Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Дни проходили незаметно и в страшной сутолоке. С утра требовалось ехать на репетиции и до одиннадцати заниматься с девочками. Не всем одинаково успешно давались их роли: кто-то не мог выйти из стеснения, кто-то время от времени забывал свой текст, кто-то дулся на замечания и подолгу не хотел выходить на сцену, кто-то баловался, отвлекался, шалил, убегал, хихикал, танцевал, обзывался, сплетничал. Из-за этой неразберихи у Марии Владимировны непременно начинала болеть голова, но, как умелый делец, она не давала себе слабины. После обеда возила учениц на примерки костюмов, заказывала материал для декораций, проверяла качество сырья, каждый раз натыкаясь на русскую безалаберность и нещадно из-за неё бранясь; проверяла суммы расходов — те никак не желали сходиться, отчего вырисовывался большой совокупный долг (очень сильно её обременяющий); составила список всех гостей и обязала учениц, какие пишут без ошибок и имеют более-менее симпатичный почерк, подготовить пригласительные карточки, проверила и проследила, чтобы все до единой были разосланы, ответы получены; занималась организацией развлечений для гостей после спектакля и на следующий день, чтобы все остались довольными и никому не было скучно. К счастью, Татьяна Алексеевна самостоятельно вменила себе в обязанность составление меню. Есения была включённой во все дела и непременно выручала, если из-за массы дел у Марии Владимировны наступала забывчивость. Генерал Йозефавичус тоже порывался войти в предприятие, но по большей части разглагольствовал и ничего не делал — что, признаться, к лучшему.              У Третьяковой не было времени остановиться и как следует подумать над словами, что ей в порыве откровенности высказала губернаторша. Однако когда воспоминания достигали, Мария Владимировна испытывала безотчётный страх, который овладевает человеком, когда, стоя на краю, смотрит с высокой башни вниз. Всё существо её замирало, во внутренностях скапливался густой, тягучий клей, кружилась голова. В утробе: недоумение и беготня мыслей, немота ожидания и любопытство, боязливое и преступное; сдавивший горло комок пересиленных слёз и хрупкость, ломота, мольба — во взгляде, в движеньях, однако почти непроницаемые... Ах, до чего ей было унизительно! И тут же: любят разве за облик?              Мария Владимировна стала намеренно избегать их встреч, что при её суматошном распорядке удавалось довольно просто. Она решила, что обдумает её признание потом, позже, после спектакля или когда-нибудь. Собственные убеждения были той спасительной гаванью, с которыми было легко существовать как прежде.              В общении с окружающими это нисколько не отпечатывалось.              Мария Владимировна привычно была деятельной, покладистой и умиротворённой. Даже сильные неудачи не портили ей настроения, выучилась разрешать любую неурядицу. А поздними вечерами, когда прикладывала лицо к подушке, от усталости засыпала мигом.              Однако в один субботний вечер Третьякова задержалась дольше обычного в гостиной в привычной компании, посещающей поместье Поляковой чуть ли не ежедневно.              Беседа велась уныло.              Татьяна Алексеевна была не в духе из-за подпорченной стены и разбитой вазы. Днём Федот с другими мужиками крепили в зале портьеры, мастерили декорации и случайно подпортили обои, из-за чего на бледно-жёлтой стене осталась глубокая царапина. Генерал заметил первым, стал сильно зол и разнёс новость с преувеличениями, но чтобы не оставлять Татьяну Алексеевну в расстроенных чувствах, обещался что-нибудь со стеной придумать. Конечно, сделал только хуже — после его манипуляций царапина стала заметнее. Располагалась в столь неудачном месте, что решительно нельзя было её чем-нибудь прикрыть. Если мебелью, то некстати, а для картины низко. «Теперь вся губерния припишет мне неопрятность», — тучно вздыхала Полякова и всё никак не могла примириться. Царапина стала ей мерещиться во всём.              Следующая беда её настигла вскорости: самые младшие ученицы, привезённые m-lle Буше в поместье, чтобы проверить, как будут звучать голоса при пении в зале, при первой же возможности отбились от рук. Француженке вообще с трудом удавалось поддерживать дисциплину, именно на её занятиях обычно начинались драки. Так и теперь: кошка из дома — мыши в пляс. Юные воспитанницы стали носиться в догонялках по натёртому паркету, и мало того, что одна разбила себе нос до крови, другая сшибла служанку с ног, а третья выкрала всё печенье с кухни, половину съела, половину растолкала по карманам. Больше всего учудила четвёртая. Прямо под наблюдением Татьяны Алексеевны девочка краем платьица задела дорогущую китайскую вазу, и ваза — в дребезги. Полякова обомлела. С той минуты и до конца дня осталась в меланхоличном настроении.              Теперь Татьяна Алексеевна сидела на диване с безучастным выражением лица, краем уха слушала рассуждения генерала и даже ленно ему что-то отвечала. На коленях у неё покоилась голова Есении; женщина перебирала ей волосы, накручивая пряди на пальчик. Конечно, их позы для беседы в гостиной были малоприличны, но перед кем им было стесняться? В кругу лишь самые близкие. Мария Владимировна знала об их секрете, а генерал, напротив, ни о чём не подозревал и оттого не придавал никакого значения.              — Развлеките хотя бы дам историей? Что сидеть в тишине? — обратилась хозяйка поместья, которая обычно сама зачинала, но сегодня была в унынии и предпочла слушать.              — Дайте тему. Всё дело в теме, вокруг неё ведь всё плетётся.              — Возьмите хотя бы свои философские рассуждения о предназначении женщин и сущности любви. Видно, вы много об этом думали, но тогда вам не дали сказать. Сейчас вот кстати. Даже интересно, как вы со своей высоты видите.              — К чему глумление? — нахохлился генерал, отыскав в словах Татьяны Алексеевны насмешку. — Я убеждён: истинное предназначение женщины есть единственное, первородное и непреложное. Говорю, конечно, о заботе о своём дворянском гнезде. Сейчас чем только барышни не маются со скуки! Круговорот активностей: и литература, и живопись, и языки, и театр. Нонсенс! Не в обиду присутствующих будет сказано... — опомнился генерал, осознав, что одним предложением умудрился оскорбить всех находившихся в гостиной дам. Побыстрее попытался замять: — Но это всё — пустое. Да-да! Я говорю откровенно, резко, но такова суть. Сейчас всё куда-то сместилось, растерялась мораль. Я слышал, что женщины стали заказывать с заграницы швейные машинки и возить их за собой всюду, и зачем? Зачем, спрашивается? Вы вдумайтесь: чтобы избавиться от зависимости мужней, семейных уз. Женщине не пристало себе самой зарабатывать на хлеб, её дело иное. Чудовищно отказаться от благородных, данных от природы мотивов — познания материнства и воспитания людей достойных и честных, в угоду чему? Прогрессу? Фу! Конторских обязанностей...              — К женщинам, о которых вы разъясняетесь, мы можем отнести и себя... Хотя каждую по разным параметрам, — заметила Татьяна Алексеевна с принуждённой улыбкой. — В вашем разумении, мы будто и достойными считаться не можем, потому что не вьём своего гнезда.              — Позвольте... Я не назвал вас недостойными, но исполнять предназначение вы обязаны...              — Но кто наложил на нас эти обязательства? Вы?              — Как, Татьяна Алексеевна? Сама природа!              — А кто их трактовал, обязанности эти?.. Кто расшифровывал?.. — не унималась Полякова.              Не поняв аргумента, генерал напыжился. Отдалился от вопроса, занялся вновь первой своей мыслью. Собеседница махнула на него рукой.              Мария Владимировна слушала внимательно их раскол мнений. В общем она была согласна с умозаключениями генерала, но что-то не давало ей покоя. Поинтересовалась:              — А если женщина хотела свить гнездо, да всё расстроилось. Ни по чьей вине, сложилась судьба. Один птенец вылетел, но другой умер. И негде взять сил, чтобы пробовать вновь... Что делать такой женщине? Разве она погублена, недостойна?..              — Ох, Мария Владимировна, вы знаете ответ. Что ей делать? Любить. Ей нужно любить.              — О какой любви вы говорите?.. — спросила Есения.              — Как о какой любви, деточка? Разве у ней есть рода? — запротестовал генерал. В этом понятии он был сильно ограничен и нисколько не подозревал, что существует иная сильная любовь, а не только та, что связывает мужчину и женщину. — Если уж полюбила...              — От всей души... — вклинилась девушка.              — От всей души! Никак иначе, ведь душа — не яблоко, не разделишь... — смягчился генерал. — Так коли полюбила, так и силы возьмутся. Это взаимосвязано и взаимоопределено. Вижу вы не согласны, Мария Владимировна. Как вы об этом думаете?              Все обернулись на неё: что скажет?              — Я думаю... — засомневалась Третьякова, стараясь вытащить мысль, будто щипцами. — Я думаю, что у всякого счастье своё. И если вместо гнезда у женщины швейная машинка, то неплоха она, а, напротив, совсем даже хороша, но на свой манер. Судить её нельзя, да и как? На чьём основании? И любить такой женщине можно... тоже на свой манер. — Мария Владимировна помолчала, но всё-таки добавила: — Сколько умов, сколько сердец, столько и родов любви.              Татьяна Алексеевна присмотрелась с подруге внимательнее: «Рассуждает абстрактно? Или о ком-то конкретно?»              Генерал не сообразил и принялся уверять в неправоте, с жаром, будто выступал в суде. Собеседница поддакивала и соглашалась, но очевидно, затаилась. Ей не хотелось перечить, она была уставшей и ждала удобного случая, чтобы уйти спать.              Со своей стороны глядя на разглагольствующего генерала, Есения нахально ухмылялась: она находила его мыслетворчество ужасно ограниченным.              «Ох, если бы этот простак только знал! — надрывалась и жалилась она, пока Татьяна Алексеевна перебирала ей волосы. — Поди впал бы в ступор, а может... написал бы трактат или отправил на виселицу за прелюбодеяния? Ах, если бы можно было ему сказать! Выразиться в лоб! Было бы каково?..»              Генерал всё бродил в своих измышлениях, но не мог произнести главного — он прочно надумал делать предложение Татьяне Алексеевне, а женщины своими вопросами ему мешали сосредоточиться. Он хотел, чтобы вышло хорошо, но знал, что совсем запутался и уже выглядит смешным.              «Ну, была ни была! Взялся за гуж — не говори, что не дюж!» — подумал он и чуть только не произнёс мучившее его предложение, когда объявили, что в поместье пожаловал господин Алексей Сухарев.              Отчего-то чиновник стал часто заезжать к Татьяне Алексеевне, и та подспудно догадывалась о его интересе. Тот строил успешную карьеру под покровительством губернатора и скоро мог перебраться в Петербург, где уже готовилось ему место в министерстве. Всеми качествами он подходил для должности: аккуратный, расчётливый, до мелочных крайностей разумный. Но беда одна: слишком молод! Чтобы снять с себя этот недостаток, было у него на примете одно средство, какое могло дать прочные гарантии в общественных кругах, что он не мальчишка более, у него не ветер в голове, а он — солидный мужчина, муж и семьянин.              Таки-да, следовало жениться.              Много передумал, рассмотрел разных кандидатур, так как при выборе избранницы руководствовался скорее возможными прибылями, нежели любовными порывами. Задал чёткие параметры. В роли жены ему не подходили хорошенькие особы его возраста или младше — их союз бы отдавал ребячливостью; напротив, для придания весомости в глазах чиновников нужна статная, мудрая женщина с жизненным опытом, но не поблёкшей красотой и покладистым характером. Такую трудно сыскать. Однако для упрощения поиска он разложил дам его круга на три категории: замужние (что сразу не подходили для его целей), старые девы либо вдовы. Достаток их был не особенно важен, но внешняя миловидность, умения держаться павой и чувствовать себя естественно в светской беседе — да, определённо. В общем-то, путём несложных вычислений из общего количества женщин господин Сухарев вычленил тех особ, которые заслуживали его внимания.              Но всё было не то, не соответствовало идеалу.              А позже губернатор намекнул ему присмотреться к вдове, что ранее была женою его приятеля — тот скончался три года назад на охоте. По его уверениям, в качествах этой женщины нельзя было сомневаться. Г-н Сухарев послушался совета покровителя, присмотрелся. Поразительно, при первом взгляде показавшаяся неприметной она хорошела с каждым днём. В конечном счёте, чиновник убедился, что только она может составить их союз, и теперь заехал высказать ей свои соображения.              Как сделать это толково, он тоже предусмотрел: аргументы определил заранее, очевидную выгоду тоже. Он был уверен в своём успехе.              — Что-то вы зачастили, Алексей! — вежливо улыбнулась ему Татьяна Алексеевна, делая знак Есении, чтобы подняла голову с её колен и села прямо.              — Ничего не могу поделать с собой — приятно проводить время в вашем кружке, — ответствовал тот. Он почтенно склонился и поцеловал хозяйке поместья кончики пальцев, затем — Есении и напоследок повернулся к Марии Владимировне. Та была чуть сонной, но взглянула на него ласково. Каким робким, каким мягким и проницательным показался ему этот взгляд. Ему вмиг почудилось, что эта женщина все явления всегда видела насквозь, и теперь знала, какое предприятие он задумал, и благоволила ему.              — Что дела губернии?              — Идут своим чередом. Александр Семёнович выбивается из сил, чтобы так и было, — сказал он, садясь подле Третьяковой. В отзывах о своём покровителе ни разу не выразился иначе, кроме как в почтении. Это тоже было одним из качеств, что прокладывали ему дорогу в карьере: преданность нужным людям.              — А что же, планируете идти на спектакль? Мария Владимировна очень старается, чтобы вышло интересно и гости остались довольны. Готовим развлечения, сегодня вот устанавливали декорации.              Г-н Сухарев обернулся к женщине, на которую имел вполне конкретные виды, и снова уверился в своих расчётах. Она определённо подходила по всем параметрам.              — Если Мария Владимировна меня приглашает, то я буду обязательно. Отказать вам невозможно...              Третьякова смутилась: последнее в его словах было лишним. Однако никак не выказала своего неудовольствия:              — Буду рада, если вы придёте. Я не стала посылать вам пригласительную карточку почтой, посчитала уместным отдать лично, раз видимся часто.              Запустив белую аккуратную ручку в карман платья, она выудила небольшую стопку, ну, может быть, из семи или девяти карточек из плотной белой бумаги. Перелистнув несколько, нашла с его именем, протянула.              — Господину Алексею Сухареву... — принялся читать вслух он со смешками в голосе. — Так официально, будто депеша от начальства, но почерк... каллиграфический. Знак к знаку, буква к букве.              — Это писала одна из воспитанниц, — подсказала Татьяна Алексеевна.              — Неужели? Крепостная? — подивился чиновник.              — Можете себе представить, — засмеялась колокольчиками Мария Владимировна.              Гримаса изумления, которую состроил г-н Сухарев была много приятнее, нежели если бы выразил похвалу их работе словами.              — Сражён. — И одобрительно закивал головой, поджав губы.              — Начало спектакля ровно в семь, но можно приезжать раньше. Например, к пяти?              — Значит, буду в пять. Всё-таки это выдающееся событие для нашей губернии. Я подскажу приятелю, он напишет статью.              — Это может быть кстати, — задумчиво поговорила Татьяна Алексеевна. — А что ваши успехи? Вроде бы недавно губернатор сетовал, что вот-вот лишится лучшего из своих людей. Вас призывают на службу в Петербург?              — Пока официального приглашения не было, потому я не распространяюсь. Однако это дело можно считать почти решённым.              — И когда вы нас покинете? — встревожилась Мария Владимировна.              — Думаю, срок неделя-другая. Тут трудно предугадать, — проговорил он с напускной небрежностью. — Вы упомянули, что сегодня ставили декорации. Можно взглянуть или это секрет?..              — Ой, да конечно посмотрите! Какой секрет? Только стену расцарапали страшно, — засуетилась Полякова, вновь припомнив тот злополучный конфуз с обоями. — Маша, проводи. Может быть, вы придумаете, как исправить? Стыдно приглашать теперь туда гостей...              Третьяковой не особенно хотелось подыматься и расходовать силы на экскурсию, она была уставшей происшествиями за день и хотела спать. Однако повиновалась, повела гостя за собой показать, какие роскошные портьеры они повесили и какова художественная задумка в импровизированной сцене.              В зале ещё прибирали сор, когда г-н Сухарев с Марией Владимировной начали осмотр. Чиновник восхищался всякой детали, распалялся в комплиментах и сделался как-то странно дёрганным. Третьякова не поняла причины перемены его поведения, но насторожилась. А когда Алексей проговорил слугам: «Покиньте нас, пожалуйста», неминуемо стала ожидать, что он скажет ей какую-то плохую весть, о которой не мог сказать при посторонних.              Разумеется, Мария Владимировна даже не могла помыслить, что именно вертелось у чиновника на языке.              — Вы хотите мне что-то сказать? — вопросила Третьякова, заглядывая ему в глаза и боясь думать, что тот сейчас вымолвит. Тревожность её обуяла. «Что-то случилось с Олежкой? Лаурой Альбертовной? Имением?» — перебирала она варианты несчастий. — Смилуйтесь, не томите.              — Да, да, сейчас... — собирался с духом он. Думал, что всё-таки будет проще, но разволновался. — Как вы знаете, Мария Владимировна, я человек, предпочитающий порядок в делах, не выношу разгильдяйства и пустословия. Оттого продвижения по службе мои столь стремительны, и скоро намечается ещё одно. Верно, о нём мы сегодня уже упомянули. Со дня на день ожидаю официального запроса и, не откладывая, еду в Петербург и желаю, чтобы вы отправились вместе со мной.              Третьякова опешила. И поначалу даже не смогла сформулировать вопроса, чтобы избавить их от этой неопределённости. С трудом вымолвила:              — В качестве кого?..              — В качестве моей жены, конечно, — твёрдо отозвался он. — Пожалуйста, не думайте, что я так... с наскоку. Мои действия взвешены абсолютно. У меня тридцать тысяч в год дохода, после вступления в должность будет сорок, может быть, шестьдесят. Уверен, ваше имение тоже что-то приносит. На жизнь нам будет достаточно, даже со столичными ценами. Ещё вас может смущать разница в возрасте, но смею заметить, что это совсем не станет препятствием ни для чего. Как и ваш сын. Я помню, у вас он есть от прошлого брака и сейчас обучается в гимназии. Переехав в Петербург, вы сможете чаще с ним видеться. Я стану принимать участие в его воспитании, он ни в чём не будет ущемлён. Даю вам слово. А даже если у меня родится собственный наследник, то права вашего сына...              — Постойте... я не... — запуталась Мария Владимировна. Нежданное предложение руки и сердца и поданное в рациональной чиновничьей манере её огорошило. Она с трудом могла связать и двух слов.              — Алексей, вы меня любите?..              А потом быстро опомнилась: к чему спросила?.. но слово не воробей.              — Понимаю, что вы удивлены, но я лишь привожу резоны и не требую давать ответа сию минуту. У вас есть время подумать до моего отъезда. Свадьбу, подразумеваю, вам не нужно пышной? Но если хотите, конечно... я покорюсь в этом тоже.              Мария Владимировна смотрела на него то хмурясь, то силясь не засмеяться от абсурдности их положения. Разве возможно? Подспудно её укололо тщеславие. Оказанная ей честь была приятной, как, наверное, любой нелюбящей воздыхателя женщине, однако она понимала отчётливо, что их союз немыслим, несмотря на приведённые г-ном Сухаревым основания.              — Я не могу стать вашей женой, простите...              — Разве ваше сердце уже кем-то занято? — с сомнением вопросил чиновник.              — Это не имеет значения...              — Подразумеваю, что в данных обстоятельствах только это и имеет значение, — холодно произнёс г-н Сухарев, ожесточившись, что она увиливала в таком важно деле. — Я не жду ответа сейчас. Пожалуйста, взвесьте все «за» и «против». Наш союз выгоден нам обоим.              «Выгоден? — поразилась Мария Владимировна. — Будто брак есть лишь удачная сделка».              Чиновник взял её руку, поцеловал и откланялся. Удаляющиеся шаги с эхом разносились по зале, пока Третьякова смотрела в широкую спину мужчины с неестественно прямой осанкой, будто в позвоночнике его вставлены спицы.              «Какая нелепица...» — мелькнуло у неё в голове.       

