора. Бедная девочка — она не знала, куда ей деться от ошеломлённых взглядов господ. Развернулась на пятках уйти, но вовремя вспомнила, зачем шла — по делу ведь. Озвучила его, совершенно запутавшись в буквах, звуках и смыслах, а после пулей унеслась с глаз долой.              Губернаторша пришла в себя. Бросила резкий взгляд на хозяйку дома — та побледнела как полотно, сжалась. Сразу нельзя было распознать из-за чего: потому что открыла свою греховность или потому что была за ней замечена?              — Маш, это...              Третьякова болезненно на неё уставилась: что бы губернаторша ей сейчас ни сказала, сделает лишь хуже. Потому та предпочла смолчать. Размашистым шагом г-жа Лукина покинула спальню, в передней застегнулась на все пуговицы и уехала из Игнашкино.       

❰ ... ❱

      Мысленный диалог с самой собою продолжался не более четверти часа и, по правде сказать, был совершенно невыносим. За это время Мария Владимировна пыталась выведать от своего внутреннего «я», что толкнуло её на это безрассудство, но, не найдя вразумительного ответа, стала убеждать себя, что их деяния были целомудренными и на самом деле никак не омрачат ни репутации их, ни дружеского расположения.              «Ведь светские женщины целуют друг друга и в щёку, и в губы публично, даже при мужьях, и никто вовсе не против подобного обмена приветствиями», — рассуждала она, стараясь найти оправдания и успокоиться. Тем не менее чувства стыда и гнева усиливались. Ей стало тяжело сидеть на одном месте, она заходила из комнаты до коридора и обратно. Сложив руки перед собой и заламывая пальцы, она не могла смириться даже не с тем, что допустила подобную вольность или что служанка их увидела. Отнюдь. Более прочего её гложило, что подспудно она хотела их поцелуя и не ощущала под собою земли от счастливого трепета, когда их губы встретились.              «Разве можно такого желать и быть счастливую, что оно случилось? — спрашивала она себя. — Это против семьи, против Бога и устоев. Иметь такие мысли дурно, мне должно быть совестно, я должна сгорать от стыда».              А после добавляла: «Но почему же я не чувствую за собой укоризны?»              Мария Владимировна словно попала впросак. Она знала, что неприлично допускать даже возможности таких гнусных порывов своей души, но в то же время понимала, что они есть и никуда от них не скрыться.              Испугавшись, она попыталась всё отрицать. Ведь верно! Произошедший инцидент есть лишь отражение их дружеской расположенности друг другу. Их прикосновения, их речи, поцелуй целомудренны. Их мотивы чисты. Накладывать печать безнравственности с её стороны — вот что оплошно; «Вероятнее всего, — она думала, — Лаура Альбертовна не вкладывала в свои действия той скверны, коей я мучаюсь сейчас понапрасну. Она не помышляла дурного, и я тоже не стану».              Она остановилась и туго затянула пояс халата, трактовала вполне здраво:              «Что же? Разве не друзья мы с ней? Ну, близки не слишком, но тем не менее... А друзья не могут теперь поцеловать друг другу по-дружески? Это смешно — раздувать из ничего трагедию».              Фыркнув, она сталась совсем твёрдой в своём убеждении.              «Ничего пошлого мы не сделали, стыдиться нам нечего. А со свидетельницей сумею разобраться быстро, только-то объяснить Палашке, что к чему, попросить не болтать — и дело в шляпе. Да даже если и разболтает? Неужто моя чернь от меня же отвернётся? Такого никогда не станется, волноваться не о чем».              Мария Владимировна даже усмехнулась и договорилась с собой не терзаться сим инцидентом ни минуты более. Она приказала затопить баню, сменить постельное бельё в её спальне, застирать занавески, убрать весь сор и в целом привести дом в порядок. От оживления, может быть, несколько маниакального, слуги с охотой стали выполнять указания и сделали всё старательно, в лучшем виде. Дом враз оживился, запах чистотой.       

