Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      За неделю, проведённую в гостях, жизнь Марии Владимировны мало в чём изменилась, но всё-таки общество Татьяны Алексеевны и её многочисленных и постоянно заезжающих гостей развлекало. Во-первых, с генералом Йозефавичусом познакомилась ближе, и оказалось, что, несмотря на его суровый и напыщенный внешний вид, на самом деле генерал добрейшей души человек, хотя не без причуд, а когда дело касалось хозяйки поместья этот старый вояка был даже робок. Во-вторых, с племянницами графини Розенберг Мария Владимировна занималась поисками пьесы, и они вместе перекопали библиотеку снизу доверху, но — увы! — так и не обнаружили сколько-нибудь занимательного текста. Теперь пребывали в раздумьях, на чью бы ещё библиотеку посягнуть, чтобы выявить из-под пыли и посредственных сочинений то самое. В-третьих, с Татьяной Алексеевной случился неожиданный откровенный разговор, в котором многое было сказано, но ещё более — сокрыто. Тогда Татьяна Алексеевна бросила резкую фразу, что вроде бы должна была поддержать, но на деле ввела собеседницу в ступор. Она сказала: «Я полностью на вашей стороне, моя дорогая»; сказала с глубокой интонацией и заверениями, но Мария Владимировна тихо ответила, что здесь нет никаких сторон, ведь они не враги, им не нужно выбирать и разделяться. Её тяготило, что по её вине между подругами произошёл раздор. Хотя никто не сказал ей этого прямо, она догадалась. Предприняла попытку оправдать Лауру Альбертовну в глазах подруги, но неудачно: если Татьяне Алексеевне что-то в голову втемяшится, то как ни бейся.              В какой-то день заезжал доктор. Полякова принялась убеждать свою гостью, что это его плановый приезд и даже упросила графиню с генералом тоже пройти осмотр. Земский доктор, только-только выпустившийся студент, разумеется, был доволен: он тщательно, со знанием дела провёл диагностику организма каждого по новейшим французским методикам и на листке дал свои рекомендации. Генералу посоветовал уменьшить употребление жирной пищи и поубавить своё пристрастие к коньяку; графини сказал перестать тревожиться и весной езжать на воды, если такая возможность имеется; девиц Розенберг он нашёл полностью здоровыми и в шутку посетовал, что с них на булку с сахаром не заработаешь.              Мария Владимировна вовсе не хотела идти на осмотр, но перед напором Татьяны Алексеевны пришлось покориться.              Налепив на нос пенсне, доктор постукивал пациентку то по локтям, то по коленям; дотошно расспросил Третьякову об образе жизни, привычках и предпочтениях. Мария Владимировна отвечала скупо и вяло, что-то со знанием дела добавляла за неё Татьяна Алексеевна, которая тоже при осмотре присутствовала. После очередного открытия в биографии больной доктор вносил новую строку в свои рекомендации и начинал свой расспрос вновь. Под конец получаса, проведённого в стеснении, Мария Владимировна наконец вспыхнула и вывернула запястье, с которого мерили пульс.              — Прошу меня простить, но мне думается, всё это ни к чему. Вы расспрашиваете меня так подробно, будто пишите роман, но, право слово, я не чувствую себя больной. Давайте, пожалуйста, закончим. Довольно.              Мария Владимировна не представляла, как её душевные раны возможно вылечить порошками, рыбьим жиром и микстурами, и не восприняла молодого доктора всерьёз. Она вернулась за ширму и второпях надела на себя платье; слышала, как доктор с Поляковой о чём-то перешёптывались, но не могла разобрать, и оттого злилась ещё сильнее. Когда вышла, ей вручили список из двенадцати рекомендаций, чтобы поправить ослабленное здоровье. Список этот Третьякова сунула в карман, наскоро пробежав его глазами, но впоследствии так к нему и не вернувшись.              В тот же день всей компанией они отправились на дневную прогулку. Татьяна Алексеевна приказала расчистить дорожку вокруг дома, и они вместе в соответствиями с советами врача больше проводить времени на свежем воздухе прошли несколько кружков. После — вкусно пообедали, и Марии Владимировне нахваливали то или иное блюдо, чтобы она распробовала всё. Особенно усердно за эту миссию взялся генерал, подбадриваемый Татьяной Алексеевной, отчего у Третьяковой действительно ненадолго открылся аппетит. Она чувствовала, что вокруг неё все носятся, но не желала этого и затаенно ждала, когда же им уже надоест и от неё наконец отстанут.              Такой день действительно настал.              В воскресенье, когда Мария Владимировна уехала в церковь, в поместье прибыла новая преподавательница, которую ожидали неделей ранее и уже не думали, что дождутся.              Зайдя в переднюю, Третьякову с Палашкой встретили нагромождение ящиков, коробок и узелков, что были свалены как попало и второпях. Никто из слуг не спешил с ними разбираться. Сильно пахло пачулей.              — Что это? — осведомилась Мария Владимировна, указывая на привезённые вещи (хотя она бы, наверное, не заметила вовсе, если бы не запнулась о них).              — Мадемуазель приехала, сейчас в гостиной. О вас сообщить?              Третьякова подумала, что это очередная гостья поместья, какие заезжали часто, и решила предпочесть светским разговорам одиночество.              — Не нужно. Если спросят, скажи, что у меня болит голова.              — Да, госпожа...              Она с Палашкой направилась наверх и просидела там за книгами долгие часы. К слову о Палашке. Негодовала из-за ненароком увиденного инцидента барыни с губернаторшей девчонка недолго и легко поддалась заверениям, что всё было совсем не так, как ей показалось. Она согласилась обо всём забыть и вновь сталась преданной хозяйке и своей безраздельной влюблённости к ней.              В целом, всё возвратилось на круги своя.       