❰ ... ❱

      — А куда делся Алексей? — окликнула Марию Владимировну Полякова, которая надеялась выслушать соображение чиновника, как можно припрятать эту противную царапину в обоях.              — Вероятно, уехал уже.              — Как? Так скоро? С чего вдруг?              Третьякова без задней мысли созналась:              — Представьте, Татьяна Алексеевна, господин Сухарев сделал мне предложение.              Хозяйка Поместья раскрыла рот в изумлении, хотя всё-таки ожидала от чиновника подобных действий. Разве зря он столько времени был обходителен, ездил почти что каждый день и крутился вокруг, будто пёс — за своим хвостом. В ухаживаниях конторские служащие часто бывают примитивны. Но Полякова более удивилась тому, что предложение брака стало открытием для Марии Владимировны, ведь женщины всегда такое чувствуют.              «Чувствуют, если не увлечены кем-то другим...»              — И что ты ответила?              — Отказом.              — А он?              — Его не принял и дал срок подумать, — снисходительно улыбнулась женщина. Ей сталось смешно, будто предложение ей сделал гимназист, а не вполне состоятельный и перспективный мужчина. Всё-таки ей это льстило.              — У тебя странная реакция, знаешь? — упрекнула Татьяна Алексеевна подругу. — Но она объяснима в случае, если у тебя уже есть кавалер. Иначе — мне непонятно, чему ты смеёшься. Подожди годков семь или двенадцать, Сухарев станет министром; такие деятельные, как он, всегда далеко идут и получают, чего хотят.              — Изучив ваши размышления об устройстве российских министерств и успехах их работы, мне не кажется, что вы говорите комплименты Алексею.              — Заканчивайте увиливать, госпожа Третьякова. Сознавайтесь, кто он?              В залу вошёл генерал. Он был сердит, так как ему не дали сказать. Сначала женщины сбили с панталыку своими нелепыми философскими размышлениями, а окончательно прикончил дело на ночь глядя заявившийся чиновник. Он знал, что теперь ему будет снова тяжело взять себя в руки и попробовать озвучить свои намерения вновь.              — Снова злословите, барышни? — прогремел он безрадостно. Пришёл, чтобы объявить Татьяне Алексеевне, что засиделся, пора и честь знать.              — Марии Владимировне сделали предложение руки и сердца, — объявила новость Полякова во всеуслышание. — Однако у ней уже имеется кавалер, из-за которого наш глубокоуважаемый чиновник получил отказ.              Генерал Йозефавичус враз растерялся. Новость ему была несмешной, а даже кошмарной, чудовищной! Ведь он тоже сейчас мог уехать из поместья ни с чем, лишившись тех крох, что уже имеет, проигравшись в пух и прах!              — Вы отказали Алексею?.. — спросил он в сердцах, будто это было главным упущением Марии Владимировны в жизни. — Очень зря!              — Постойте с обвинениями, генерал, может быть, тот, кто посылает Маше подарки, много солидней?.. Сначала выясним, тогда и будем судить.              — Какие подарки? Я не понимаю, отчего вы так на меня набросились... — попыталась уйти от разговора Мария Владимировна. Всё вокруг становилось несуразным. — И к тому же попрошу вас не распространяться, ведь отказ в таком деликатном деле всегда уязвляет...              — Сегодня доставили коробку, не видела?.. Подожди, теперь будем вскрывать вместе. Мне стало любопытно. — Полякова подала знак лакею, чтобы тот спустил презент со спальни Марии Владимировны. — Да, доставили днём, пока ты ездила по делам... ну, или куда ты там ездишь? Я распорядилась, чтобы отнесли сразу к тебе в комнату, посчитала — личное. Но теперь уж, дорогуша, тебе не отвертеться.              — Татьяна Алексеевна, я в самом деле не понимаю, о чём речь... Наверное, передали по ошибке.              — Полно тебе! Возможной была бы ошибка, да назвали имя полностью. Причитается-с помещице Марии Владимировне Третьяковой, — проголосила она на манер западных говорунов. Подруга смущённо улыбнулась её шутке.              Лакей возвратился. В руках он держал небольшую белоснежную коробку, обвязанную нежно-голубой лентой. Торжественно поставил её на стул. Обладательница подарка присела рядом, генерал с хозяйкой поместья над ней наклонились.              Никаких опознавательных знаков ни на крышке, ни на стенках не было. Третьякова в самом деле не понимала, от кого мог прийти нежданный презент и без повода, но как только стянула ленту и заглянула внутрь, осознание пришло сразу.              Генерал отшатнулся, будто внутри — ядовитая змея.              С лица Марии Владимировны сползла улыбка предвкушенья. Ей сделалось страшно неловко. Она украдкой бросила взгляд на хозяйку поместья.              Внутри был комплект нижнего белья.              — Кто ж такое дарит до свадьбы? Признаться, кавалер ваш — распутник натуральный! — запротестовал генерал из-за подарка.              — Вам бы поучиться... — бросила ему через плечо Полякова. — Самое время узнать, кто этот романтик... — Она схватила записку до того, как Мария Владимировна успела её отнять.              Дальше сопротивляться было бессмысленно.              Полякова прочла краткую запись в секунды. И улыбка, вслед Машиной, сползла с её лица. Стало не до смеха.              — Почерк знакомый.              Мария Владимировна оценивала вариант отшутиться, но очевидно то, что было в записке, не было двусмысленным, чтобы эта маленькая ловкость сработала. Она приподняла брови в ожидании вердикта, взирала на неё чуть ли не умоляюще, как красивый зверёк глядит в пасть хищника, уже зная доподлинно, вот сейчас его жизнь оборвётся.              Полякова смяла записку в кулаке. Обернулась к генералу, чтобы выпроводить его из поместья. Тот особенно не возражал. А возвращаясь к собеседнице, Татьяна Алексеевна сделала круг и бросила записку в огонь камина.              Сердце Третьяковой пропустило удар; она ведь не знала, что было внутри.              — И как давно Лаура тобой играется?..              Женщина опешила от брошенного в лоб вопроса: «Что имеет в виду? Играется? Почему?..»              Она не знала, как ей, как им оправдаться.              — Всё не так... нет... вы заблуждаетесь, это лишь кажется...              Полякова уже не слушала её лепет.              — Она же, чёрт возьми, обещала, что оставит в покое эту затею! Но снова взялась за своё! — рассвирепела хозяйка поместья, обращаясь скорее не к собеседнице, а к бездушным декорациям в зале. А потом резко повернулась, и Маша распознала во взгляде, жалостливом и оскорбительном, что в ней видят жертву чужих злых влияний.              Её это возмутило.              Что бы между ней с Лаурой Альбертовной ни было, они замешаны в равной степени. Нельзя перекладывать ответственность на одну из них, а другой ставить примочки и кормить сладким как настрадавшейся. Всё случившееся протекало из желаний обеих.              — Почему вы говорите, что Лаура Альбертовна мною играется? — твёрдо осведомилась Третьякова, нисколько не веря в правдивость обвинений. Разве возможно, чтобы всё — лишь для забавы?              — Потому что я давно её знаю, — ответила Полякова, будто это должно было всё объяснить. — Потому что она — такая.              Мария Владимировна насупилась, закрыла коробку крышкой и, обняв её, поднялась, чтобы уйти. Хотела было упрекнуть подругу: какое имеет право она их судить, когда как сама состоит в связи с крепостной? У Третьяковой это возбуждало злобу, чувство, которое она на самом деле редко испытывала, потому непросто с ним справлялась. Сейчас же для себя решила, что не позволит злобе излиться, в чём бы Татьяна Алексеевна её не попрекала и не наставляла, останется дипломатично-холодной. Сказала:              — Право, не понимаю, в чём здесь ваша позиция, Татьяна Алексеевна. Есть дела, обсуждение которых возможно лишь между лицами, принимающих непосредственное участие, и это дело как раз такое. Не лезьте.              — Ты совершаешь глупость.              — А вам какая беда?.. — рявкнула Мария Владимировна. — Скажите, что было в записке?              Полякова молчала, всматриваясь в подругу долго и пронзительно в надежде, что та отступит. Однако Мария Владимировна не испытывала жалости ни об одном своём шаге к бездне, и ни за что бы не согласилась отречься.              — Что было в записке, Татьяна Алексеевна?              — Время и место.              — Какие?.. — с напором вопросила она, но Полякова молчала. — Ответьте, наконец! Какое время и какое место?              Но та лишь пожала плечом, давая понять, что не скажет: хоть кричи, хоть бейся в истерике. Её мнение было прочно.              — Что же, ладно, — грозно произнесла Третьякова, — Ладно, коли так. — Развернулась и вышла из залы.       

