Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Федот привёз их на заезжий двор.              Узнав в одной из прибывших губернаторшу, хозяйка тотчас же завертелась: стала причитать, кланяться, вздорно суетиться. Ей мало верилось, что в их дрянное заведение для черни могли пожаловать почтенные барыни. Да и для какой цели? Испугалась, что кто-то на них нажаловался, потому приехали инспектировать. А когда губернаторша сообщила, что им нужна комната, хозяйка вовсе растерялась. Послала дочку проверить убранство и чистоту, а сама перед гостьями нахваливала своих господ, жаловалась на постояльцев, тарахтела, собирая всё, что на язык прилипнет. А когда наконец комната была готова, их проводили и оставили.              Комната была маленькой и неказистой. Перед окном — жёлтенькие занавески, на полу расстелены лоскутные половики, к правой стене приставлены сундук и лавочка, на противоположной — узкая кровать с тонкой периной, узорчатым покрывалом и объёмной подушкой, покрытой накидкой с тюлевой оборкой.              Лаура Альбертовна вдела крючок в петельку, чтобы предупредить нежеланные вторжения. А после, оставшись у порога, взглянула на свою спутницу. Та выглядывала в окно и рассматривала Федота, что ожидал их прилежно, что-то про себя мыча и дымя самокруткой. Обернуться на Лауру Альбертовну ей было боязно: пока добирались до места и выслушивали восклицания хозяйки двора, дерзость её схлынула. А убогая обстановка гостиницы, заезжие нищие крестьяне: пьяные или измотанные, заливающий комнату безжизненный свет, сырость, грязь на сапогах и подоле, сор, шаги, скрипы дверьми и доносящаяся брань не придавали Марии Владимировне смелости. Она чувствовала, что всё вокруг ей мерзко, но уже слишком далеко зашла, чтобы отступить.              Она скинула капюшон и, себя пересилив, поворотилась к Лауре Альбертовне. Та внимательно её рассматривала, казалось, примечая каждый её судорожный вздох, и ждала, какие действия предпримет. Надежда, что г-жа Лукина, по своему обыкновению, возьмёт всё в свои руки и разрешит их неловкость, угасала — Маша поняла, что если сама всё затеяла, ей же и расхлёбывать.              Она завозилась со своей накидкой, но пальцы не слушались, оттого даже простое действие — развязать узелок из лент — стало непреодолимым препятствием. Нервозность проступала в каждом её порыве и возросла в разы, когда стала заметной под наблюдательным взглядом губернаторши.              Маша знала, что следует сию же минуту унять внутреннюю дрожь и успокоиться. Однако это не то же самое, что задуть пламя свечи. Нельзя просто прекратить. Напротив, чем сильнее она с собой сражалась и акцентировала своё внимание на проступившей нервозности, тем сильнее она в ней проявлялась.              Наконец, узелок поддался. Накидка полетела в сторону лавки, но, не удержавшись, сползла на пол.              Разгладив подол платья — тоже нервно, Третьякова подошла к губернаторше проделать те же действия: отнять накидку. Ей позволили. Однако губернаторша взирала на неё хмуро и ожидала, что вот-вот Маша прекратит их несуразную игру, где желание обернулось страхом вкупе с обязательностью.              Всё вокруг них было неправильным.              Друг для друга сейчас они тоже были неправильными.              Тем не менее Маша не останавливалась. Под боязнью осуждения она продолжала делать то, что умела, с ужасом осознавая, что с каждым новым шагом теряет всякую уверенность.              Она знала: затеяла — значит, доводи до конца.              Собственноручно вменив себе в обязанность соблазнить Лукину, худо-бедно пыталась с этим справиться.              После того, как оставила накидку на лавке (с чужой вещью она обошлась более бережно, чем со своей), Маша вновь приблизилась к губернаторше. Осторожно поправила выбившуюся прядь, она взглядом вопросила разрешения и, вроде бы получив оное, потянулась за поцелуем. Внутри колотилось так сильно, будто она делала это впервые. Начав осторожно, постепенно, но судорожно усиливала напор: давила и посасывала, пыталась дразнить, однако не встречала поддержки. Хотя её и не отталкивали.              Можно было бы обмануться, что губы Марии Владимировны были голодными, ласкали так, как ранее изучили. Однако каждому движению, каждому намерению предшествовала нервозность. Знания о слабых местах в данную минуту отчего-то не помогали: Лукина лишь пассивно позволяла её ублажать, но сама не проявляла рвения. Тогда Третьякова решила попробовать чуть-чуть иначе. Поцеловав в уголок губ, она спустилась к подбородку, а затем — к шее. Влажные пятна оставались на всём пути нежности, который Мария Владимировна преодолела в своих исследованиях, чтобы добраться до ключицы. Пальцами она пыталась развязать завязки на платье. Удивительно легко справившись с узлом, она поддевала ленты и выпускала новое и новое сплетение, пока губернаторша не почувствовала, как низ корсета стал держаться свободней.              