❰ ... ❱

      Ближе к семи часам Мария Владимировна решила спуститься в гостиную и недолго побыть в обществе, рукодельничать и слушать разговоры (сама она высказывалась редко, оттого в их кружке слыла прекрасной собеседницей). Ещё из коридора она услышала громкий басовый смех генерала и другие смешки — женские, а когда зашла, удивилась многочисленности их компании. Рассевшись на диванах и стульях они вели обсуждение будто бы сразу нескольких тем: французской революции, отдыхе в Италии и последнего министерского указа. Перескакивали с одного предмета на другой, нещадно перевирая факты и смешивая их с собственным мнением, но оттого и было увлекательно. Направляла беседу, по обыкновению, хозяйка поместья, хотя любителями высказаться и ввязаться в словесную баталию в основном были генерал с графиней Розенберг. Сейчас же они снова в чём-то сцепились, хотя вряд ли бы смогли внятно выразить позиции, которые занимают.              Среди гостей была также и губернаторша. Она сидела в самом эпицентре, но наблюдала за беседой без особенного интереса — видимо, подобные обсуждения были не редкость и уже порядком ей надоели. Она неодобрительно поджимала губы, когда генерал бросал на ветер очередную глубокомысленную фразу, которая тут же раскалывалась о простоту мыслетворчества графини.              Мария Владимировна почувствовала, как внутри её зарделся посыпанный пеплом уголёк, когда увидела губернаторшу в гостиной — это означало, что подруги пришли к какому-то взаимному соглашению и более не сердятся друг на друга. Марии Владимировне сразу стало как-то спокойнее и проще, ведь чувствовала, что именно её персона была причиной ссоры. А теперь вроде бы всё стало так, как было прежде.              Третьякова присоединилась к гостям незаметно, сев подле Есении в отдалении; ей тут же передали блюдце с чаем и пирожное. Из всей компании она не знала лишь женщину, сидящую по левую руку г-жи Лукиной. Та широко и мило улыбалась и старалась занять всё внимание собеседницы, отчего Лукина даже не заметила, как пришла Маша. Эта женщина была удивительно хороша собой: бледно-розовое шёлковое платье плотно обтягивало её гибкий стан, декольте было занижено на новомодный манер, но на плечах — объёмные прозрачные воланы. От неё вкусно пахло пачулей, а светлые волосы были завиты просто, но с заколками. Черты лица её были правильные, а с правой стороны над губой имелась родинка — видимо, так задумала природа, для пикантности. С первого взгляда на неё легко было догадаться, что эта женщина прибыла недавно с заграницы и большая любительница наряжаться.              — Мария Владимировна, позвольте вам представить нашу новую преподавательницу музыки и французского, — обратилась Полякова, когда заметила, что Третьякова во все глаза рассматривает их новую гостью. — M-lle Мари Буше.              M-lle Мари Буше поднялась со своего места и склонилась слегка, но почтительно. Она не знала, какого положения Мария Владимировна, но быстро догадалась по её платью и ужимкам, что скромного, оттого и влияния ни на судьбу её, ни на счастье, ни на достаток оказать не сможет и красоваться перед ней незачем. Выражение лица Буше, её натянутая вежливая улыбка, мягкий, но изучающий холодный взгляд, приподнятые брови, вся она и всё её существо возбудили в Марии Владимировне неприятные чувства. Она поняла, что сейчас её прочитали и сочли ничтожной; это её уязвило.              — Разрешите мне отрекомендовать себя, — миловидно произнесла m-lle Буше. — О вас мне сказали, что вы ставите пьесу, но не можете найти подходящего текста; я привезла с собою несколько моих любимых книг. Может быть, вы найдёте нужную в моей коллекции? Вы ведь читаете по-французски?              Мария Владимировна не сомневалась, что говорят ей это лишь из вежливости, но даже эта вкрадчивая вежливость фальшива. Она смутилась и не нашла, что ответить. Просто протянула m-lle Буше пальцы для рукопожатия.              «Эта барышня мною пренебрегает», — про себя поразилась француженка и возвратилась на своё место подле Лауры Альбертовны. Приторно шепнула ей: «Mais elle est délicieuse!» — но так, чтобы все слышали. Мария Владимировна растерялась.              — Вы ведь только с дороги, мадмуазель Буше? Расскажите нам какую-нибудь историю, — вмешался генерал Йозефавичус. — Наверняка у вас есть в запасе интересная?              Девицы Розенберг, глядевшую на парижскую модницу во все глаза, подались вперёд и счастливы были слушать всё, что та скажет. Разумеется, m-lle Буше не смутилась: она заговорила о моде, о дворе, о неудобствах устройства парижских домов и кварталов, о литературе. Затронула последние сочинения Жорж Санд, хотя созналась, что не находит их сколько-нибудь глубокими, Вольтер её утомляет ужасно, а Бальзака она решительно не понимала. «Он груб в речах, никогда неясно, что он хочет сказать», — заявила она и быстро нашла в своём утверждении союзницу в глазах графини Розенберг. Та вообще мало читала и девицам своим долго в книжки пялиться запрещала. В целом m-lle Буше представила себя философкой, но по большей части дамой она была практического склада. Оттого легко перескакивала на другую тему, когда замечала, что нынешняя кого-то из избранных гостей мало заинтересовала. И перескакивала очень умело! Она знала много всего, но по чуть-чуть. В своих обращениях более всего внимания m-lle Буше уделяла губернаторше, ведь верно угадала, что от покровительства той будет зависеть её положение. Она часто оборачивалась и её смешила, спрашивала первой её мнения, в порывах чувств хваталась за её руку или коленку, словно уже стали близкими друзьями и подобные проявления позволительны. Никого в компании это не смущало: ни генерала, ни хозяйку поместья, ни графиню с племянницами, ни саму госпожу Лукину. Лишь Мария Владимировна чувствовала неудовольствие. Мало того, что ею в разговоре откровенно пренебрегали и отодвинули её, столбовую дворянку, в компанию безродной Есении, так ещё и будто бы, сближаясь с губернаторшей, в тайном торжестве мадмуазель Буше над ней подтрунивала, будто знала, что она не равнодушна.              Заговорили о поэзии. И здесь m-lle Буше в грязь лицом не упала: она легко рассуждала обо всём, словно на любое колеблющееся утверждение, любой вопрос у ней уже был давно готов ответ. Она никогда не перечила и ничего не отрицала, и оттого с нею все легко соглашались. В речах её смешались и увлечённость страстями, и неясность, и сахар. За каких-нибудь два часа она столь легко расположила к себе всю компанию, что уже самостоятельно, без направлений Татьяны Алексеевны, выбирала темы и переходила к ним, рассуждала вольно. Никто не возражал.              Генерал был чрезвычайно сражён и на время забыл о настоящем предмете своих воздыханий, не обращал внимания на привычные упрёки Татьяны Алексеевны, что та даже застыдилась и перестала их сыпать. Генерал жестикулировал активно, много ел пирожных и без конца наставлял девиц Розенберг, с кого стоит брать пример, намекая, конечно, на мадмуазель Буше. Вдруг он вспомнил, что раньше Мария Владимировна тоже читала стихотворения на публике, и француженка тут же к ней обернулась беззастенчиво:              — Ах, вы читаете стихи! Прочтите и нам сейчас? Это будет по-настоящему чудесно!              Третьякова едва могла усидеть на месте, едва преломила себя, чтобы вежливо отказаться. Она была недовольна и растеряна поведением их новой знакомой и тем, с каким поклонением на неё реагировали окружающие. Лишь в Есении, такой же отверженной, она находила поддержку, но это мало утешало. И если Мария Владимировна могла понять, отчего на обворожительную кукольную красоту m-lle Буше купился генерал, глуповатая графиня с племянницами и даже Татьяна Алексеевна, предпочитающая всё новое взамен старого, особенно если это новое блестит и переливается в свете свечей; но Третьякова совсем не могла понять увлечённости Лауры Альбертовны.              «Разве ей приятен этот лепет? Эта лесть? — печально, а иногда раздражённо вопрошала она. — Почему благоволит ей так откровенно, что даже не сводит с неё глаз?»              Переменили предмет разговора и стали рассуждать о музыке, но от абстрактных форм легко перешли к практическому. Лукина сама попросила их гостью проявить своё мастерство. Та, конечно, не отказала.              — Сыграйте нам что-нибудь? Мы слышали, что вы удивительная виртуозка.              — Vous commandez? — поддела губернаторшу m-lle Буше.              — Лишь прошу проявить любезность.              Женщина села за пианино и быстро провела пальцами по клавишам, будто знакомясь с инструментом и оценивая его. После чего обернулась на ожидавшую исполнения публику, кивнула и сыграла этюд Игнаца Мошелеса. Играла действительно умело, сильно.              Генерал зааплодировал первым: «Bravo! Bravo!» Другие тоже подхватили его восторг, кто-то — более шумно, кто-то совсем скромно, но показали своё довольство исключительно все в едином порыве. Мария Владимировна заметила, что m-lle Буше глядит на одну лишь губернаторшу и улыбается ей заискивающе, как если бы спрашивая: «Ну, довольны вы? Просили — я исполнила». Госпожа Лукина была довольна, а Мария Владимировна, созерцая это довольство, сникла, так как поняла, что с француженкой ей не тягаться.              Обернувшись к инструменту, Мари Буше обрушила на слушателей один из торжественных вальсов Штрауса, отчего компания даже вздрогнула, не ожидавши. Тяжёлые, глубокие, быстрые переливы лились по стенам поместья, как наступление бури, но затем оборвались — музыкантша перешла на лёгкую сонату и ей же кончила. Овации, какими одарили исполнительницу в первый раз, повторились и, может быть, были даже преподнесены с большим жаром. Генерал выкрикивал: «Невероятно! Это чёрт знает как фундаментально!» — и из-за брани нахохлилась графиня Розенберг. Сказала: «Извольте выражаться благообразно. Ваши речи не для девичьих ушей»; но генерал отмахнулся, хотя всё-таки браниться перестал. Прозвенел звоночек к ужину.              Всем была известна маниакальная разборчивость Татьяны Алексеевны в блюдах, потому нельзя было сомневаться, что в её доме могут накормить невкусно. Гости снова завязали беседу, но малоприличную — графиня решилась высказать всё неудовольствие своими соседями и их устройством хозяйства, к которому она, впрочем, не имела никакого отношения, но которое ей чем-то мешало. Она любила позлословить, и m-lle Буше с радостью поддержала её сетования. Марии Владимировне не было приятно это слушать: она прекрасно знала людей, о которых теперь выражаются дурно, и считала, что на них попросту клевещут, но оборвать их беседу считала тоже некрасивым. «Кто я, чтобы высказать им упрёк?» Она сидела вся поникшая рядом с Лаурой Альбертовной, но не могла найти предлога к ней обратиться, зато ждала затаённо хоть какого-нибудь знака внимания с её стороны. Губернаторша в самом деле один раз обратилась. Она сообщила, что привезла несколько пьес с собой, кто-то их ей передал, и хотела, чтобы Третьякова ознакомилась, вдруг найдётся подходящая? Более они не говорили.              Какая-то странная меланхолия напала на Марию Владимировну, возникающая в минуты, когда думается, что всё потеряно и необратимо. Она тихонько заперлась в своих мыслях, клевала еду из тарелки только для того, чтобы над ней снова не засуетились, и притворялась, что ей всё нравится и ей хорошо. Она была в чёрном и в то же время невидима. Никто к ней не обращался, никто даже не смотрел на неё — лишь скользили взглядом, поскольку целиком внимание гостей и хозяйки поместья было сосредоточено на француженке, что теперь в красках расписывала изнурительное своё путешествие по запорошённым русским дорогам, а потом стала излагать свою музыкальную карьеру в Париже со всеми взлётами, головокружительными успехами и трагедиями.              После ужина Мария Владимировна поблагодарила хозяйку и предупредила, что подымется к себе, так как опять разболелась голова. Обществом, шумом, музыкой, рукоплесканиями и игнорированием той, чьего участия она искала более всего, Мария Владимировна была пресыщена. Ей казалось, что её упаднический настрой портит общую атмосферу, и всем станет свободнее, если она уйдёт. Но на деле же m-lle Буше заинтересовалась самой первой, почему Мария Владимировна не присоединится к ним послушать ещё музыки, ведь она будет играть Шопена.              — Мария Владимировна попросила её извинить, у ней снова случилась мигрень, — ответила Полякова, на что все посетовали, глубоко вздохнули, француженка произнесла: «Quel dommage!» — но через минуту обо всём забыли и стали болтать, а после слушать виртуозную игру m-lle Буше.       