❰ ... ❱

      Дойдя до своей спальни, Мария Владимировна бросилась на постель. Мысли вихрем носились в её голове, но она не могла зацепиться ни за одну из них. Внутри всё колотилось. Она лежала без шевеленья и пыталась справиться, пока головокружительные чувства стыда, радости и ужаса обуяли её. Суматошные происшествия за день прочно были перекрыты нежданным осуждением Татьяны Алексеевны.              «Вот какая жизнь нас ждёт... — подумала женщина, когда память пронзило выражение лица Поляковой с чётко очерченным порицанием, чуть ли не презрением. — Вот какие мы будем видеть лица всех наших знакомых... С этим — нам придётся справляться...»              А затем задумалась: сумеют ли?..              Лукавые признания губернаторши, которые Мария Владимировна от себя день за днём отталкивала, боясь заглянуть вовнутрь себя и увидеть реакцию, теперь невозможно было игнорировать.              Полякова посеяла зерно сомнений.              Марии Владимировне стало страшно, что даже тогда, в ту отчаянную минуту в музыкальной комнате над ней забавлялись.              Опасливо вопросила:              «Могла ли ты воспользоваться моей слабостью? Могла ли?»              Однако затем, как бы то ни было парадоксально, поняла, что, даже если все действия, слова, взгляды и касания Лаура Альбертовна делала с нею из скуки, она не могла отречься от них. Не могла очернить — слишком уж были дороги.              «Даже если так — пусть!»              «Если такой способ единственный — пусть!»              Ни уничижительность своего положения её не смущала, ни то, что наигравшись вдоволь, её бросят непременно, поломанную и одинокую. Куда-то запряталась её гордость, сталась бесполезной, как всегда бывает: гордость отступает перед любовью в сильном сердце. Ни обидным словом не выжечь, ни насмешкой, ни поступком предательства.              Мария Владимировна судорожно вздохнула.              Страх перед неизведанным захватил её.              Поднявшись, она стянула с себя верхнее платье и сапоги, присела на подоконник, прислонившись лбом к холодному стеклу. Ей пришла мысль о записке: что было внутри? Место их свидания, но как узнать — какое? Как ей узнать? Перед Татьяной Алексеевной оскорбляться не смогла бы, да та и не сжалится!              Холодные пальцы зарылись в волосы; Мария Владимировна выпустила заколки, и молочные шелковистые пряди рассыпались по спине. На дворе стояла глухая ночь, вдалеке выла собака. В комнате уже не топили — Мария Владимировна предпочитала спать в прохладе, оттого сейчас, раздетая и рядом с окном, зябла. Решила забраться под одеяло. Прошедший день был утомителен, а нынешний предвещал не меньшие хлопоты. Всё-таки до спектакля неделя. Многое было переделано, но что-то ещё оставалось. От усталости тяжёлые веки опускались, она сражалась с собой какое-то время, чтобы не уснуть, но всё-таки задремала.              Когда на небосклоне чуть забрезжил рассвет, поднялась. От макушки до кончиков пальцев ног в ней поселилась тревожность, что разливалась из лёгких и оттого становилось трудно дышать. Она оделась наспех, умылась ледяной водой, чтобы окончательно проснуться. Бросила на плечи накидку, а голову покрыла капюшоном. Волосы оставила распущенными. Будто воровка в чужом доме, поднялась на верхний этаж к комнатам слуг. Те ещё спали — у Татьяны Алексеевны не было заведено правила, чтобы чернь принималась за работу ни свет ни заря.              — Палашка, — прошептала Мария Владимировны, присев на корточки над своею служанкой. Девочка завозилась, но не разлепила век. — Палашка, просыпайся.              Женщина ласково погладила девчонку по предплечью, не желая её напугать, однако та всё равно чуть насупилась, не сразу распознав, чего от неё желают.              — Скажи, ты умеешь запрягать лошадей?              — Да, барыня...              — Поднимайся, отвезёшь меня в город немедля. Только тихо, чтобы никто не видел.              — Как скажите, барыня...              Служанка завозилась, оделась, но обувь взяла в руки, чтобы не шуметь. Следовала за хозяйкой вниз, к выходу через людскую к конюшням. Разумела мало: зачем втихомолку сбегать из поместья, но вопросов не озвучила. Будто маленькие чертята, лезли сомнения, что так разъезжают по утрам барышни-блудницы на тайные свиданья. Но пристыдила себя, ведь знала: Мария Владимировна совсем не такая.              Девчонка вывела лошадку из стойла, набросила упряжь, закрепила ремешки и коляску.              — Поспеши...              Когда всё было готово, без промедлений тронулись в путь сначала по гравийной дорожке, затем сквозь лес по размоченным водою колеям. Везде было тихо, никто им не воспрепятствовал. Множество белесых разорванных тучек текли по небу в бесконечных своих путешествиях, если пройдут — дождя не будет; когда заехали в лес, небо скрылось за кронами, сильно пахло прелой хвоей. Палашка неумело вела коляску, страшно становилось разбиться, но Мария Владимировна каждый раз её поторапливала — ей не терпелось. Наконец, вдалеке показался город О... Завиляли по улочкам. Люд уже проснулся, открывали лавки, несли поклажи на базар; Мария Владимировна указывала дорогу, вскоре доехали. Бедная девочка запыхалась; когда остановились у широких дубовых ворот, узнала за ними губернаторский дом. Мария Владимировна резко соскочила с коляски, приказала ждать её здесь, а сама прошмыгнула через калитку. Пятеро борзых тут же её облепили — их снова спустили бегать на ночь и пока не успели загнать в псарню; конечно, псины были плохими охранницами, даже не тявкнули на пришелицу. Быстро её распознали, кружились вокруг, лизали ей руки и подставляли головы, чтобы гладила.              Мария Владимировна поднялась по ступеням, вошла в дом. Полная, розовощёкая служанка выглянула посмотреть, кто пожаловал в такую рань и без спроса, однако смягчилась, когда признала в гостье Третьякову.              — Барыня, вы к госпоже или к его сиятельству?.. Его сиятельство ещё не подымался, а госпожа за завтраком сейчас, — проговорила служанка вежливо. Получив ответ, обтёрла руки о передник, собираясь уйти сообщить о нежданной посетительнице. — Обождите, я доложу, что вы прибыли.                     — Не надо, я сама.              — Ну коли желаете... — ответила уже в спину Марии Владимировне, та без промедлений направилась в столовую.              