Перехватила её руки, подивившись, сколь сильно дрожат.              — Маша, не надо.              Женщина судорожно вздохнула и задержала дыхание. Она ожидала, что сейчас её грубо оттолкнут, унизив и назвав распутной, оттого сильнее вцепилась в губернаторское платье.              Третьякова боялась.              Боялась столь сильно, что страх в разгорячённых жилах стал сильнее желания.              Не умея, как правильно, всё же надеялась на авось — закрыв глаза, решилась попробовать снова.              «Просто недостаточно старалась», — про себя догадалась она.              Мария Владимировна возвратилась к поцелуям — изо всех сил, превозмогая нервозность, вкладывала то нежность, то напористость, то жар. От её неосторожности наверняка на шее останутся красные следы их преступленья. Завозилась с завязками на платье с затаённой надеждой, что в этот раз её не прервут; но чем быстрее она их распускала, тем больше терялась — она совсем не знала, что делать после.              От страха подгибались колени. Мария Владимировна сделала шаг влево, не разрывая их касаний, чтобы иметь возможность подталкивать губернаторшу к постели. Стоило всё сделать быстрее, пока тело ещё подчинялось остаткам воли.              — Маша, ты дрожишь как осиновый лист, — недовольно заметила Лаура Альбертовна в попытке перехватить её за запястья и отлепить от себя.              Но та извернулась, прижалась ближе.              — Это ничего... ничего...              Даже в коротком тихом шёпоте была различима треснувшая неуверенность. Мария Владимировна попыталась это скрыть теми манипуляциями, которые в своём деланно-страстном порыве проделывала с губернаторшей, страшась, что прямо в эту секунду её оттолкнут и пристыдят. Чувствовала: зашла чересчур далеко, чтобы идти на попятную, не ранив их обеих.              — Подожди, — отклонилась Лукина от очередного поцелуя. — Маша, подожди.              Третьякова ошеломленно, с огромными от страха глазами взглянула на неё. Отчего Лаура Альбертовна поняла, что вовсе не ошиблась в своей догадке. Произнесла глухо:              — Ты себя принуждаешь.              Лаура Альбертовна коснулась её подбородка — единственная ответная нежность за всё их злодеяние; запрокинула ей лицо, чтобы лучше понять, когда солжёт. Однако Маша взирала лишь трогательно, чуть сведя брови к переносице; — и умоляюще.              Тихо-тихо произнесла:              — Я не умею... — запуталась она, — с женщинами... я ни разу...              С сомнением губернаторша её рассматривала: губы чуть подрагивали, заплетённые в косу волосы распушились, а в глазах запечатан страх вперемешку с толикой желания. Мария Владимировна отклонилась, выгнулась, будто предлагала ей себя как некий запретный плод.              Ей было страшно сознаться, что не знает, каково это — чувствовать исступление. Ни разу во время ласк мужа ей не было приятно.              Она не знает способов, как доставить удовольствие. Оттого боится минуты, когда от неё это потребуется, оттого трепещет до судорожной дрожи. И надеется отчаянно, что Лаура Альбертовна возьмёт эту обязанность на себя, подчинит её, покажет, как правильно, обучит.              Она не могла этого сказать, но пыталась выразить. В чертах лица — кроткая мольба, пальцы опасливо поглаживают позвонки шеи и затылок, дыхание обрывистое и частое замедлялось до размеренных, глубоких, пропитанных дрожью вздохов.              Неожиданно, не в силах терпеть затишья, с чаянием оборвать его, прошептала:              — Я вся — твоя. Твоя. Сделай, чтобы было хорошо?              Лаура Альбертовна открыла рот, предполагая, что у неё будет внятная речь и понятное объяснение, что сейчас — не то место, не та минута для их утех, что будут другие: значительно лучше, но вместо этого вырвалось лишь дыхание, как у заикающихся, не способных вымолвить слово из-за сведённой горло конвульсии.              Предчувствуя, что ей сейчас откажут, Мария Владимировна сделала одну вещь, преломившую губернаторское благоразумие.              Лишь губами, без звука, как калёным железом по сердцу, она произнесла одно простое слово:              — Пожалуйста.              И задышала опять часто и обрывисто, будто после её слов вот-вот последует револьверный выстрел, их связь, а следом целый мир исчезнут. Губернаторша не могла не заметить этот душераздирающей внутренней пытки. Словно если она не возьмёт её в этом клоповнике дрянного постоялого двора прямо сейчас, жизнь оборвётся, Маша умрёт. И не от стыда, не от разочарования или неутоленной похоти. Во всей ней — от трепыхающихся крыльев носа до потных кончиков пальцев — было что-то такое, что сообщало незамысловато: нечто в их связи питало ей душу, заполняло её до краёв; но если отнять — погубишь.              