Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      В первый раз в жизни Лаура Альбертовна испытывала, что начавшееся где-то благо на ней закончилось; она собственноручно обернула его несчастьем, непоправимым и тяжёлым, мучилась им сама и мучила других. С собою Лукина всегда была честной, даже толики самообмана не допускала, потому не сумела долго заблуждаться насчёт того чувства, что внушила ей Мария Владимировна. Прибывши домой после вечера у Поляковой, окончательно убедилась, что полюбила. Полюбила глубоко и всецело.              Это убеждение принесло ей не много радости.              Если бы между ними была обыкновенная пошлая связь, Лукина бы тешилась, сколько выгодно, а потом разорвала бы её без сожаленья. Но отчего-то она была уверена, что между ними иное: не секундное помешательство рассудка невозможной любви к женщине, не игрушка.              Лаура Альбертовна в полной мере осознавала всю мучительность их положения и не хотела — ей-богу! — всеми силами не хотела обрекать Марию Владимировну на страдания, но судьба их сделана вопреки их воли.              Они обе поддались тому влечению, что подхватывают глубокие воды утопающего и тащат на дно. Откуда не суметь выбраться.              Догадавшись исхода и попытавшись прекратить до самого зачатия, Лукина оттолкнула женщину и сделала ей глубокую рану, а потом, будто для пущей достоверности, ссыпала на рану соль и — зачем-то? в издевательстве? — выставила клеймо калёным железом. И теперь страшно корила себя.              У них нет будущего, помимо паутин лжи, обмана и фальши. Их связь, с кровью разорванная Лаурой раньше срока, не принесла бы им спокойствия и достоинства, но заставила бы хитрить, выставлять на показ отсутствующие благодетели, прятаться и скрываться от глаз окружающих. Она знала, сколь Третьякова чиста душой и какая мерзкая тяжесть опустилась бы ей на плечи, если бы ей ежесекундно приходилось прятать их краткосрочное счастье от злых языков.              «Это бы разрушало изнутри, — рассуждала губернаторша. — до тех пор, пока любовь не обратилась бы в ненависть».              Милосерднее для них обоих — не дать их чувству развиться. Глубокое и сильное — погубит, но если сделать разрыв сейчас, то по одиночке, каждая сама по себе, они спасутся, выкарабкаются, в конце концов восстановятся. Это как гангрена конечностей — приходится рубить, чтобы смертоносная гниль не разнеслась по организму, приводя к известно печальному исходу.              «Да, верно. Это нужно было кончить», — подтвердила Лукина, когда сходила с экипажа около дома. Дорога от поместья Поляковой прошла быстро, она даже не заметила за рассуждениями, как её тарантас выехал в город О..., а там завилял по улочкам в сторону губернаторского поместья.              «Всё так, всё правильно, нельзя было дать развиться этой связи», — говорила себе Лаура Альбертовна. Но, зная свою правоту, не могла унять внутренней дрожи. Она выскочила из экипажа прежде, чем он окончательно остановился — оплошное действие, так и ненароком можно переломать ноги. К счастью, обошлось. Её тут же облепили борзые, спущенные на ночь свободно бегать по двору, но губернаторша их словно и не заметила совсем, не приласкала. Противоречивое боролось в ней: любовь и жестокость к Марии Владимировне, как вода и масло в стакане, не могло вытеснить одно другим.              Ей хотелось волком выть и разбить домашний фарфор в осколки, рассориться с любым встречным, отстегать служанку кнутом и себя заодно, сжечь, уничтожить, рвать и метать. Однако она сохраняла хладнокровие. Направилась сначала в спальню (та была пуста), а потом в кабинет.              — Что ты? Приехала уже? Думал останешься у Поляковой на ночь.              Губернатор сидел за министерскими депешами в турецком, расшитом яркими нитками халате, ночном колпаке и бархатных туфлях. Вокруг горели два десятка свечей, воск капал на паркет. В камине потрескивали поленья, в воздухе витал резкий запах табака. Обрюзгшее, рябое лицо Александра Семёновича с пышными бакенбардами выражало добродушную озабоченность, пока тот ждал ответа, но не потому, что он действительно хотел узнать, отчего взбешена супруга, а потому что так велели долг и привычка. Конечно, он не мог не заметить странного поведения жены утром, когда она вернулась от Третьяковой; обратил внимание и на то, когда она увела Марию Владимировну из их компании на воздух, но в самом деле не мог и подозревать, какого рода отношениях их связывают. Если бы кто-нибудь шепнул ему, что Лаура полюбила женщину и состоит с ней в интимной связи, он бы рассмеялся. Во всё горло и заливисто. Отнюдь не гнев бы объял его, ни уязвлённое чувство собственного достоинства. А смех. Ведь, по его убеждению, было просто невозможным, чтобы Лаура любила женщину, изменила ему с женщиной, предала его доверие ради женщины.              