За покрытым белой скатертью с узорчатой вышивкой столом сидела губернаторша в привычной своей позе: в одной руке держала чашку с кофеем, в другой — очередное письмо крепостной. Над нею суетилась кухарка, расставляя блюда, приборы. Когда Лаура Альбертовна подняла глаза на посетительницу, на лице её отобразилось изумление: она не ждала, что Маша явится к ней в дом с утра пораньше, ведь в записке она указала и другое место, и другое время. По встревоженному выражению лица гостьи ей показалось, что случилось что-то ужасное и она приехала немедля сообщить об этом.              Иначе отчего бы ей быть здесь?              Мария Владимировна впечатала взгляд в губернаторшу и даже не удостоверилась, что помимо них в комнате хлопотала дворовая девчонка. Попросту её не заметила. Обойдя стол и стремительно преодолев расстояние меж ними, она нагнулась над Лаурой Альбертовной, впечатав ту в спинку стула, и стала её целовать, целовать, целовать без остановки и всякой возможности опомниться. Губернаторша выронила письмо, пролила кофей на скатерть; служанка с выпученными глазами унеслась из столовой от греха подальше.              Стоять согнутой в три погибели позе Третьяковой было неудобно, потому без препятствий забралась губернаторше на колени, обняла за шею, чтобы сократить расстояние до дюймов. Не разрывая касаний губ, она страшно боялась протеста, но его не последовало. Всё-таки удачно воспользовалась её замешательством. А когда отчаянный порыв прошёл, Мария Владимировна отстранилась взглянуть в лицо: что отражалось в нём?              Лаура Альбертовна улыбалась, но смущённо, не понимая, чем вызвана дерзость возлюбленной. С чего вдруг заявилась к ней в дом и без спросу срывает у ней поцелуи? Даже не конфузясь нисколько и не убедившись, что их не заметят.              — Видится, ты получила мой подарок? — с заигрывающей усмешкой вопросила губернаторша. — Дорогая, но ты перепутала время...                     Не дав ей договорить, Третьякова снова впилась ей в губы: не нежно, не ласково, а как медик над бьющейся в муках плотью в целях эксперимента — с мужеством и надеждой на открытие.              Затем опять разорвала поцелуй, уставилась: что разглядит теперь?              Действительно, г-жа Лукина сменилась в лице: улыбка поблёкла, исчезло озорство. Растерянность вкупе с тревогой прочно выделялись в изгибе бровей.              — Милая, что случилось?..              Мария Владимировна промолчала, вновь притянула её губы к своим. Однако в этот раз запал смелости почти сошёл на нет; она боялась вольничать, боялась задействовать язык и исследовать. Сердце колотилось отчаянно. Она чувствовала, что больше ей не позволят проделать трюк вновь, схватят за плечи, протрясут, строго спросят, не ополоумела ли она.               Отстранилась.              Губернаторша стала хмуриться, взирала на выявившуюся растерянность гостьи уже не с любопытством, а с отчётливыми требованиями объясниться.              — Я чувствую, будто меня экзаменуют, — произнесла она строго. — Мария Владимировна, в чём дело?..              Разве она знала?!              Что она могла ей сказать?              Женщина пожала плечами, как неразумный простофиля, когда поломал мудрёный механизм. Его спрашивают, что делал, куда жал? А тот и не слова вымолвить не может — не знает.              Попыталась сгладить неловкость улыбкой, прося смиловаться над нею. Стала приглаживать ей волосы: в своём любовном порыве случайно разломала ей причёску. А затем почувствовала непривычный для губернаторши запах: от кожи или волос, или одежды исходил мускусный аромат с древесными оттенками.              Пахло пачулей.              Она хотела наклониться, чтобы удостовериться в предположениях, но не позволили.              В столовую вошла Полякова. Конечно, без доклада или вежливого стука, точно так же нахально, как предыдущая посетительница минутами ранее. Она не ожидала, что застанет их за распутством прямо в столовой, оттого строго сверкнула глазами, как бы говоря: «Благодарите Бога, что это всего лишь я, а не кто-то иной!»              Мария Владимировна будто и забыла, что сидит к губернаторши на коленях; она обернулась на Полякову, покраснела, уставилась в пол, но не убрала рук из волос Лауры Альбертовны и не встала с её колен.              — Нет, я, разумеется, люблю вашу компанию и не против, когда заезжаете в гости, но сейчас и семи утра нет, а вы обе предпочитаете спать до обеда. С чего вдруг здесь, кто-нибудь может мне объяснить? — сказала Лукина добродушно, но посетительницы легко распознали — принуждённое.              — Я приехала возвратить свою собственность: выкрали лошадь и коляску, — заявила Полякова, снимая перчатки и накидку, чтобы присоединиться к завтраку.              Мария Владимировна неловко пересела на стул. Шея была вся красной из-за касаний и дикого смущения.              — Перестаньте, я не выкрала, а взяла на время. К тому же ранее вы разрешали пользоваться.              Однако в действительности Полякова мало об этом волновалась, сказала так, чтобы хоть что-то произнести. Стала сама себе готовить чай, на гренки мазала крыжовниковое варенье. Остальные дамы за ней наблюдали опасливо.              — Мне вот что интересно, — медленно проговорила Татьяна Алексеевна, наконец нарушив гнетущее молчание. — О чём вы думаете? Представили себе последствия, масштаб бедствий при порченной репутации? А? Или благоразумие вас напрочь покинуло?              — Откуда в вас смелость обвинять? Я видела вас с Есенией за достаточно красноречивым занятием, чтобы не понять его двусмысленно! Вы должна быть первой на нашей стороне, но презираете!              — Есения — девка безродная! — рявкнула на Марию Владимировну Полякова. Её задело, что та провела такую параллель. — Её слово не значит ничего, но обязанность на её плечи ляжет, если всё вскроется. Так уж принято, в такое время живём. Она знает об этом и принимает. Так что не сравнивай!              — Если вы так отзываетесь о своей любви, Татьяна Алексеевна, то вам нас никогда не понять, — вывернула Третьякова. Она была страшно рассержена и не понимала, почему Лаура Альбертовна молчит и её не поддерживает.              — Ну-ну... — сказала она. Потянулась и щипчиками взяла сахар. Не глядя на собеседниц произнесла: — Рассказала ей уже новость касаемо господина Сухарева?              Мария Владимировна исподтишка бросила взгляд на губернаторшу, но та не поворотила головы. Вспыхнув стыдом, но затем расслабившись, она подумала: «Какая моя вина? Я не поощряла и не причастна совсем. Меня не должно смущать, я ведь ответила отказом».              — Алексей вчера сделал мне предложение...              Однако Полякова жёстко её прервала:              — Не тебя спрашивали.              