❰ ... ❱

      Отворив двери бани, Мария Владимировна с раскрасневшимися от горячей воды и паров щеками вздохнула морозный воздух. Свирепая метель тотчас же обдала её разгорячённое тело мелкими крупинками снега, забралась под одежды до нежной кожи и чуть ли не в саму душу, но молодой барыне мороз был нипочём. Ей было жарко и весело дышать полной грудью и чувствовать себя живою.              — Не стойте не ветру, барыня! Упаси боже, таким макаром подхватите болячку! — крикнула ей старая нянечка нараспев.              Мария Владимировна засмеялась, словно в лёгких у ней на ниточках были подвешены звонкие колокольчики. Старую нянечку она не послушалась.              В светлых кудрях её путались снежинки, голые щиколотки жёг морозец, но дышать... просто дышать что есть мóчи было наслажденьем. Она постояла так столько, сколько могла. Но когда кожа стала гусиной, Мария Владимировна побежала к дому. Отчего-то она чувствовала себя воодушевлённой, смеялась всяким пустякам, вкусно позавтракала сладким и даже сделала себе необычную причёску. Ей вдруг вздумалось, что сегодня непременно нужно куда-нибудь съездить — может, к какой-нибудь давней подруге? «Да-да! — объясняла она себе. — Пора восстановить знакомства, начать интересоваться новостями, опять приобщиться к старому кружку».              Однако при расспросах слуг узнала, что теперича в деревне почти никого не осталось — все возвратились в столицы, чтобы зимовать там, так как в глуши скучно. Наверное, помещики вернутся на дачи весною-летом, когда погода станет сносной и можно будет развлекаться охотой. Это известие немного расстроило Третьякову — она в самом деле надеялась с кем-нибудь сегодня повидаться, но если уж никого не осталось, она решила просто съездить в город, купить какой-нибудь подарочек Олежке и отправить ему в гимназию.              Когда стала одеваться, траурный цвет платья её покорёжил — вовсе не соответствовал настроению, но она всё-таки его надела. Радость поутихла, не плескала фонтаном, но всё-таки рдела где-то глубоко в груди.              Третьякова села в свой экипаж и поехала одна до города О... Пока наблюдала за бесцветным пейзажем, стыд за утреннее происшествие снова её ужалил.              «Неужели я поцеловала женщину? Да так неуклюже... К тому же губернаторша уехала не объяснившись. Какого теперь она обо мне мнения? Едва ли лестного. До чего неудобно будет с ней встретиться снова...»              С Палашкой Мария Владимировна тоже не поговорила. Девочка куда-то убежала и на глаза никому из домашних не показывалась, найти её никто не смог, разводили руками.              «Нехорошо...»              «Дурочка ведь, ещё чего напридумывает себе, а потом разболтает...»              «Зря уехала из поместья. Стоило сначала со всем разобраться: и с Палашкой, и Лауре Альбертовне написать...» — невесело задумалась Третьякова, но разворачивать экипаж не стала.              «Может быть, само как-нибудь образуется?» — понадеялась она, вспомнив вдруг, что иногда вмешательство только вредит. И попыталась отстраниться от тоскливых мыслей.              Городская суета её снова оживила, и Мария Владимировна заходила то в одну лавку, то в другую. Купила Палашке тот самый гребешок, который ей давно пригляделся и из-за которого губернаторша девчонку, как шкодливую собаку, прогнала на улицу. Нашла сладко пахнущее масло для рук, тоже взяла. Ещё присмотрела несколько лент, сургуч, шерстяные носочки с прихотливым узором. Сыну в подарок тоже насобирала разных мелочей и отправила сразу, приложив к коротенькой записке.              