В его правильном мироустройстве этого попросту не могло случиться.              Потому губернатор, не подозревая о мучивших жену сомнениях, глядел на неё мутно и рассеянно, как старый подслеповатый пёс глядит в глаза жестокой своей хозяйке, не ведая, что та уже дала указание пристрелить его на заднем дворе.              Лукина вмиг передумала совершать то, зачем шла. Острое чувство отвращения на неё хлынуло, она бы не смогла пересилить. Всё в нём ей было мерзко. Она даже ничего не ответила, не произнесла ни слова, ни звука; развернувшись на каблуках, удалилась из кабинета прочь. В своей спальне заперлась на ключ. А после, снявши одежду, где-то из-за нетерпенья разорвав завязки и пуговицы, бросилась на кровать, долго ёрзала, но сдалась. Удовлетворила себя сама.              В этих её действиях тоже была мерзость. Особенно когда обтирала влажные пальцы о простынь, будто прятала постыдное преступленье. Ей вдруг пришла мысль, сколь было просто, если бы сейчас ей перерезали горло, и жизнь угасла бы в ней неминуемо, как жарким летом из водоёмов сходит вода. Мучительные рассуждения бы кончились, исчезла бы боль.              — Маша... — произнесла она одними губами.              Всё произошедшее между ними было неправильным. Аномалия. Гнусность. Отступничество. Нелюбовь.              «Так было нужно. Она сумеет простить», — хотела убедить саму себя Лукина и упрямо твердила: «Она простит. Сумеет простить мня». Твердила, как набожный индус — мантру, пока смысл всего самовнушения не стёрся, а она не провалилась в тревожный, поверхностный сон.       

❰ ... ❱

      Прошла неделя. Они не искали друг с другом встречи, хотя Лаура Альбертовна знала, что Мария Владимировна не вернулась в Игнашкино, а осталась в поместье у Поляковой. Написала им несколько записок, справлялась о здоровье, но не получила ответа. Тревога ядовитыми цветами распускалась в её груди.              В воскресенье колокольный звон к ранней обедне застал её за одеванием. У ней были планы — переговорить с управляющим о делах хозяйства, распорядиться о покупке семян, продаже голов скотины, пора было расчертить план сеяния на будущие весну-лето, но губернаторша всё отменила и, никому ни о чём не доложив, пешком пошла туда, куда звал её однообразно-печальный звон. Внутреннее чутьё подсказывало ей, что Мария Владимировна сегодня придёт на службу, они наконец свидятся.              Когда Лаура Альбертовна вошла под своды, было ещё рано: прихожан не было, только-то женщина с пухлым спящим младенцем на руках переговаривалась с дьячком, да старушка в траурном капоте зажигала свечи за упокой. Их осторожные голоса, то упадая, то вздуваясь, глухо разносились по стенам и смешивались в монотонную какофонию. Лаура Альбертовна не прошла внутрь, решилась остаться у самого входа, в сторонке, чтобы не обращать к себе внимания. Богомольцы подтягивались не спеша, иногда целыми семьями, иногда по одиночке; над входом низко кланялись, крестились, проходили внутрь. Иногда замечали её фигуру: кивали почтительно, но не подходили. Присмотревшись, рядом с собою она узнала Федота: держа в руках подранную борзыми шапку, мужик стоял на коленях и прилежно, упоенно молился; покрытые поволокой глаза смотрели куда-то вглубь, сквозь людей, на иконы, а пухлые, растрескавшиеся губы складывали слова молитвы. Он бил челом в пол, крестился. Какое-то тяжкое бремя отпечатывалось во всех его движениях. «Что это с ним?» — удивилась помещица; она не знала, что её Федот богомолец, не знала и того, что у него недавно от пьянки умер брат. Лаура Альбертовна отвернулась — неприлично было пялиться, и тоже помыслила прочитать про себя молитву, но сердце её отяжелело, она не могла прикрыть глаза, боясь, что пропустит ту, ради которой пришла.              Она всё ждала Марию Владимировну, но она не приходила.              Церковь стала наполняться народом, стало некуда ступить. Началась обедня. Дьякон прочитал отрывок из Евангелие, люд крестился, шептал слова вслед; зазвонили к достойной. Губернаторшу поместили чуть влево — и она в толпе вдруг разглядела Палашку. А рядом с ней и Марию Владимировну. Барыня с горничной пришли с самого утра, много раньше г-жи Лукиной; и, прижавшись в промежуток между стеною и клиросом, остались не замеченными. В привычном траурном платье, покрытой головою косынкой Мария Владимировна словно обернулась бронзовой статуей и не шевелилась до самого конца обедни. Лукина не сводила с женщины взгляда и, не обрекая помыслы в связные слова, она за неё молилась. Наконец, настало время расходиться. Люд шёл не спеша, шаркая об пол подошвами, о чём-то переговариваясь, и губернаторше пришлось поддаться этому потоку. Она остановилась в отдалении, выискивая глазами любимое лицо из череды отмеченных печатью смиренья лиц, и уже было испугалась, что ненароком пропустила, наконец увидела Машу в дверях церкви.              