Конечно, г-жа Лукина поддалась.              Сократив расстояние, ту пропасть, что их разделяла, Лаура Альбертовна её поцеловала: много тяжелее и горячее, чем это делала Мария Владимировна с ней прежде. Она нашла длинный ряд пуговиц, чтобы снять ненавистное ей траурное платье; и пуговицы легко сдавались ей, с каждым новым движением обнажая ткань сорочки. Женщина была запечатанной в одежду, будто в плотную многослойную обёртку, так, что придётся снимать одно за другим, чтобы добраться до кожи. Однако как только Мария Владимировна сообразила, что вскорости лишится спасительного куска материи, чуть отклонившись, попросила:              — Давай останемся так?              Лукина смутилась, замерев, но как только Мария Владимировна легла на постель сама и утянула её за собой, решила, что подумает над нежеланием любимой обнажаться позже. В своей трепетности она была восхитительной и до одури опьяняющей. Третьякова дышала всей грудью, как если бы хотела надышаться впрок, отчего на её шее при каждом вздохе и выдохе выступали тонкие струны мышц. Руками она отчаянно вцепилась в покрывало, отчего побелели костяшки пальцев, а от ногтей в ткани могли остаться дырки. Между бёдер сводило столь сильно, что она непроизвольно тянулась и ёрзала, чтобы ощутить касания скорее.              Однако по-прежнему испытывала безотчётный страх, граничащий с паникой, чего Лукина не могла игнорировать. Приподнялась, заглядывая Третьяковой в глаза:              — Милая, ты так меня боишься?              Женщина посмотрела робко, но во всей ней сквозило желание, она им светилась. От этого у Лукиной захватило дыхание. Парадокс из безумного вожделения и ужаса представлял столь пленительную картину, но не оставлял выбора. Не дождавшись ответа, она продолжила истязать её с надеждой, что та желает этих мук, но ещё сильнее — сладкой разрядки.              Хотя всё-таки заметила:              — Мы можем остановиться в любую минуту. Одно твоё слово, — и мы закончим.              Однако как только Мария Владимировна ответила на её страстный натиск — поцелуями, касаниями, стремлением прижаться ближе, губернаторша поняла, что та никогда не произнесёт ни единого слова, чтобы прервать её.              Всё-таки между ними было чудовищно много одежды. Лукина прокляла эту многослойность, однако действовала из того, что на данный момент ей было позволено. Чтобы запустить пальцы под длинную юбку, ей пришлось отстраниться, сев в ногах.              Свой исследовательский и терзающий медлительностью путь она начала с тонких щиколоток, обтянутых чулками, затем выше — коснулась ноготками острых углов коленей, а после — тонкая полосочка обнажённой кожи между чулками и панталонами. Лаура не могла не задержаться над нею дольше: её и без того лишили наслаждения терзать женщину её наготой. Но выше — потёмки. Беспорядочные складки одежды, в которых Лукина просто-напросто запуталась, не представляя, что нужно задрать, а что — приспустить.              — Думаю, здесь мне требуется твоя помощь, — заметила губернаторша с заигрывающей усмешкой. — Если ты не хочешь, чтобы я всё делала через одежду.              Маша раздирающе посмотрела на неё, но поняв, что та вовсе не шутит, приподнялась и запустила руки себе под платье. Лукина глядела на неё заворожённо, пока та мучилась со шнуровкой панталон, и чуть укоризненно: мол, нам не нужно было бы прерываться, позволь ты себя раздеть. Однако Третьякова справилась быстро — развязала, но дальнейшее предоставила своей мучительнице.              Лукина без лишних раздумий стянула ненужный предмет одежды до голеней, по дороге собрав в складочку и чулки. Мария Владимировна не ожидала и сильнее зажалась, что заставило вернуться к изначальным пьянящим ласкам.              Лукина видела, насколько женщина напряжена, но не могла расценить последствий этого состояния.              Всё же вновь завладела её губами, хотела уловить хотя бы один стон, но женщина под ней лишь дышала — с трудом и напряжением, превозмогая страх. Она не раскрыла глаз; веки трепыхались словно тоненькая пленочка, пронизанная синеватыми узорами капилляров. Всё внимание она сосредоточила на ощущениях, на теле; у неё не осталось ресурсов, чтобы куда-то смотреть. Чем дольше Лукина медлила, тем невыносимей становилось терпеть, тем стремительней разрастался страх, что в этот раз, даже с ней ничего не получится.              — Прошу... сделай это сейчас...              