Нельзя сказать, что одною ей было совсем уж невыносимо, но она всякий раз ловила себя на мысли, что было бы много лучше, если бы в подобном занятии имела компаньонку. И не просто какую-нибудь благовидную даму с консервативными взглядами; Марии Владимировне хотелось ходить прямо сейчас из лавки в лавку с вполне конкретной помещицей, управительницей их губернии, и узнавать её суждения обо всём. Ей виделось, что сейчас она была бы рада выспросить мнение госпожи Лукиной на счёт десертов, мыла, последних сплетен, цены на рожь, новых фасонов, музыки, газетных заголовков. Иначе говоря, о всех бессмысленных мелочах, что составляют жизнь. Однако Мария Владимировна себя одёргивала.              «Этого не будет, прочь фантазёрство».              Под конец Третьяковой стало в своём одиночестве тоскливо. Когда к ней подскочил беспризорный мальчик с протянутой ладошкой, а Мария Владимировна подала ему грош, он легкомысленно спросил у ней, отчего барыня печальна. Женщина удивилась: ей казалось, что сегодня она не выглядит печальной, да и траурного платья не заметить под шубой.              «Как он узнал?»              Мария Владимировна стала медленно ковырять эту мысль, чтобы ответить мальчонке, хотя тот давно убежал.              «Всё оттого, что я одна со всем своим горем, со всем своим счастьем. Некому протянуть руку. Кто хотел бы поучаствовать, того мне не надобно; а кого я хочу... та исчезла, не оглянувшись».              Засмотревшись под ноги из-за задумчивости, Третьякова не заметила выскочившей из экипажа фигуры и случайно налетела на неё. Женщина поскользнулась и упала.              — Прошу прощения! Мне так стыдно... Сильно ушиблись?.. — с раскаяньем в голосе вопрошала она.              — Мария Владимировна, вы?              — Татьяна Алексеевна... я не заметила, простите. Вы так быстро сошли со ступеньки, что я даже не успела посторониться, — принялась объясняться Третьякова, помогая Поляковой подняться на ноги.              — Ой, да бросьте! Жива, кости целы, да и ладно. Испугали меня только.              Мария Владимировна помогла отряхнуть снег с пальто.              — Вы одна в город приехали?              — Да, решила немного развеяться...                    — А Лаура что?.. — прямолинейно вопросила Полякова. Марии Владимировне вопрос показался бестактным... хотя с чего вдруг?              «Она ведь не знает ничего... и вопрос этот обыкновенный», — успокоила себя Третьякова. Ответила собеседнице просто:              — Лаура Альбертовна занимается делами губернии.              — Ну, этого в ней не отнять, ни дня не может провести на месте. То одно у ней вечно, то другое. Будто вокруг дети малые, ничто сами разрешить не могут. Ладно, что ворчу? Вы мне лучше скажите, Мария Владимировна, вы сегодня как себя чувствуете? Сносно?              — Да, много лучше...              — Похороны на всех навевают тоску, и бедную девочку жаль. Царство ей небесное.              Третьякова покачала головой в согласии, свинцовая печаль снова опустилась ей на плечи.              — Давайте, может, зайдём пообедать? Раз уж встретились, составим друг другу компанию. Я никуда не спешу, подозреваю, что и вы тоже. К тому же у вас передо мной должок, Мария Владимировна, — сказала Полякова с нотками озорства, чтобы вывернуть разговор в более оживлённое русло. — Напали на меня средь бела дня, чуть калекой не оставили. Теперь точно обязаны со мной отобедать. Согласны вы? Вот и славно, вместе куда веселее.              Мария Владимировна не выказала особенного желания, но отказаться посчитала неудобным.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Душа найдёт родную душу,       Потом — замкнётся изнутри —       Круг Собеседников незримых       Недосягаем с той поры.              Ей безразлично — пусть к подъезду       Слетится рой Карет,       Пусть Император у порога       Колени преклонит.              Она из тысяч избирает       Лишь Одну —       И больше пламенем не вспыхнет       Ни для кого.