❰ ... ❱

      Вместо того, чтобы спрятаться вновь в выделенной ей комнате, Мария Владимировна решила посетить главную достопримечательность поместья Поляковой — зимний сад. Оазис зелени в зимнюю стужу казался настоящим чудом, хотя все растения в нём были просты и неприхотливы, редко цвели и не вырастали гигантами. Татьяна Алексеевна рассказала, что пробовали сажать заграничные, но те быстро погибали из-за короткого светового дня и прохлады. Мария Владимировна зимний сад сразу же облюбовала и бывала в нём каждый день. Ей нравилось наблюдать, как служанки ухаживают, поливают и копошатся над каждым листом; нравилось быть в душном, пропахшем прелой землёю воздухе и смотреть на сугробы за стеклом; нравилось рассматривать изгибы растений, зелёные прожилки и пятнышки на листьях. В этом укромном месте Мария Владимировна часто испытывала странные чувства, но не могла их себе объяснить: будто жива, но долго спит.              Пройдя внутрь сада, она зажгла несколько масляных ламп, затем села на софу и укрыла ноги пледом. Всё-таки было немного прохладно, а если сидеть долго, можно и простудиться. С собою она захватила связку книг, что сегодня привезла ей Лаура Альбертовна. В поисках пьесы Мария Владимировна не отчаивалась; она перебрала так много, прочитала десятки текстов по диагонали, в какие-то вчитывалась вдумчиво и даже подобрала несколько на случай, если нужную всё-таки не отыщет. Для неё это увлекательное занятие и нисколько не утруждало; ей было по душе погружаться в выдуманные истории и представлять некоторые сцены, как бы те смотрелись в постановке. С Татьяной Алексеевной они обговорили, что представление будет дано в её поместье — как раз есть подходящая зала, которую нужно будет соответствующе украсить и повесить портьеры для занавеса. Костюмы ученицы сошьют себе самостоятельно — не придётся тратиться на модистку, также сами подготовят пригласительные открытки для гостей. В целом, Мария Владимировна уже имела в воображении, как будет организован приём гостей, их развлечения и спектакль, но всё искала каркас — саму пьесу, — на что всё побочнее присоединит, чтобы смотрелось ново и замечательно.              Мария Владимировна открыла первую книгу и погрузилась в ознакомление с действующими лицами, стараясь запомнить их имена и представить, как они могли бы выглядеть в реальности. Но не успела дойти до последнего имени, как ей помешали — в сад нагрянула компания почти что в полном составе. Очевидно, Татьяна Алексеевна захотела представить новой преподавательнице свои владения, куда вложила столь много сил и средств.              — О, моя дорогая, вы здесь? Мы ненадолго и несильно вам помешаем, — заверила Татьяна Алексеевна и тут отвернулась для проведения экскурсии. M-lle Буше бесконечно всем восхищалась, раздавала комплименты и делала это столь естественно и легко, как привыкли это делать артистки. Она была упоенна тому быстрому успеху, что сумела расположить к своей персоне избранный круг лиц. А граница — что она лишь преподавательница, а Татьяна Алексеевна с Лаурой Альбертовной владелицы учреждения — нисколько её более не смущала. Она вела себя с ними свободно, как если бы стояла с ними в одной стезе. Не упуская случая, m-lle Буше обращалась к Лауре Альбертовне с комментариями по-французски и чуть наклоняла голову, словно желая покориться ей, и ждала, когда её примут.              Марии Владимировне отчего-то неприятно было глядеть на их взаимодействие, но она глядела неотрывно и за собой не замечала, что чем дольше, тем сильнее супилась. Какая-то непостижимая сила влекла её к губернаторше, но она не могла вторгнуться в их общество и увлечь женщину за собой. Третьякова знала, что с ней скучно. Она не умеет смешить и беззаботно комментировать, как мадмуазель Буше, каждый чих, не играет на фортепьяно и даже не решилась публично прочесть стих. Потому она вовсе не обижалась на г-жу Лукину, что та потеряла к ней всякий интерес. Но со своей стороны — даже из гордости — не могла перестать приковывать взгляд к губернаторше. Женщина была изящна в своей неприступной грации и сдержанности, изящной была её полуулыбка и каждое движение, изящными были её строгое чёрное платье, тонкие перчатки и серебряное колье с агатами, изящными были её ответы собеседницам и приглушённый смех. Мария Владимировна знала, что весь её образ — наваждение, но не могла прогнать его и не хотела. Однако он развеялся сам, когда компания по окончании экскурсии вышла из зимнего сада.              Когда стало тихо, возвратиться к страницам книги было тяжело. Третьякова задумалась, опустив взгляд в угол ковра. В такой неживой позе нашла её Лаура Альбертовна, когда зашла сказать ей пару слов. Мария Владимировна посмотрела на женщину, но отстранённое, несколько суровое выражение лица не исчезло.              — Мария Владимировна, вы так упорно пытаетесь найти текст, что мне даже совестно — заставила вас тратить на вычитку пьес сколько времени, когда могли бы заниматься чем-то иным, — сказала губернаторша, садясь подле неё на софу. — Если вас тяготит эта ответственность, то знайте, что вы легко можете от неё отказаться.              — Нет, мне нравится это занятие... — начала объяснение Мария Владимировна, когда вдруг обидная догадка уколола её. Она не стерпела: — Почему вы мне это говорите?.. Потому что Буше предложила свою кандидатуру на роль постановщика? Да? Я угадала?              — Я не отбираю у вас силой. Если вы всё-таки намерены заниматься этим предприятием, то ладно, — успокоительно проговорила Лукина, не ожидавши всплеска раздражения от собеседницы. Она не поняла, почему Мария Владимировна стала столь враждебно настроена против их новой преподавательницы; конечно, губернаторша находила эту особу не слишком глубокомыслящей, но несомненно расчётливой, и признавала её таланты. Сказала: — Мадмуазель Буше действительно предложила свою кандидатуру.              — И вы считаете, что она справится лучше?              — У ней был опыт работы в театре... — заметила Лукина уклончиво. — Поэтому, вероятно, она сумеет избежать некоторых трудностей, с какими непременно столкнётся новичок.              Мария Владимировна сжала челюсти, силясь сохранить самообладание и не ляпнуть чего-нибудь необдуманно. Но даже здесь оплошала, зло произнесла:              — Быстро же она вас очаровала. — И поднялась с софы, бросив книжку на место, где сидела.              Лаура Альбертовна растерялась; она видела, что Третьякова отчего-то зла на неё, ломает пальцы и изнутри кусает щёку — она уже выучила эти её манеры, но не понимала, что привело женщину в такое состояние. Губернаторша хотела было успокоить, приласкать, но было поздно — та разгорячилась и даже не пыталась скрыть этого.              — В чём дело, Мария Владимировна? Я вижу, вы на меня рассержены. Почему?              — А разве вас не потеряют? Негоже оставлять вашу новую знакомую в компании Татьяны Алексеевны или генерала, вдруг она и к ним присосётся. Надо ведь как-то зарабатывать на хлеб.              — Маша, что ты такое говоришь? Очень грубо.              — Говорю как есть, — сдерзила Третьякова, грозно сверкнув взглядом. — Так что, пожалуйста, Лаура Альбертовна, возвращайтесь к гостям. Что тратить время на душевнобольную вдову, с которой и беседы маломальской не построить.              Губернаторша поняла, что отвечать на её нападки, даже сдержанно и благоразумно, не имеет смысла; Мария Владимировна в гневе и не воспримет. Лукина сначала сложила руки на коленях, а затем подобрала с софы книжку, без цели зашелестела страницами. Она не могла уйти вот так вот, оставив их взявшийся на пустом месте конфликт неразрешенным, но продолжать говорить сейчас с Марией Владимировной равносильно размахиванию тряпкой перед быком. Она решила выждать.              — Вы не уходите, потому что ждёте, что я сейчас освобожусь от обязательств постановки пьесы? — взъелась Третьякова из-за неприступного молчания собеседницы. — Почему вы не отвечаете?              — Я читаю.              — Вы бесцельно перебираете страницы! — обвинила женщину Третьякова и сделала два шага по направлению к ней, не зная, как иначе разрушить её холодность. — Послушайте, Лаура Альбертовна, мне не нужно вашей жалости и не нужно вашего участия, которое, тем паче, вам стыдно показать при других.              — Так вот что тебя мучит. Ты злишься, что я не обращала на тебя внимания весь вечер? — высказала Лукина догадку.              Мария Владимировна нашла в вопросе обвинение в ребячливости и покраснела пуще прежнего: от стыда, гнева, а ещё потому, что губернаторша была почти права.              — Маша, но ведь сейчас я тобой...              — Да, для того чтобы отобрать единственное, что нас связывает. — Она вырвала из рук женщины книгу, сложила её в остальную стопку и завязала ленту в тугой узел, который придётся резать. Протянула книги губернаторше. — Передайте Буше; может быть, среди этой стопки есть подходящий текст. А ещё скажите, что я желаю ей успехов в постановке... и во всём прочем тоже, — язвительно произнесла Третьякова и выскользнула из сада, напоследок оглянувшись: — Не забудьте потушить лампы, когда будете уходить.       

❰ ... ❱

      Мария Владимировна знала, что вспылила на пустом месте и не имела никакого права в таком тоне обращаться с губернаторшей. Нужно было извиниться, признать свой поступок недостойным, но в минуту гнева и отчаянья она не могла этого сделать — начнёт говорить и, что совсем ужасно, расплачется. Потому Третьякова бегом вбежала по лестнице правого крыла, чтобы никого ненароком не встретить. Коридор не был освещён, а двери, конечно, не пронумерованы. Хотя Мария Владимировна неплохо ориентировалась, если шла с главной лестницы; но теперь, случайно ошибившись, без стука ворвалась в гардеробную Татьяны Алексеевны.              Дикая картина предстала во всей красе её взгляду.              Со спущенным верхом и вследствие этого обнажённой грудью Есения выгнулась в объятиях хозяйки поместья, сцепившись той в плечи с такой силой, что наверняка останутся синяки. Однако Татьяна Алексеевна не была против. Одною рукой она обвила девушке спину, а другую запустила под юбку платья и умелыми движениями приносила необходимую разрядку скопившегося в их обеих безумия. Губы и язык Поляковой неистово, грязно, с рыком терзали Есении сосок; девушка сдавленно стонала, боясь, что их услышат.              Мария Владимировна обомлела. Она вмиг приросла к месту и, наверное, ахнула, потому что женщины в испуге на неё обернулись. Она ощутила себя в положении, как если бы поймала грабителей на месте преступленья, но не знала, что ей предпринять; но разум быстро отыскал ответ — убежать, притворившись, будто ничего не видела. Мария Владимировна отступила спиной и с размаху закрыла за собой дверь. Она не понимала уже, в какой стороне её комната — в длинном коридоре легко потерять ориентир, потому быстро побежала направо — к лестнице. Там — о, несчастливая! — столкнулась с губернаторшей, впечатавшись в неё всем телом и чуть не повалив их обеих на пол. Чудо, что они устояли.              — Маша, что ты?.. — начала Лукина, но Третьякова оттолкнула женщину в страхе и ярости, вылупившись на неё, будто увидела в женщине настоящее чудовище. Тут же унеслась с глаз долой, вниз, сама не зная куда.       

