Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Татьяна Алексеевна была очень умелой собеседницей: если разговор начинал утихать, она легко переходила в другую тему, высказывала свои предположения и внимательно выслушивала предположения Марии Владимировны. Всеми силами ей хотелось, чтобы собеседнице в общении было просто и весело. Но Третьякова не то что не была весела, она была смущена. Суета трактира, смешение душных запахов различных яств — от карамели до рыбы, сдержанные смешки дам, отрывки бесед чиновников, споры и договорённости дельцов и помещиков, зеркала, медь, порча и бронза были для Марии Владимировны непривычны. Ранее она, конечно, обедала с мужем в заведении и при нём всегда чувствовала себя покойно. Но тогда она была совсем иной — непосредственной и очаровательно красивой. Нынче траурное платье накладывало на неё определённые условности — казалось, из-за чёрного цвета одежд ей нельзя смеяться на людях. Пока шла до столика, Мария Владимировна встретила некстати сочувственные, отчуждённые взгляды незнакомцев; будто у ней чума, её жаль милосердно, но искать знакомства с ней никто не станет.              Во фраке изумрудного цвета и с накрахмаленным пышным воротничком к дамам подплыл приятной наружности татарин, показал им выгодное место и, получив одобрение, застелил скатертью стол, подвинул бархатные стулья.              Татьяна Алексеевна справлялась о качестве блюд по-французски и ужасно дотошно, будто была земским судьёй, от которой после требовалось вынести серьёзный приговор. Татарин отвечал ей честно и подробно, видимо, привыкший к такой её манере, а когда обернулся к Марии Владимировне, та наскоро выбрала из карты самое простое — суп с клёцками, кусочек пирога и столовое вино.              — Мария Владимировна, вы как будто чем-то озабочены? А?              — Нет, отнюдь. Наверное, я просто отвыкла бывать в заведениях — понимаете, мне не с кем особенно ходить, — созналась Третьякова не подумавши, что говорить об этом в светской беседе не совсем прилично. И упоминать о своих потерях, и будто бы заставлять другого ей сочувствовать. Она снова сконфузилась: «Вот надо же так ляпнуть...»              — Ну, можете звать меня, я люблю компании, — пожала плечами Полякова. Она умело сделала вид, что не нашла ничего несуразного в ответе собеседницы. — Дома сидеть скучно, иногда нужно выбираться: на людей посмотреть, себя показать. Считаю, вы, конечно, можете со мной быть не согласны, но заточении с ума сойти проще простого. Не зря ведь именно это наказание выбирают для преступивших законы государства.              — Не зря, действительно...              — Так чтобы не одичать в одиночестве или пообщаться откровенно, мы с Лаурой даже специально выбрали день, когда вместе обедаем. Если хотите — присоединяйтесь, за какой-то час узнаете все главные новости губернии.              — Я вам не помешаю?.. Вы с Лаурой Альбертовной знакомы давно, со мной вам будет как с пришельцем.              — Знаете, Мария Владимировна, я всё никак не могу понять ваши с Лукиной отношения, — задумчиво произнесла Татьяна Алексеевна, из-за чего собеседница подняла на неё встревоженный взгляд. Марии Владимировне показалось, что та знает, что было между ней и Лаурой Альбертовной ночью и утром. Знает обо всём из первых уст и хочет теперь — ради забавы — выведать подробности. Это Марии Владимировне показалось гадким, она насупилась.              — Не понимаю, о чём вы. По предложению губернатора Лаура Альбертовна просила меня поставить в школе пьесу, но после свой запрос отклонила. Теперь у нас нет никаких отношений, даже деловых.              — Да? Странно... Потому что только вчера я получила от неё записку с требованием, — она указала на это слово, — побывать у вас до начала и после окончания похорон, чтобы за вами приглядеть. Можете себе представить, она впервые козырнула передо мной своим положением и теми моими секретами, которые хранит, чтобы позаботиться о вас. Я знаю Лауру полжизни и с уверенностью могу сказать, что это вовсе не обычное для неё поведение.              У Марии Владимировны быстрее забилось сердце — отчего?              «Не стоит тешиться понапрасну, всему есть простое объяснение», — скупо сказала себе она, нахмурилась и отогнала непрошенные надежды.              — У госпожи Лукиной велико чувство долга. Она дала обещание и следует ему. А ещё из жалости, конечно. Но мне этого не нужно. Даже скажу больше: мне это противно и оскорбительно. К счастью, при разговоре с Лаурой Альбертовной мы это выяснили, и отныне нас ничего не связывает.              — Мария Владимировна, почему простое дружеское расположение вы воспринимаете столь остро? Это обычный вопрос и обычные мои наблюдения. Не понимаю, чем они вам неприятны.              — Нет, я не... — начала Третьякова в попытке оправдаться, но вдруг осознала, что предыдущий ответ её был груб, а Лаура Альбертовна не заслуживала нелестной с её стороны оценки.              «Почему я сейчас так зла? И на кого?»              — Пожалуйста, не подумайте, Татьяна Алексеевна, что я хочу очернить вашу подругу, и мне внимание её лестно, несмотря даже то, что оно было вынужденным...              — Вы так говорите, будто её не знаете совсем. Перестаньте, ради Бога, притворяться, — насмешливо, добродушно произнесла Полякова. — Чтобы кто-то её в чём-то вынудил, да это уму не постижимо! Лаура упёрта как баран — не подумайте, это я любя, — и если бы вы ей были сколько-нибудь неприятны, то она не стала бы принимать в вас участия.              Мария Владимировна посмотрела на свою собеседницу подозрительно. «Чего же хочет от меня?» — спрашивала она, но не могла прийти к ответу. Сказала об этом открыто:              — Я не понимаю, Татьяна Алексеевна, чего вы желаете добиться этим разговором. Лауре Альбертовне я благодарна за внимательность и заботу; она протянула мне руку помощи, даже когда мы совсем были друг другу никем, но наши характеры, взгляды, привычки различны совершенно. Ни одного разговора мы не можем кончить, не рассорившись. Друг другу мы чужды.              Мария Владимировна закончила свою тираду резко, будто обрубила топором. Ей было противно самой себя, так как знала: всё сказанное — враньё. Враньё самой себе. А потом уже — попытка убедить в складном обмане собеседницу.              «Мы не чужды... Вовсе мы не чужды друг другу. И доказательством тому — наша взаимная нежность утром».              «Или это тоже обман?»              «Ах! Где правда? Не знаю...»              Полякова внимательно следила за своей собеседницей. Может быть, она смутно догадывалась или даже видела всё отчётливо, но не исключено такое, что не разбиралась абсолютно ни в чём. Тем не менее Татьяна Алексеевна ответила с загадочной улыбкой:              — Я смотрю со стороны и удивляюсь, как вы обе даже не подозреваете, насколько в действительности друг с другом схожи.              К столику морской походкой подошёл татарин, принёс им заказанные блюда. Расставил приборы без спешки, аккуратно. Разлил вино, на котором тут же сосредоточила своё внимание Третьякова. По правде сказать, она редко предпочитала что-то иное, помимо чая, но странные нападки собеседницы вывели её из равновесия. Она до сих пор не понимала, почему они подняли эту тему, но чувствовала за собой вину, что сгоряча наговорила лишнего. Сделав несколько глотков кислого невкусного вина, она попыталась отвлечься, чтобы впредь реагировать более спокойно.              — Каково?.. — поинтересовалась Татьяна Алексеевна, указывая на бокал.              — Кисло.              