Лукина хотела её страстно, безудержно, но заставляла себя не торопиться. Однако после Машиной мольбы возвратила ладонь под её юбки: дразняще кончиками пальцев провела вверх по бедру, споткнувшись о тазовую кость; Маша напрягала мышцы в нетерпении её принять, но вдруг замерла и перестала дышать, почувствовав, как та в неё входит. Из-за нежности и медлительности ощущение было странным, мало с чем сравнимым. Муж с ней никогда не церемонился, хотя и грубым, надо признать, тоже не был.              Судорога страха и желания прошла по всему телу; Маша упёрлась каблуком в постель, чтобы углубить проникновение.              Она вся изливалась соком, но безотчётная боязливость не позволяла почувствовать удовольствие в полной мере. Когда Лаура стала двигаться интенсивнее, пытаясь найти, где ей приятней всего, Маша отвечала невпопад. Она ожидала, что их слияние будет изумительным, внеземным, но она не могла отпустить себя; вместо блаженства чувствовала лишь пальцы внутри своего лона.              Ей стало обидно. Очень обидно и очень страшно, если Лаура догадается, что она не способна воспринять то, что до неё пытаются донести.              Не хотела разочаровать, не хотела огорчать и потому приняла единственно правильное решение, такое же, какое принимала всегда в интимные мгновения с мужем.              Она решила притвориться.              Затуманенным страхом разумом ей казалось, что не имеет выбора: до боли не хотелось расстраивать любимую своею неспособностью ощущать приятное. Ей было стыдно за себя. Этот стыд, разрушительный и угнетающий, сковал ей цепями конечности, однако Третьякова слишком сильно боялась поломать их с Лаурой тонкую связь, потому выждала и скользнула с обрыва — выгнулась дугой, изобразив экстаз.              Внутри ей показалось, что всё оборвалось.              Тонкий, скорбный стон слетел с её губ.              Лёжа без движенья, ей было страшно раскрыть глаза, посмотреть на женщину открыто и честно; она даже не осознавала, что хмурится. Хотя ощущала, что в данную минуту её изучают, будто взгляд губернаторши был осязаем.              Всё-таки Мария Владимировна поступала так же десятки раз, и у мужа не возникало сомнений. Он был всем доволен. Да и в школе она поставила спектакль — премьера через неделю. Кто, если не она, имеет представление, что такое актёрство?              Мария Владимировна разлепила веки и смущённо взглянула на женщину; та была близко настолько, что взаимно ощущали дыхание на коже друг друга. Третьякова потянулась оставить поцелуй благодарности, но Лукина к её ужасу дёрнулась.              Наклонив голову чуть вправо, губернаторша не решалась озвучить предположение, но всё-таки проговорила:              — Ты притворилась.              И самое кошмарное было не то, что Мария Владимировна действительно притворилась, а то, что г-жа Лукина это поняла.              Резко сев на постели, г-жа Лукина отстранилась настолько, что они более не касались друг друга. Ошеломление с непониманием проступало во всех её движениях, всматривалась в женщину требовательно.              — Зачем ты притворилась?              Мария Владимировна не знала, куда себя деть. Стыд, ещё более жгучий, разлился из груди по всем членам и свинцовым осадком сгустился на языке. Она не могла говорить, но всё-таки начала.              — Лаура... я...              — То есть ты подтверждаешь? — накинулась на неё г-жа Лукина.              — Да... — созналась она, поняв, что обман обманом не прикроешь. Если увильнёт теперь, сделает лишь хуже, окончательно всё погубит.              Губернаторша закусила нижнюю губу, о чём-то про себя рассуждая. А после, наверное, придя к исходу, произнесла:              — Что ж, ясно, — она вскинула брови в непонятном выражении лица, глядя куда-то в сторону, но не на свою любовницу. — Тогда, думаю, с этим делом мы закончили.              Поднявшись с постели, она наспех и очень умело затянула ленты платья на пояснице. Поправила причёску, на плечи набросила накидку, вновь обрела хладнокровие. Даже не оборачиваясь на Машу, ровным голосом сообщила, что подождёт её в коляске, пока та приведёт себя в порядок. Всё-таки им требовалось доехать до болтливой богатой старушенции, чтобы пригласить её лично на спектакль, — и более повода медлить они не имели. Она отмахнулась от Машиного: «Лаура, пожалуйста...» — словно не могла слушать её голоса, и без промедления вышла из комнаты.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Скажи всю Правду, но лишь вскользь —       Окольный путь верней.       Опасен для души восторг       Столкнуться прямо с Ней.              Как молния не так страшна       При объяснении детям,       Так привыкать должна душа,       Чтоб не ослепнуть, к свету.