Третьякова растерялась, она ничего не поняла: в каком смысле? Снова посмотрела на Лауру Альбертовну, умоляюще дать пояснения, успокоить, но та сверлила взглядом блюдце и чашку Татьяны Алексеевны, не реагировала.              В столовую с французским щебетанием вспорхнула очередная гостья губернаторского поместья — m-lle Буше. Она напевала простенькую песенку себе под нос, так, что разобрать можно было лишь отдельные звуки, но не слова.              — Bonjour! Вы смотрели в окно? Погодка сегодня прямо загляденье! — произнесла француженка с весёлой улыбкой. Она совсем не заметила мрачного настроения между присутствующими дамами. Сев подле Марии Владимировны и отдав её душистыми ароматами своих юбок, она оглядела стол, недосчитавшись себе приборов. Позвонила в колокольчик.              Нос Марии Владимировне поразил сильный запах пачули. Она дёрнулась и чуть не подавилась.              «Почему Буше здесь ночует и завтракает? А не в школе?..»              — Ба! С утра пораньше, а уже компания! — воскликнул губернатор. Весь напомаженный, свежий, но в домашнем халате он ворвался в столовую. — А я и не при параде! Ну и ладно, вас не смущаю ничем. — Посмотрел на скудный стол. — А что не готово ещё? Позвоните-ка, дорогуша, им. Вот же бездельники!              Вмиг вбежали служанки с кушаньями, посудой. Хлопотали как тени, быстро управились.              — Что, Таня, какие новости? — обратился губернатор к Поляковой. Друг с другом они давно не церемонились.              — Да что, всё в обязанностях из-за спектакля. Вчера Федот ваш повредил мне стену, теперь что с ней делать, ума не приложу!              — Сильно?              — Сильно, и не скрыть ничем. Но в остальном всё по-старому, — хмыкнула она. — Вот спросите лучше у Марии Владимировны. У ней каждый день события. Вчера, к примеру, Алексей ваш сделал ей предложение.              — Ах! — воскликнула m-lle Буше. — Acceptez mes félicitations, ma chère!              — Решился-таки! Ну позвольте, позвольте вас поздравить, Мария Владимировна, — засуетился губернатор и даже обронил вилку. — Всё правильно, Ларушка, ты предсказывала, не зря хлопотала. Всё-таки Алексей прекрасный молодой человек, обязательный, верный. Да и вы, Мария Владимировна похорошели, я с трудом вас узнаю! Но сейчас что-то вы кислые... Не осознали ещё?.. Ну, это дело поправимое. Радоваться надо!              — Что значит: не зря хлопотала, — обернулась Третьякова к губернаторше.              — Пожалуйста, не требуй. Объясню позже, — чуть слышно проговорила ей Лукина.              — Скажи сейчас, чего стесняться? — бросила Полякова. — Лаура первой за ваш брак голосовала. И жениха убедила, что лучше вашей кандидатуры ему не сыскать.              — Но это истинная правда, вы друг другу подходите лучше всякого, — поддакнул губернатор с набитым ртом. — Уверен, ваш союз будет выгоден, а брак прочен.              — Этот брак невозможен, — убеждённо заговорила Мария Владимировна. — Алексею я ответила отказом и решения не переменю.              — Как? Отказала? — воскликнул Лукин. — Отчего?..              Третьякова сверкнула на него свирепым взглядом, острота вертелась у ней на языке: «Отчего отказала? Ах, это просто, господин губернатор! Я люблю вашу жену и целовала её минутами ранее так, как вы никогда не поцелуете!»              К счастью, она сдержалась.              Г-н Лукин потребовал у жены:              — Ларушка, убеди её, что совершает ошибку. Алексей — человек высшего сорта, он сумеет сделать женщину счастливой.              — Как я могу настаивать, если Мария Владимировна приняла решение? — вывернула Лаура Альбертовна недовольно. — Ей лучше знать, чего желает её сердце.              Она украдкой посмотрела на Третьякову: та была рассержена ужасно, но даже за этой плёнкой гнева, она сумела разгадать послание. Её взгляд, её поза, её жесты говорили отчётливо.              «Моё сердце желает тебя».              Лукина испугалась.              — Давайте переменим тему, пожалуйста. Обещались передать княгине приглашение на спектакль, — обратилась губернаторша к супругу. — Передали?              — Ба, позабыл... Проезжал мимо, да задумался — вот пустая голова! Велика Федота, да глупа, — вспомнил поговорку. — А сегодня к ней уже и не поспею, придётся тебе самой.              — Услужил, ничего не скажешь...              — Не сердись... Знаю, что ты её не выносишь, я тоже с трудом, но куда деваться?.. Если она вам нужна, нужно ехать звать.              — А может быть, я могу съездить. Куда надо? — вклинилась в диалог m-lle Буше. Она устала молчать.              — Увы, одну вас она не примет, — ответила Татьяна Алексеевна. — Княгиня возомнила себе невесть чего и принимает ограниченный круг лиц. Лаура, ехать тебе, так как никто другой не может.              — А у тебя какая отговорка? — насупилась на подругу губернаторша. Она всеми силами пыталась отбрехаться от этой поездки, когда выясняли, кто отправится до балованной старушенции с приглашением.              — Сегодня продолжат устанавливать декорации. Я стану наблюдать, чтобы вновь не повредили чего. Глаз да глаз за ними нужен.              — Если вы не возражаете, Лаура Альбертовна, то мы можем отправиться вместе? Я сумею поладить с княгиней, а как, кстати, её имя?.. — залебезила француженка. Она любила путешествовать и видеть новые лица.              — Мадмуазель Мари, вы запамятовали о своих обязанностях в школе? — накинулась на неё Мария Владимировна. — Как вы можете отлучаться, когда девочки до сих пор путают слова в песнях? Возвращайтесь немедля и репетируйте. Что за безалаберность?              M-lle Буше уязвлённо нахмурилась: Третьякова перед всеми выставили её непрофессионалкой. К тому же она не простила ей пощёчины.              — К княгине отправимся мы с Лаурой Альбертовной. Нужно её задобрить хорошенько, раз этого ещё не сделали, — продолжила Третьякова, укоризненно взглянув за губернатора, так как то было ему поручено. — Поди и обиделась уже, что приглашают в последнюю очередь.              — Да, езжайте вместе, — согласился с выказанными предложением Лукин. — Вам вместе с ней будет проще справиться. Ларушка её вообще с трудом терпит — та брезжит безостановочно. До смерти заболтать сможет! Бывают же такие, да? Наверное, с возрастом у некоторых почтенных дам открывается болтливость как болезнь суставов. И родственников её жаль...              Договорились отправиться сразу после завтрака, не откладывая. А пока m-lle Буше стала распространяться, какие, бывает, попадаются невыносимые пассажиры и портят все впечатления от поездки. Губернатор её поддержал. Другие не приняли участия в беседе.       

