Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Наверное, смотреть так откровенно на предмет своего вожделения совершенно неприемлемо. Особенно в присутствии постороннего и если не заручилась согласием. Однако в действительности вся сцена была обычной: помещица решила заказать новое платье, модистка делала замеры и обсуждала последние новости моды с её подругой.              Ничего крамольного!              Однако двое из присутствующих ясно понимали чудовищный подтекст происходящего.              Они слишком долго друг друга избегали и, возможно, будут делать это вновь, пытаясь сохранить благонравие в общественном суждении. Потому Лукина верно определила: такой случай мог выпасть единожды и стоит им воспользоваться сполна.              Лаура Альбертовна с упоением примечала детали, одну за одной, как Мария Владимировна изменилась за прошедший месяц. Благодаря маниакальной разборчивости в питании Поляковой, которая, очевидно, следила и за своей гостьей, чтобы та не пропускала приёмы пищи, женщина чуть располнела. Более не выглядела болезненно: от прежних угловатости, худобы и истощённости не осталось следа. Тело её раскрылось во всей красе: руки обрели плавный изгиб, плечи — не срезаны топором, а покаты и нежны, груди налились и стали пышнее, чуть выступил животик. При внимательном взгляде — полнота душевного здоровья проступала через физический образ.              Лукина ею любовалась.              В её глазах, да и наяву Мария Владимировна была мягкой, изумительной и до скрежета зубов соблазнительной. Её бёдра великолепно округлы, низ совершенен, а груди... Лукина почувствовала, зуд в ладонях — до чего ей хотелось прикоснуться. Пришлось сменить позу, чтобы немного отвлечься.              Она специально мешала модистке разговором и просила её проверить записи лучше, чтобы занятой спектаклем Марии Владимировне не приходилось ездить на лишние примерки, если в расчётах закроется ошибка. Словом, губернаторша тянула время. Всё равно Третьякова не могла сбежать и смирно терпела, пока ей мерят талию, высоту шеи, обхват запястья и проч., и проч.              Когда ещё выпадет такой шанс?              В своей застенчивости (или гневе?) Мария Владимировна была трогательно прекрасна. В каждом неловком жесте, в каждом насупленном взгляде, даже в переминании с ноги на ногу отчётливо проступала нежная женственность, дивная красота.              Невозможно было не залюбоваться.              А здесь правило просто: чем дольше любуешься, тем сильнее хочется.              Губернаторша даже не заметила, как разум её заработал усиленно в разработке плана, как им сподобиться уединиться. Прямо в музыкальной комнате — помилуйте! Это школа. Всё-таки несмотря на раздвинутые границы в понятии нравственности, некоторые принципы были непреложны. Позора не оберутся, если какая-то из учениц их случайно застукает. С Палашкой еле справились. Более такой оплошности не допустят.              Затем губернаторша подумала про собственное поместье, но, как назло, там полный двор гостей — муженёк наприглашал после охоты, всё никак не могут разъехаться. И речи не шло, чтобы заявиться туда. Их растащат по разным углам и вплетут в незамысловатые беседы о хозяйстве, псарнях, сеянии культур, размежевании. А прятаться в коморках и всё делать впопыхах даже неприлично.              В деревенский дом к Марии Владимировне? Однако в нём она не живёт сейчас, там и не топят, поди, не прибирают. Хотя много лучше поехать в Игнашкино, нежели чем к Татьяне Алексеевна. Шельма сразу всё поймёт, прогонит. Может быть, снова вусмерть разругаются.              Очевидно, лучше всего для их занятий подходило родовое имение Марии Владимировны.              