Татарин вмиг оживился, вклинился:              — Если угодно, принесу другое.              — Пожалуйста.              Когда дамы вновь остались вдвоём, они не сразу прервали нависшую над ними паузу. Мария Владимировна изнутри кусала щёку: ей сталось неловко; но Татьяна Алексеевна, напротив, вела себя совсем свободно. Она чему-то про себя хмыкнула, повела плечом. Приступили к обеду.              — Знаете, сегодня приезжает новая преподавательница. Не хотите с ней познакомиться? Я читала её рекомендации — превосходные, но всё-таки мы с Лаурой не уверены, сойдётся ли она с девочками. Нам было бы интересно ваше мнение.              — Если она хороша собой и умеет увлекательно говорить, она просто не может им не понравиться, — сухо сказала Третьякова. Она вспомнила, как ученицы приняли её саму — сказать по правде, совсем не радушно. Это расстраивало: ранее её всегда обожали с первого взгляда и во всём хотели угодить. Неожиданное неприятие было непривычным и обидным.              — Ах, уж не думаете ли вы, что наши девочки настолько глупы, что быстро покупаются на красивую обёртку? Каждая из них прошла тяжёлый путь. Они недоверчивы, подозрительны, иногда даже агрессивны. Хотя нельзя их винить, что не бросаются первому встречному в объятия. Слишком уж часто натыкались на штыки.              — Вы знаете, да? Что я воспитанницам не приглянулась? — колюче вопросила Третьякова.              — Знаю, — подтвердила Полякова, не отзеркалив настроения собеседницы. Принципиально сохраняла миролюбивый настрой. — Им просто нужно привыкнуть к вам, тогда и откроются с иной стороны. Вот я совсем не расстраиваюсь, — ну, если только чуть-чуть, — что Лауру они отчего-то любят больше, чем меня. — Татьяна Алексеевна хитро улыбнулась. — Так что же, не приедете знакомиться?              — В школу?..              — Нет, сегодня собираемся у меня дома обычным кружком. Наверняка, вы их всех знаете и легко найдёте общий язык. Лаура клялась быть обязательно.              Мария Владимировна посмотрела на собеседницу исподтишка, разгадав её главный аргумент. Сказала:              — Только сегодня думала, что пора бы восстанавливать знакомства и почаще выезжать из поместья. А тут вы с приглашением...              — Видите, сама судьба послала нам встретиться. А вот и другое вино на замену той кислятины. Попробуйте? Ну, каково?..       

❰ ... ❱

      За обедом они провели до двух часов, после чего отправились сразу к Татьяне Алексеевне. Она уговорила всё-таки заглянуть в её библиотеку и помочь с выбором пьесы.              «Никто иной с этой задачей не справится, кроме вас, Мария Владимировна, и мы с Лукиной сразу на этом сошлись, — уверяла Татьяна Алексеевна. — В вас есть особенный вкус и нежность, и поэтичность. Это даже заметно по тому, как вы сидите, как по-особенному аккуратно складываете руки или поправляете причёску. Нет, я даже настаиваю, что вы обязаны заняться этим предприятием. О его пользе ведь Лаура уже рассказала? Да и вам, наверное, это будет интересно. Правда ведь? С учётом всех обстоятельств, успех гарантирован».              Под напором Татьяны Алексеевны Третьякова быстро сдалась, согласилась хотя бы покопаться в книгах, чтобы выбрать текст. Отправились в разных экипажах.              Дом помещицы Поляковой считался одним из самых знатных в их губернии. Сделанный по эскизам Растрелли, белокаменный, с колоннами, возвышался на вершине холма. Татьяна Алексеевна в нём выросла, единолично его унаследовала и даже сумела привнести в его устройство значительные улучшения. Богатство своё Полякова расходовала с умом, хотя в округе все ошибочно полагали, что деньги она пускает по ветру. В целом считали её скандальной оригиналкой, однако волочились за ней, лебезили, искали с ней дружбы, но сколько злословили после — ужасно!              — Ощущайте себя здесь свободно, ходите в любые комнаты, ни одна из них не заперта. Это моё правило, — инструктировала Татьяна Алексеевна, когда показывала гостье свои владения.              Вокруг была исключительная чистота, хотя масса, невообразимая масса вещей! Вазы, картины, подушки, подсвечники, горшки с цветами, тумбы и прочее, прочее было скомпоновано в интерьере с изумительной тонкостью вкуса. Мария Владимировна удивлялась всей окружавшей её красоте. И где? В горемычной русской глубинке сумела выстроить поразительный оазис искусства.              — У вас очень, очень красиво!              — А вы разве не были у меня раньше, Мария Владимировна? Мне почему-то казалось, что заезжали.              — Нет, не приходилось.              — Давайте я тогда покажу вам, где, так сказать, ваше поле для исследований. Конечно, хотелось библиотеку больше, но уж какая есть, — посетовала Полякова, ведя её за собой по коридору. — А по мне и не скажешь, верно, что я тот ещё книгочей?              — Не обижайтесь, но мне казалось, что вы в самом деле предпочитаете другие развлечения.              — Ну, я компоную разное, лишь бы не было скучно.              В отличие от губернаторской библиотеки эта была тщательно и удобно систематизирована: каждая книга находилась там, где ей место. Татьяна Алексеевна объяснила немудрёные принципы расстановки, и гостья легко их усвоила. Искать, где всё расставлено на своих местах, было просто и совсем не обременительно. Мария Владимировна это сразу почувствовала и оценила — не пришлось создавать бардака.              — Вы не против, если я вас оставлю? Нужно ещё распорядиться насчёт комнат и блюд.              — Да, конечно, не беспокойтесь обо мне.              — Хорошо. Составлю вам компанию позже, — обещала Полякова, а потом бросила уже в дверях: — Вы ведь останетесь на ночь? Что ночами таскаться по морозу...              — Да, наверное...              — Славно!              Когда глухая тишина библиотеки объяла её, Мария Владимировна приступила к поиску нужной пьесы: неторопливо и аккуратно она водила пальчиком по корешкам книг, будто надеялась, что вот-вот волшебное чутьё подскажет ей, что выбрать. Она тянула книги одну за одной, наугад. В некоторые вчитывалась, другие пробегала глазами и возвращала обратно. Она пыталась сосредоточиться и не думать, зачем в действительности согласилась на приглашение Поляковой. Но быстро сдалась.              «Зачем я здесь?»              «Не ради поиска пьесы, конечно. Лишь глупый предлог».              «И не для того чтобы приобщиться к модному кружку или познакомиться с новой преподавательницей».              «Всё это — враньё. Ширма. Самообман».              В действительности Мария Владимировна снова хотела её видеть, хотела объясниться, удостовериться, прикоснуться, а иного способа совершить всё это — кроме как заявиться в чужое поместье, — у ней не было. Чем больше Мария Владимировна рассуждала, как пройдёт их встреча, тем сильнее в ней разрасталась тревога; она умела себя успокоить, но через время беспричинный страх возвращался. Она вновь ввязывалась с собой в борьбу. Тревога сменялась внутренним хладнокровием, а потом оборачивалась липким страхом. Это повторялось снова и снова, до бесконечности.              Проведя несколько часов в мучении, Третьякова уже с трудом сносила своё одиночество, проклинала библиотеку и нескончаемый поток книг, Татьяну Алексеевну, что ушла и не вернулась, татарина из трактира за кислое вино, Федота за синяк, Крещенскую, губернатора, мальчика, которому дала грош, Палашку, дурную девчонку, за то, что застала их за постыдным делом, целый свет — за несовершенство, но более всего — саму себя.              Она дёргано и томительно ждала часа, когда наконец разрешится её судьба.       