❰ ... ❱

      — Вижу, ты на меня сердишься, — обратилась к собеседнице губернаторша, когда они катили из города по направлению к поместью княгини. — Поделишься, в чём дело?              Та долго смотрела в спину Федота, что вёл коляску, не реагировала на вопрос. Вдруг не сдержалась, из глаз её полились слёзы, непрошенные и уничижительные. О чём плакала, лишь бог ведает. Мария Владимировна стирала их рукавом платья, но те не прекращались, словно бежали из подземного родника.              — Вы лжёте мне постоянно, во всём, в каждой мелочи, а я такая дура, что ведусь...              Губернаторша хотела запротестовать, оправдаться, приласкать, утешить её, но осеклась: нужно было дать высказаться.              — Я знаю, вы состоите в интимной связи с Буше. Знаю, что вы внушили Сухареву жениться на мне. Знаю, что для вас я — забава, средство от скуки, ручная обезьянка. Знаю всё это, знаю!.. А что самое ужасное, Лаура Альбертовна? Самое ужасное, что я ведь даже совсем не против! Ни стыда, ни гордости во мне не осталось. Вы можете поколотить меня сейчас, я стану радостной, что это сделали именно вы, а не кто-то иной. Можете назвать дурной, падшей женщиной, и то будет правда, и я не обижусь ничуть. Можете издеваться опять и раздеть догола, а я поплачу и приползу к вам обратно.              — Господи Боже мой, что ты толкуешь... — она наклонилась к ней так, чтобы быть нос к носу, обняла одною рукой за плечи, а другой гладила ей коленку. Ей было всё равно, что они в открытой коляске, и прохожие видят их и узнают. — Я не лгу тебе ни словом, ни жестом. Прекрати, пожалуйста, выдумывать... Зачем мне какая-то Буше, когда есть ты. А дело с Сухаревым настолько давнишнее, что даже забыла... Я думала, что тебе станет проще, если вновь полюбишь... Тогда ведь я не подозревала, в какую сторону всё обернётся... А Сухарев, вон, как настоящий конторский служащий, держал мысль, держал и выскочил с нею как чёрт из табакерки. Даже курьёзно... Скажешь тоже! У меня от сердца отлегло, когда ты сообщила, что на предложение замужества Сухарев получил отказ.              Лукина отклонилась увериться, успокоилась ли. После поцеловала Марию Владимировну в висок. Женщина смотрела доверчиво и кротко, затем положила голову ей на плечо.              Лукина снизила тембр голоса и тихо-тихо, томно ей шепнула:              — Неужто ты подумала, что я могу отдать такую красоту в чиновничьи руки, когда как у самой — чешутся?..              Сказано было двусмысленно, дразняще и столь многообещающе, что у Третьяковой заволокло дыхание. Она почувствовала, что от их близости у неё между ног скрутился тугой узел.              Выехали из города.              Когда Федот стал поворачивать коляску, ему крикнул прохожий, что там дорогу подтопило и надобно ехать в объезд через лес. Поехали так, как советовали.              Мария Владимировна вдруг решила рассказать, как продвигаются дела в постановке спектакля, чтобы, во-первых, отвлечься от некстати пробудившегося вожделения и, во-вторых, оправдаться, почему избегала их общения. Губернаторша аккуратно её слушала, иногда задавала уточняющие вопросы, но по большей части помалкивала. Им сделалось так просто, так легко вместе, будто беседа их началась не с ссоры, а приятной новости. Во многих взглядах они сходились, а где нет — без затруднений принимали иную точку зрения. Мария Владимировна подумала, что зря не делилась с ней ничем раньше; становилось намного спокойней, когда г-жа Лукина её слушала и поддерживала.              Федот вдруг остановил коляску: впереди была преграда. Кто-то оставил свою таратайку прямо посреди дороги, что ни справа, ни слева её не обогнуть. Мужик пробовал по-всякому, бранился.              — Что это? Кто-то плачет? — прислушалась Мария Владимировна, однако, взглянув на губернаторшу, заметила её смущение. Она нагнулась на её сторону, чтобы рассмотреть, почему перекрыта дорога, и тогда заметила, от чего Лукина упрямо отводила взгляд.              Парочка, видать, не утерпела и решила снять напряжение прямо посреди пути.              Точно как в запретных романах: молодой гвардеец, без рубашки, наполовину спущенными кальсонами, штанами уже на щиколотках, но с саблей прислонил в животном порыве свою спутницу в широкому стволу дерева. А та, видимо, чтобы не свалиться, прочно обхватила его ногами и бесцеремонно расцарапала ему обнажённую спину. Ужас, как громко и пронзительно она стонала! Но сомнений не было — от удовольствия, звериного и безудержного.              — Ишь, развратники! Посторонитесь! — прогремел Федот и щёлкнул над их головами хлыстом, чтобы прекратили и убрали с пути повозку.              Однако девица лишь засмеялась.              Ничто не заставило бы их отлипнуть друг от друга, пока они не прошли пика.              Мария Владимировна смотрела на прелюбодеяние во все глаза, перегнувшись на сторону губернаторши и больно ущипнув её за бедро.              — Не совестно вам, Мария Владимировна, блюстителю монашеского аскетизма, взирать так самозабвенно на бесстыдников? — усмехнулась г-жа Лукина.              Федот стал хлестать над головою чужой лошади, чтобы та испугалась и отошла. В самом деле получилось, они проехали еле-еле, чтобы не зацепиться колёсами.              Мария Владимировна проводила распутную парочку с сожалением, будто театральную сценку, и встретилась взглядом с Лаурой Альбертовной. Та по-прежнему ждала ответа на свой вопрос.              — Не стыдно, — заявила Третьякова.              Глаза её с чёрными, расширенными во всю радужку зрачками взирали хищнически, будто она жила голодной всю жизнь, а теперь увидела наконец вожделенную добычу.              У Лукиной похолодело нутро от такого взгляда.              — И даже больше скажу, — она улыбнулась, но что за улыбка? Оскал! — Я хочу так же, с вами. Прямо здесь, в лесу, у следующего дерева.              Губернаторша не поверила своим ушам.              В интимные минуты над Машей она иногда подтрунивала и дразнила, зная, что женщина слишком зажата, чтобы из мира их общих фантазий они так скоро перешли в материальные плоскости.              Сейчас подумала, что Маша шутит.              Однако следующая фраза обрубила и этот спасительный путь.              — А что было в записке, что вы прислали вчера? Место встречи? Прикажите Федоту, мы едем туда.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Мне жизни нет иной —       Как здесь прожить,       И смерти — чтобы ей       Не дорожить,              И нету на земле       Иных мне дел —       Лишь Царства Твоего       Искать предел.