Палашка первой натолкнулась взглядом на губернаторшу, рассвирепела — ей-богу, дикий зверёк, после чего аккуратно и ненавязчиво подтолкнула барыню в противоположную сторону, чтобы пресечь их знакомство.              Лукина распознала этот умысел и врезалась в толпу.              — Маша, здравствуй, — окликнула губернаторша женщину, позабыв, что в обращении друг к другу они так и не перешли на «ты».              Третьякова остановилась, хотя Палашка продолжила тянуть барыню за рукав. Обернулась. У Лукиной от жалости сердце пропустило удар. Женщина была болезненно бледна. Под глазами ярко выделялись синие круги, а взгляд был неловок, зашуганный. Будто в данную минуту Мария Владимировна испугалась, что окликнувший её голос почудился — бесы над ней насмехаются, но как только признала в знакомой фигуре Лукину, улыбнулась. Скупо и не губами, а такой редкой улыбкой, что отпечатывается в каждой чёрточке лица — от лба до подбородка. Улыбкой, которая возникает где-то глубоко и которую никак не укрыть.              — Могу я тебя проводить? — спросила губернаторша, хотя, признаться, не дождалась ответа и не хотела его. Она оттеснила Палашку и взяла женщину под локоток.              — Здесь недалеко, вон моя коляска.              — Ничего, я успею сказать, — успокоила собеседницу Лаура Альбертовна — та отчего-то стала волноваться. — Как ваши дела? Я посылала записку, но, видится, стоило приехать самой.              — Я ничего не получала... Наверное, её направили в Игнашкино, но я пока живу у Татьяны Алексеевны, письма приносят туда... — запуталась Мария Владимировна. Она мысленно перебрала все бумаги, которые читала за последнюю неделю, но не была уверенной, что ненароком не пропустила записку от губернаторши. — Как видите, я послушалась вашего совета — переехала.              — С Татьяной Алексеевной не скучно?              Третьякова посмотрела упрямо в лицо собеседницы:              — Я знаю, вы с ней в ссоре из-за меня.              — Маша, в данном нисколько нет в вашей вины... — попыталась отмахнуться Лукина, но ей не дали договорить.              — Приезжайте, пожалуйста, как сможете. Это неправильно, что вы друг от друга отреклись. Вам следует помириться.              Лукина поджала губы: то, сколько взаимных упрёков с Татьяной Алексеевной высказали и выслушали, разбило их давнюю дружбу в дребезги. Быть может, уважение подруги по-прежнему испытывали (хотя и в этом сомнения), но искать примирения не желали.              — А ещё я вам возвращаю, — Мария Владимировна подала какой-то знак Палашке, и девочка достала из кошелька измятую связку денег. — За крепостную Крещенской, верно? Татьяна Алексеевна отдала. Но мне не нужно, я купила девицу по собственному решению. Возьмите, пожалуйста.              — Маш...              — Возьмите. — Третьякова настойчиво вложила деньги в руку губернаторше, и той пришлось их принять. — Я много думала обо всём, что с нами произошло, и хочу сказать, чтобы вы не держали на меня зла. Если возможно? Пожалуйста.              — Ну о чём ты говоришь... Маша, я не держу на тебя зла ни за что, у меня даже мыслей таких нет, — убедительно забормотала Лукина, но её как будто не слушали. Ей столько всего хотелось сказать — что любит её! отчаянно и бесповоротно! — но она боялась выразить. Условности обвязали губернаторше горло верёвкой.              Остаток пути прошли в молчании. Остановившись около своей коляски, Мария Владимировна произнесла:              — Я вас тоже простила. И желаю вам искренне добра, и в церкви сейчас за вас молилась. Это ведь не дурно?              — Нет, это не дурно... — растерялась губернаторша, потому что делала то же самое — молилась за неё. Из-за того, что они это сделали не сговариваясь, разлило в душе Лукиной тягучий мёд; она снова поразилась их связи.              — Ну, пора ехать. До свидания, Лаура Альбертовна, — ласково сказала женщина, а потом добавила: — Пожалуйста, подумайте, чтобы помириться с Татьяной Алексеевной; может быть, приедете прямо сегодня. Она виду не кажет, но я чувствую, что ваш разрыв её мучит. Вы ей дороги очень. Подумайте, чтобы помириться. До свидания, Лаура Альбертовна. До встречи, — мягко сказала она, а потом велела вознице: — Трогай, пожалуйста.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              В короткой жизни сей,       Что длится час, не боле,       Как много — и как мало —       Того, что в нашей воле.