❰ ... ❱

      Ночь прошла тревожно, хотя Мария Владимировна пыталась абстрагироваться. При помощи Палашки она возвратилась в свою комнату, страшась повстречать по дороге Есению или Татьяну Алексеевну, но, к её облегчению, обошлось. Улёгшись в постель под тяжёлое одеяло, она долго договаривалась с собой, чтобы уснуть и забыться, но ненароком увиденная ею сцена без конца возвращалась в память, не взирая на то, как сильно Мария Владимировна хотела её оттуда вырвать. Между ног пульсировало — но и это Мария Владимировна старалась игнорировать, хотя всё-таки не утерпела, достала из ящика с бельём носовой платок и протёрла всё насухо. От касаний, пусть даже грубых, ей становилось приятно, и тело сводило судорогой, но допустить такой распущенности она себе не позволила. Снова легла.              Мысли разбредались совершенно, но хуже всего, Третьякова знала, будет завтра ненароком повстречать любую из женщин, свидетельницей прелюбодеяния которых она стала. Погрузилась раздумья, как ей поступить.              «Уехать завтра сразу с утра в Игнашкино или остаться?»              «Нет, лучше уехать...»              «И нужно, наверное, оставить письмо, но что в нём сказать?..»              Мария Владимировна размышляла долго, мучительно, но ни к чему не пришла; а через какое-то время долгожданный сон, наконец, её уволок.       

❰ ... ❱

      На утро спустилась к завтраку как обычно. Застала там всю ту же компанию, что была вчера — никто не уехал домой. M-lle Буше в привычной своей манере щебетала о влияниях сновидений на мировое искусство, графиня ей в чём-то поддакивала, хотя совсем не разумела сути. Девицы слушали во все уши. Тем временем генерал обсуждал с Поляковой сегодняшнюю погоду, предсказывал по всем признакам, как скоро сойдёт снег — шли последние дни зимы. Лаура Альбертовна помалкивала и исключительно занималась своим блюдом, иногда внимательно посматривая на гостей — по утрам она совсем не выносила общества. Всегда сдержанная Есения раз столкнулась взглядом с Марией Владимировной, но тут же его опустила. В целом, атмосфера за завтраком была напряжённой, несмотря на усилия m-lle Буше и генерала всех растормошить.              Стали собираться на прогулку. Теперь все прочно следовали совету врача совершать моцион для разжижения крови и укрепления здоровья. Согласились все, помимо губернаторши. Выдвинулись.              Ночная метель чуть запорошила очищенную дорожку, её не успели очистить, потому идти было не совсем комфортно. Но разве русских людей это когда-то останавливало? Они были в родной стихии. Генерал Йозефавичус первым взял курс, а дамы — след в след за ним. Конечно, с охами и вздохами.              Марию Владимировну за локоток взяла Полякова — наверняка, для этого всю прогулку и затеяла, потому что раньше они ходили позже, перед обедом, когда дорожка уже подчищена. Дамы отстали, сохраняя меж собой гнетущее молчание. Однако вскоре Татьяна Алексеевна его нарушила.              — Давай немножко покумекаем о том занятии, за которым ты вчера нас застала? — деликатно произнесла хозяйка поместья, обходя острые углы и не называя вещи своими именами.              — Я ничего не видела, Татьяна Алексеевна.              — Не ври, всё ты видела. И вижу, что ты в недоумении и, конечно, смущена. Скажи, что тебя так удивляет?              — Обсуждать такие темы неприлично... Даже наедине.              — Кто сказал? Ах, да... Сердобольные матроны уверяют всех кого не попадя, что обсуждать дела интимные неприлично. Ещё ведь любящими матерями называются, а на деле смолоду в голову барышень вбивают дурь. Хоть бы проинструктировали как следует, было бы меньше калеченных женщин. Вспомни свою брачную ночь? Кошмар да и только. Я вообще не далась, в одной рубашке через всю деревню к родителям сбежала. Каково! Стыда набралась на всю жизнь! Тогда уж только мамаша объясниться изволила, да в новый дом с новыми познаниями возвратила. Потому от скрытности этой один вред, моё мнение твёрдо. Ну, давай свои вопросы.              Мария Владимировна посмотрела на собеседницу украдкой: в чём-то с ней была согласной, но преодолеть барьер условностей, что о таком не говорят, ей было нелегко. Как у прочих, воспитание Марии Владимировны было строго консервативно.              — Стыдиться здесь нечему. Мы обе вдовы, обе уже всё испытали, потому говори открыто. Ну?              Посмотрев сначала вдаль, а затем возвратив взгляд на собеседницу, Мария Владимировна с напускным спокойствием произнесла:              — Я не понимаю, зачем вам этим заниматься.              Полякова опешила.              — В каком смысле? — переспросила женщина, так как не совсем поняла, о чём конкретно речь. Но по виду Марии Владимировны догадалась, что та спрашивала об исключительно практической стороне вопроса. — Ну, ты меня прямо в угол загнала… Что называется, не в бровь, а в глаз! — она рассмеялась неловко, потёрла ладонью нос. В самом деле, Полякова ожидала чего угодно, но не этого. — Зачем? Как сказать? Чтобы приятное другому доставить.              — Но ведь вы женщины? Разве можно, чтобы женщине?.. — засомневалась Третьякова, обернувшись всем корпусом в ожидании ответа. — Татьяна Алексеевна, почему вы уставились на меня, словно я вовсе не просвещённая в таких делах. Я ведь столько лет была замужем.              — Тогда расскажи мне свою версию, зачем люди этим занимаются?              — Ради деток, конечно.              — И всё, по-твоему?              — А что ещё? — непонимающе вопросила Третьякова, начиная сердиться, подспудно чувствуя, что в чём-то её убеждения ошибочны. Но она ведь не девочка совсем! Что она может не знать?              — Господи боже мой, ну я обязана спросить. Скажи честно. Тебе разве с Евгением твоим не было приятно?              Мария Владимировна пожала плечами и нахмурилась, сказала просто, как о пустяке:              — Нет.              — Ни разу? За весь период брака?              — Мне неловко о таком сказать, а вам, Татьяна Алексеевна, наверное, неловко об этом слушать...              — Не сочиняй... — успокоила её Полякова. В самом деле, в подобных темах женщина была свободна и обсуждала без стеснений. Наверное, потому-то за ней закрепилась репутация вольнодумки и скандалистки.              — Ну... — задумалась, припоминая, Третьякова. — Мы делали это нечасто. Сначала было больно, но потом — терпимо. — Она укладкой бросила взгляд на собеседницу. — Почему вы надо мной смеётесь, Татьяна Алексеевна? Мне и так не верится, что я говорю о подобных вещах, а вы ещё и насмехаетесь.              — Нет-нет, не подумай! Я ошеломлена только-то. Считай, полжизни пропустила и не узнала бы ничего, ходила бы совсем святой, если бы случай не представился.              — Но разве женщинам тоже может быть… приятно? Я знаю, что мужчинам — да, но женщинам?..              — И женщинам тоже, Маша.              Третьякова посмотрела на неё недоверчиво, словно ожидая, что та сейчас опровергнет саму себя, скажет, что подловила. Но этого, конечно, не произошло. Они прошли некоторое расстояние в молчании.              — А что Геннадий? Разве вы его не любите совсем? Ведь он к вам не равнодушен, заметно при первом взгляде...              Полякова зажалась: задели больную тему.              — Генерал ходит вокруг да около, да объясниться боится. И верно. Меня устраивает моё положение текущее, а его вмешательство всё разрушит. — Татьяна Алексеевна хотела ещё что-то добавить, но передумала. Лишь отмахнулась: — Не хочу. Нет, не хочу. Не нужно мне его объяснений.              — Есения — бывшая крепостная. Она по принуждению? — осторожно вопросила Мария Владимировна.              — Боже, нет, конечно! Ну, мне по крайней мере хочется так думать. Ей давно выписали вольную, она свободна в своём выборе. — В этом тоже у Татьяны Алексеевны были сомнения, она их скрыла, да неумело. Допрос, устроенный Третьяковой, был ей неприятен — она не привыкла, что суются в душу, но терпела.              — А Лаура Альбертовна тоже, как и вы... — осторожно поинтересовалась Третьякова. Она хотела, чтобы её любопытство прозвучало обыденно, будто это — не основное, что хотела узнать. Внутренне она боялась ответа, не хотела его, но ждала с дрожью и трепетом.              Татьяна Алексеевна, как нарочно, не поняла вопроса.              — Что значит «как и вы»?..              — Она так быстро сошлась с мадмуазель Буше, и будто бы теперь стало понятно... Я имею в виду... Лаура Альбертовна, как и вы, предпочитает женщин?..              Вскинув удивлённый взгляд с искорками озорства, Татьяна Алексеевна осведомилась:              — А почему спрашиваешь?              — Не подумайте дурного, я просто... Можете не отвечать, я ни на чём не настаиваю.              — Конечно, отвечать не буду. Спросишь лучше у неё самой; я чужой личной жизни не выдаю, — с улыбкой довольного кота проговорила Полякова. — И ты, надеюсь, тоже?              Мария Владимировна растерялась, но уверила, что их секрет ни за что не выдаст — в этом могут быть покойны.              Вдалеке генерал им что-то кричал и размахивал руками. До слуха подруг понеслось пронзительная фраза m-lle Буше: «Regarde, il y a un lapin!»              Женщины ускорили шаг и присоединились к компании.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Болезнь ушла. Наутро мне       Позволили гулять.       Я Солнце обняла сперва       И в домики улит              Проникла взором. Сад мой цвёл —       Но я брела назад —       Осталось Боль мне одолеть,       Унять её азарт.