❰ ... ❱

      Первым в поместье приехала графиня Розенберг со своими племянницами. Уж неизвестно, каким чудом, но губернаторша всё-таки их помирила. Девицы — семнадцати и девятнадцати годов отроду — были превосходно одеты, миловидны и имели лебяжьи повадки. К тётке были чрезвычайно внимательны. А в Марии Владимировне обе, не сговариваясь, отыскали какую-то загадку, терпкое томленье сердца, но боялись с ней сойтись, хотя тянулись выведать. Несмотря на то, что Третьякова улыбалась и поддерживала с другими гостями беседу, издёрганность проступала в ней отчётливо. Даже добродушная графиня поинтересовалась:              — У вас голова болит, милочка?              — Нет, это у меня так… C’est nerveux.              Татьяна Алексеевна подала знак слуге, чтобы Марии Владимировне поднесли хересу. Та сначала отнекивалась, но под уговорами сдалась, выпила. От холодного крепкого напитка ей стало легче.              Прибыл господин Сухарев с приятелями. Третьякова их сразу узнала — виделись на ужине у губернатора; и зарделась, когда те, обходительно, по очереди поцеловали ей кончики пальцев. Почти сразу за чиновниками показался старый генерал Йозефавичус, важный, как индюк, но становящийся — ей-богу — покладистым щенком, когда Татьяна Алексеевна бросала на него укоризненные взгляды по поводу и без. Присутствующие давно знали о его покорной влюблённости к помещице и даже шутили об этом, но жалели — он бывал у ней всякий возможный раз, но никогда не посмел признаться.              — Ну что вы, Алексей, на надумали жениться? — громогласно обратился генерал к господину Сухареву. — При ваших успехах в карьере и стабильном положении дел уже давно пора подумать о создании своего гнёздышка. Человек счастлив, когда все сферы у него в порядке, а вам — мне думается, — для счастия только этого не хватает.              — Ой, помилуйте! Вам ли наставлять молодёжь на эту тему, уважаемый? — заступилась графиня Розенберг, даже как следует не подумав, чего несёт. — У вас-то своего дворянского гнёздышка нет!              Генерал нахохлился, заёрзал и украдкой взглянул на Татьяну Алексеевну. Он был безответно влюблён — и давно. Все это видели, всем стало неловко.              — Нет, вы правы, ваше сиятельство, — проговорил господин Сухарев. — Жениться нужно непременно, но найти спутницу — задача не из лёгких.              — Хотите по расчёту?.. — спросила графиня.              — Зачем?              — Я убеждена, что лучшие браки — всегда по расчёту, и вам советую жениться только так. По страсти прочного хозяйства не построишь, чуть что — сразу сыплется. Измены, ложь — фух! Жди страданий.              — Ну-ну! Сейчас вы насоветуете молодёжи! — воспротивился генерал.              — Почему бы нам не сменить тему? — вклинилась Татьяна Алексеевна. — Если нам ещё ничего, но вот девицам от подобного разговора некомфортно. — Она посмотрела на генерала суровым взглядом — он ведь начал. Тот мгновенно съёжился и показал проплешину на макушке. Компания с трудом подавила смешки.              — Кажется, губернаторская чета подъехала, пойду встречу.              Мария Владимировна обратилась в слух, когда как беседа в гостиной продолжилась виться вокруг другого предмета.              («Ну наконец-то! Отчего опаздываете?» — послышалось за дверью, когда Татьяна Алексеевна вышла. «Федот попутал дорогу, представляешь! До чего глуп мужик! — проголосил в ответ ей губернатор. — Хорошо хоть, не заблудились окончательно. Ларушка смотрела за дорогой и первой заметила».)              Когда Мария Владимировна услышала голос Александра Семёновича, сердце её упало в пятки. Ей почудилось, что перед ним она была в чём-то виновной и сейчас же, при всех, была обязана покаяться.              — Милочка, с вами всё в порядке? Вы стали бледны, — обратила на себя внимание графиня, в то время как Третьякова сверлила взглядом гладкую поверхность двери, словно ждала оттуда свою погибель. Она не расслышала вопроса.              — Я говорю: вам нехорошо? — повторила графиня.              — Нет-нет, — попыталась вырваться из капкана Третьякова, но поздно. Над ней уже забегали. Алексей вздумал открыть форточку, поскольку в гостиной было душно. Но форточка, как назло, заклинила и не поддавалась. Окно страшно дребезжало. Генерал, по своей давнишней армейской привычке, командовал со своего стула, в какую сторону тянуть — он знал, как открывается. Слуге опять подали знак подать барыне бокал хересу: «И наполни до краёв! Как следует!»              От всего происходящего Марии Владимировне было неловко. Ей не нужно было, чтобы над ней хлопотали и ахали. Хотелось твёрдо просить их прекратить суету, но она сдержала при себе дерзость.              В гостиную вошли остальные гости: губернатор с женой, Есения. Последней была Татьяна Алексеевна, которая странно изменилась в лице и будто бы тоже стала дёрганой.              — Добрый вечер, господа! Дамы, — громко поприветствовал присутствующих губернатор. — Представляете, какая оказия вышла, даже смешно. Кучер наш тысячу раз дорогу до сюдова знает, ездит ни один год, а сегодня, плут, заблудился! Я его спрашиваю: «Как так! Говори!» А он вот что: «Задумался маленько». Можете поверить! О чём ему задумываться, интересно знать? Эх, дурачьё...              Вся компания рассмеялась: чиновники громче, графиня с племянницами тише. Мария Владимировна, стоявшая у открытой форточки с господином Сухаревым, натянуто улыбнулась ради приличия. Она осторожно следила за вошедшими, но всё-таки её внимание было приколото к единственной фигуре. Как и всегда, держась прямо и привычно вложив ладонь в изгиб локтя супруга, госпожа Лукина легко и уверенно шла по паркету. Учтиво улыбнулась каждому гостю, с усмешкой подала кончики пальцев генералу для поцелуя. Муж ей придвинул стул, она села. Марию Владимировну с Сухаревым не заметила, так как те были в отдалении.              Одетая в чёрное с широким шитьём платье, Лаура Альбертовна сложила свои аккуратные руки с тонкими золотыми кольцами на коленях. Драгоценные камни на шее переливались в свете свечей. Неприступная грация всей её фигуры, безупречная осанка и манеры впервые поразили Марию Владимировну до глубины души. Будто сейчас она враз осознала ценность её благосклонности и захотела — отчаянно, мучительно! — чтобы Лаура Альбертовна на неё обернулась, тоже увидела её. Так и произошло.              Они встретились взглядами. Лукина удивилась, нахмурилась. Обеим стало неловко, но они нисколько не показали виду.              Губернаторша быстро скользнула по Марии Владимировне пустым взглядом и после переключилась на господина Сухарева, который тряс над женщиной веером и держал полупустой бокал хересу.              «Отчего так? Отвернулась, словно даже не знакомы!» — болезненно изумилась Третьякова и схватилась за стоявшего рядом мужчину, побоявшись, что сейчас упадёт.              — Мария Владимировна, неужели вы здесь? А отчего в отдалении, вам дурно? — обрадовался и тут же засуетился губернатор. — Нет, ну всё-таки тут натоплено ужасно! Таня! Нечем дышать!              — Согласен, душно, — поддакнул старому приятелю генерал Йозефавичус.              Полякова подивилась такому обвинению и даже не сразу придумала, что вымолвить. Лукина подала ей знак не обращать внимания: им, как выпьют, и в минус сорок жарко.              — Может быть, Марию Владимировну проводить на крыльцо? — робко предложила Есения. Ей нельзя было быть здесь, а тем более открывать рта. Все до единого в компании — значимые люди губернии, дворяне с длинной родословной. А она — школьная учительница и бывшая крепостная, отпущенная из щедрости барыней. Но тем не менее к её дельному совету послушались.              — Лар, проводишь? Мне неудобно отлучаться, — шепнула подруге Татьяна Алексеевна.              Лаура Альбертовна поднялась со своего места и, приблизившись к той, из-за чего случился переполох, обняла за талию, подтолкнув к выходу.              «Вам дома не сидится?» — выдохнула губернаторша Марии Владимировне в шею, отчего у той от обиды и близости прошлись мурашки по телу.              — Я не обязана сидеть дома и покорно ждать, когда вы снова почтите меня своим присутствием. Татьяна Алексеевна пригласила к себе в гости, я согласилась. Не вижу повода для обвинений! — резко сказала Третьякова и вывернулась из объятий, когда они остались одни в тёмном углу коридора.              — Не устала ещё разыгрывать трагедию великомученицы?              — Что?! — задохнулась Мария Владимировна. Она пораженно уставилась на собеседницу, на мгновения лишившись дара речи. Но быстро опомнилась: — Да как вы смеете! Вы нападаете на меня без причины, оскорбляете, манипулируете, а затем бросаете — как кошку! — прочь от себя. Скажите, в чём я перед вами виновата? Вы жестоки.              — У вас своё странное виденье ситуации в совершенном отрыве от действительности. Давайте тогда, Мария Владимировна, разберём подробно: где я на вас нападала, как вами манипулировала и когда бросила. Боже правый, как кошку! А?              — Сейчас вы пытаетесь выставить меня какой-то неправильной, чуть ли не сумасшедшей. И что ни скажу — вы обернёте себе в пользу. Но это вы первой меня поцеловали и вы, не сказав ни слова, уехали из поместья.              — Я напрасно это сделала, теперь осознаю в полной мере, — глухо проговорила губернаторша.              Марии Владимировне стало насколько обидно от этих слов, что в уголках глаз собрались слёзы. Она надеялась на иной исход их разговора и думала, мечтала, что после всего они перестанут ссориться и заводиться с полоборота.              «Отчего мы не можем быть ласковы друг к другу? Отчего?» — мучительно вопрошала Мария Владимировна и решилась сделать первый шаг к примирению. Кто-то ведь должен. Она приложила тёплую ладошку к щеке женщине и приблизилась к её лицу близко-близко, чтобы что?.. Но губернаторша вывернулась.              — Вы сдурели? Нас увидят.              Мария Владимировна окончательно потерялась.              — Я зря приехала... — сказала она вслух, но самой себе. — Это всё — неправильно... Мы совершили оплошность, чудовищную оплошность, а если Александр Семёнович узнает, будет скандал...              Лаура Альбертовна ужаснулась бессвязному лепету своей собеседницы, а когда та упомянула имя её супруга, вовсе разъярилась:              — Что вы несёте? — схватила губернаторша собеседницу за плечи и с силой затрясла. — Маша! Вам нужно прийти в себя! Успокойтесь живо и перестаньте причитать! Мы ничего не сделали такого, чего нам стоило бы стыдиться! Слышите вы меня или нет? Ни-че-го, — повторила она по слогам. — Ясно?              — Да...              — Но если пойдут толки и Александр Семёнович узнает, я вас уничтожу. Достаточно ли доходчиво я объясняю?              — Вы намекаете, что я стану болтать... О таком?..              — О боже! Маша, у вас совсем в голове пусто?              Губернаторша оттолкнула женщину в отвращении. От этого жеста — простого по своей сути — у Марии Владимировны в душе словно порвался какой-то нерв, что держал её в узде и не давал расклеиться окончательно. Нерв разорвался, тотчас у женщины против её воли нескончаемым потоком полились слёзы. Ей было стыдно. Стыдно самой себя, своих слёз, всей ситуации. Она не могла поверить, что всё это происходит с ними в действительности. Как горько! Приложив руки к лицу, Третьякова осела на пол — в ней не осталось сил бороться.              Укоризненно посмотрев на бедную запутавшуюся женщину, губернаторша всё-таки смягчилась. Напрасно она проявила жёсткость. У той, которой выпала доля выслушивать нападки, не было никакой брони, чтобы защититься. Лукина резала по живому.              Маша права: она очень, очень с ней жестока.              Раскаялась.              — Прости, прости меня, пожалуйста... — обняв крепко-крепко, прошептала Лаура Альбертовна. — Я не должна была с тобой так говорить... Маша, ты слышишь? Утром мы совершили оплошность, просто глупость. Доверились друг другу чуть больше, чем следовало. Но впредь этого не повторится, обещаю. Я буду осторожна. Прошу тебя, успокойся, перестань рвать мне душу. Ты ни в чём не виновата, это всё я... Одна я.              — Я тоже этого хотела...              — Знаю, я знаю. Но теперь это совсем неважно, это не имеет никакого значения, ты согласна?.. — ласково спросила Лукина и случайно подняла взгляд. В дверях стояла Татьяна Алексеевна, которая хмуро их рассматривала. До чего ужасна эта картина: сжавшаяся от горя одна и в бессилии пытающаяся возвратить, как прежде, другая. Полякова покачала головой и развернулась, чтобы уйти обратно к гостям.              — Поднимайся, хорошо? Маша, тебе нужно успокоиться; давай выйдем на воздух подышать, станет легче.              Та поднялась с колен и послушно побрела к выходу во двор. На улице уже стемнело, лес вдалеке стал чёрным пространством небытия. Мария Владимировна уставилась в это непроглядное пространство немигающим взглядом, она пыталась смириться, уложить всё в голове, чтобы никто не заметил её мук. Давалось это тяжело. Она мёрзла сильно, кожа покрылась мурашками, но бок, к которому прижималась Лаура, был более-менее тёплый. Ей не хотелось разрывать касания.              «Мы стоим так, прислонившись душа к душе? Неужели это тоже неправильно? Это — грех?»              Она не могла поверить, но всё-таки старалась изо всех сил себя убедить.              — Возвратимся. Ты уже дрожишь.              — Нет, дай ещё мгновение? — робко взмолилась Третьякова.              Она знала, что сейчас будет: ей дадут бокал хереса, заставят выпить до дна, отправят спать, а внизу гости озабоченно зашепчутся из-за её состояния. Лаура Альбертовна их успокоит, но ничего не скажет по существу, и допытываться перестанут. Сменят тему, заговорят о политике, правильном устройстве хозяйства, прочей сумятице.              Лаура уйдёт, закроет дверь её спальни и более никогда к ней так не прикоснётся.              Маша точно об этом знает.              — Простудишься. Идём в дом, пожалуйста? — снова спросила губернаторша и поцеловала в висок.              У ней не было аргументов против. Не было сил воспрепятствовать. Третьякова согласилась, поплелась по рыхлому снегу ко входу в людскую. Ветер пробирал до костей.              Как и предсказывала: её напоили хересом и уложили в постель.              От боли она проплакала всю ночь.       

❰ ... ❱

      Под утро, примерно в четыре часа, разразился страшный скандал.              Гости разъехались по домам, к тому моменту в поместье Поляковой оставались лишь губернаторша, отдыхающая в выделенной ей комнате и ни о чём не подозревающая Мария Владимировна, Есения, а также сама хозяйка.              Штат слуг попрятался в свои коморки, они даже и не подозревали, что их всегда сдержанная барыня имеет так кричать. И на кого? На свою давнишнюю и уважаемую во всей губернии подругу — госпожу Лукину. Поверить сложно... Досталось посуде, Есению звали — она совсем ничего не поняла, что им требовалось, и даже заплакала от беспомощности, ушла; Федот был в растерянности не меньшей: хозяйка приказывала закладывать экипаж, но Полякова настрого этого делать ему воспретила, пригрозив судом и каторгой за побои Марии Владимировны. Он испугался, думал, что то дело прошлое, его простили, не помянут более. Бедный мужик стянул с головы свою подранную шапку и взирал собачьими глазами то на одну, то на другую помещицу. И уйти не мог, и оставаться при них было неправильно.              В конечном счёте подруги до чего-то договорились. Лаура Альбертовна бросила на столешницу шестьсот рублей — к чему? — и тотчас уехала, по темноте, в лютый мороз. С Поляковой иметь дела отныне зареклась.              В шестом часу стало тихо.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Боль прекратилась исподволь —       Ушла так тихо эта Боль,       Что я понять — лишь глядя вслед —       Сумела: больше её нет.              Несла я Бремя — словно тень,       Бесплотное. И целый день       Мы неразлучны были с ним —       Как в детстве — с платьицем моим.              А Горе пряталось вблизи       Иголкой — что средь долгих зим       В подушечку воткнули спать...              Как прекратилось всё, узнать       Я не смогла —       Пустыни нет —       Мне лучше — как во сне —