Когда план вырисовался в сознании чётко, Лукина засуетилась прогнать модистку. С озорством и двусмысленностью она намеревалась озвучить свои притязания спутнице, даже не сомневаясь, что после той пылкой увертюры в кабинете, женщина её поддержит. Однако как только дверь музыкальной комнаты захлопнулась, Третьякова враз схватила лиф и принялась одеваться. Её руки дрожали в гневе, и многочисленные крючки — сколько их? тысяча? — застёгивались наперекосяк, образуя складки и бугры. Что пуще выводило её из себя.              Непонимающе глядя на смешение сконфуженности с яростью, губернаторша направилась помочь. Ей показалось, что реакция деланная и создана для провокации, но Лукина совершенно неверно расценила настрой.              Как только протянула руки, чтобы помочь перестегнуть правильно, Мария Владимировна махом ударила ей по пальцам, закричала:              — Уйдите! Мало вам было издевательств?              Лукина опешила.              Она совершила чудовищную ошибку: те ужимки и стыдливость были признаками не вожделения и не неумением терпеть, а каких-то страшных внутренних терзаний, которые глубоко были припрятаны в душе. Лукина вовремя этого не поняла.              — Каких издевательств? О чём ты? — удивилась Лукина. Она совсем была сбита с толку.              Не распознала, что женщина стала узницей собственных страхов, ревности и неуверенности, которых доселе за ней не замечалось, пока не стала бредить их связью.              Третьякова сверкнула на неё грозным, ненавистным взглядом и, наплевав на лиф, бросилась напяливать платье. Однако в чёрном куске материи не могла сразу определить, где спинка, а где — перед.              — Это у вас такая манера обольщения, верно? Сработала с Буше, так вы подумали, что получится и со мной? — разрывалась Третьякова. А потом нервно засмеялась: — Да вот что-то не вышло!              Наплевала на то, с какой стороны надевается — уже и неважно. Наугад выбрала сторону, натянула, но, уж конечно, ошиблась. Осмотрела себя. На спине — выточки для груди, а спереди — пуговицы воротника. Третьякова выругалась и стала стягивать обратно.              — Дай я тебе помогу, — предприняла вторую попытку приблизиться Лукина. Но женщина одарила её чёрным разгневанным взором, что губернаторша не решилась и замерла на месте.              — Отвернитесь вы наконец! Что уставились? — горько рявкнула Третьякова и стала задирать подол, чтобы стянуть платье и надеть правильно. Не может ведь так по школе щеголять, обсмеют.              Но губернаторша даже не подумала отворачиваться.              — Я знаю, что пред вами смешна! И неказиста! Но выносила двоих — а это всегда отпечатывается!              Лаура Альбертовна поразилась: «Вот в чём дело... Она слепа к своей собственной красоте?»              Из-за того, что платье было чуть узко — Мария Владимировна за последний месяц поправилась, вылезти было не столь уж просто. Она пыхтела и оттого гневалась ещё сильнее, раскраснелась, изогнулась как-то вправо и натянула с силой. По музыкальной комнате распространился треск рвущейся ткани. Порвался шов под подмышкой. Мария Владимировна испугалась, засуетилась и ненароком запуталась в собственных ногах, хлопнулась на пол.              Хотя платье как-то в полёте умудрилась с себя стянуть.              Падение смягчил ковёр, да и когда в членах бушует кровь, любой удар не приносит боли. Особенно — когда кинжал уязвлённости застрял в груди. Она порывалась встать, но не могла.              «Боже! И за что мне такое униженье?» — чуть ли не рыдая, сжалилась над собой Маша.              Лукина воспользовалась моментом.              Сев рядом, губернаторша схватила женщину за предплечья проверить, не ушиблась ли. Но та, уже доведённая до крайности, стала отталкивать — и с силой!              — Отстаньте! Что вам от меня нужно?!              Ранее губернаторша легко с нею справлялась, а сейчас даже не ожидала, что ей могут дать отпор. Она пыталась схватить её за запястья и прижать, но Маша всякий раз изворачивалась, кряхтела и не позволяла себя зажать.              — Господи, успокойся! — возмутилась Лукина, ошарашенная их потасовкой.              Губернаторша не уступала и, чтобы заполучить преимущество, перекинула коленку через живот Третьяковой, прижала её к полу весом тела. Затем удалось перехватить и запястья, отчего та оказалась связанной, в тисках. Ещё мгновения боролась, но поняла — бессмысленно. Сдалась.              — Послушай меня, — нагнулась над ней Лукина, что горячее дыхание обожгло той щёку. Мария Владимировна не хотела ничего слушать, она вертела головой и ёрзала в последних тщетных попытках освободиться. — Выслушай меня внимательно. Маша!              — Нет, — захныкала та. — Отстаньте.              — Да что с тобой такое? Чего ты себе успела напридумывать? — рассвирепела губернаторша. Если ранее она сдерживалась, сейчас ребячливость женщины вывела её из себя.              Сейчас в них не осталось ни нежности, ни утончённости. Они вцепились друг в друга, где у каждой — своя правда. И своё право доказать её.              Лаура Альбертовна следила, как у Маши трепыхают веки, прямо белые крылышки бабочки капустницы; как тяжело вздымается грудь, а каждый вдох-выдох делается с усилием; как поджаты губы — в тонкую складку. Лукина смягчилась, заговорила ласково.              — Неужели не видишь, как ты красива? Во всех своих чертах, неуёмном характере и родинках. Маша, ты прекрасна. И желанна. Мною, другими. Платонически и не только. Господи, посмотри же на меня, прекрати вертеться...              Третьякова из гордости возвратила ей взгляд: в зрачках пылал огонь, челюсти плотно сжаты, на скулах ходят желваки.              — Смотри мне в глаза. Что ты видишь? Я вру?              Мария Владимировна не видела ничего.              Ослеплённая вспышкой гнева, проведённым над нею жестоким опытом и раскрывшейся на показ уязвлённостью она стала способной видеть лишь пелену. И свои уничижительные недостатки. Она не могла бы сказать ни «нет», ни «да» — оба слова потеряли всякий смысл. Она ничему не верила. Всё вокруг казалось ложью.              Губернаторша наклонилась и стала оставлять на её лбу, щеках, подбородке невесомые поцелуи, крошечные, будто касания капелек грибного дождя. В попытке привести её в чувства это мало работало — женщина оцепенела, стала безучастной.              — Выслушай меня внимательно, пожалуйста. Послушай, что я тебе скажу. Хорошо? Маша, ты совершенно, изумительно красива. И я не могу напитаться твоей красотой, сколько ни смотри — мало. А эти тряпки? Господи! Что они значат? Мне лучше видеть тебя без них...              — Нет, — слабо отозвалась Третьякова.              — Да, моя милая. Да. Как ты не видишь? Я желаю тебя. Желаю более всего на свете. В чём мне стыдно признаться, но я не могу больше прятаться. Это желание не даёт мне спать по ночам. Всё готова отдать, чтобы вот так вот касаться тебя. Это сводит с ума, мучит хуже изощрённой пытки. Ты прекрасна, ты пленительная во всех своих чертах, и мне очень больно видеть, как ты страдаешь.              Крупная слезинка скатилась из уголка глаза и увязла в белокурых волосах. Губернаторша не успела её словить, но ласково стёрла оставшуюся солёную дорожку.              Мария Владимировна слушала признания с защемлённым сердцем.              Хотела поверить, но не могла.              Диссонанс между её собственными очевидными убеждениями и тем, что пытались донести, был слишком велик. Ей было его не преодолеть.              Губернаторша отступила, сначала гладила по волосам, но прекратила и это. Поднялась сама и помогла подняться. После чего Мария Владимировна без спешки натянула платье, зачем-то обернулась, сказала: «Благодарю» — и вышла из комнаты. Поехала домой.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Душа, ты волнуешься снова?       Но в этой безумной игре       Из сотен едва ли десять       Вернутся, не погорев.              И ангелы делают ставки       И, не дыша, глядят,       Как демоны — мою душу       Закладывая — галдят.