Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      До спектакля оставалась неделя, полная суматохи, мелких обязательств, страхов, поручений и надежд. Мария Владимировна была втянута в них, словно в непреодолимый водоворот, но тем не менее умела не поддаваться суетности. Она чувствовала свою ответственность за успех спектакля, понимала, насколько важно для школы и учениц понравиться публике, и осознавала, что шанс на благосклонность лишь один. Исполнительная и придирчивая к мелочам она лёгкой рукой разрешала конфликты и недоразумения, предчувствуя, что спектакль будет именно таким, каким она его и задумывала. Методичная подготовка давала свои плоды. Третьякова ждала дня премьеры затаённо, без страха, как умелый музыкант ждёт своего часа триумфа.              Однако гложила её другая неизвестность: что будет с нею после? Своё положение в школе она не обговаривала ни с Татьяной Алексеевной, ни с Лаурой Альбертовной, полагая, что всё, вероятно, будет зависеть от успеха её предприятия. Не знала, сможет ли далее заниматься делами заведения или подруги так и не включат её в свой круг; основные решения учредительницы принимали всегда совместно и без её участия, даже не беря в расчёт, что она тоже хотела бы иметь право голоса и тоже заинтересована в судьбах воспитанниц.              Помимо смутного виденья своего положения в школе, Марию Владимировну терзало, что г-жа Лукина стала её избегать. Она послала ей несколько записок с просьбами (иногда слишком откровенными) о встрече, однако не получила ни одного ответа. В один день даже заезжала в губернаторский дом, но хозяйки на месте не оказалось, а выяснить, когда вернётся или куда направилась, не получилось — слуги будто в рот воды набрали. В итоге Мария Владимировна уехала ни с чем. Она мучилась их разлукой и той неясностью, что меж ними возникла.              Утром за день до спектакля, сидя за завтраком с Поляковой и вполуха слушая её рассуждения, она решилась на совершенно отчаянный шаг. Ей хотелось наконец расставить все точки на «i», ей хотелось столько всего сказать, что иного способа просто не видела. Мария Владимировна достала из сумочки, что теперь всегда с собой носила, карандаш и небольшой лист бумаги. Подумав мгновение, вывела: «Я не могу более не видеть Вас, позвольте мне объясниться. Прошу, приезжайте сегодня в Игнашкино к восьми часам». Сложив записку напополам, она подозвала Палашку.              — Отдай прямо в руки Лауры Альбертовны, не через слуг. Спроси ответа, мне доложишь.              — Да, барыня, — поклонилась девчонка и выскользнула из столовой выполнять поручение.              Мария Владимировна вернулась к кушанью, притихшая и закрытая в своих размышлениях, как в чулане, но чувствуя, что хозяйка поместья неодобрительно на неё поглядывает. По вопросу их с губернаторшей связи Полякова не поменяла своего мнения, однако помалкивала, растягивая их подспудный конфликт до минуты, когда он вновь выльется.              — Я съеду послезавтра, Татьяна Алексеевна. Достаточно мне пользоваться вашим гостеприимством, — заметила Третьякова, чтобы прервать повисшее над ними свинцовое молчание. Всё-таки жизнь в гостях была приятной, но в некоторых вопросах ограничивала.              — Как будет угодно, но кажется, всё-таки лучше, если останешься до начала лета. Когда, ты говорила, приезжает Олежка?              — Надеюсь, что ко второй неделе июня будет дома.              — Ну вот, до этой даты советовала бы тебе остаться. Одной в Игнашкино снова будет тяжко, а так хотя бы гости мои развлекают, — ответила Полякова. — И по-прежнему жду от тебя ответа, так как нужно подготовить всё до вечера.              — Какого ответа?..              — Витаешь в облаках, а мне повторять по сто раз, — закатила глаза женщина. — Говорю: просмотрела вчера с Есенией список гостей, которые останутся в поместье на ночь, и обнаружила ошибку. Неловко просить, но сама понимаешь, насколько важно нам всем угодить. Дело в том, что не хватает комнат, чтобы всех разместить. Свою я отдать не могу: всё-таки хозяйские покои отдавать неприлично, но вот тебя я попрошу съехать всего лишь на одну ночь в другую комнату. Она ничем не хуже, но расположена неудачно, потому могу просить только тебя. О вещах распоряжусь, не беспокойся. Не откажешься?              — Думается, завтра я буду столь измотана, что в какой постели мне спать, станет совершенно всё равно.              — Чу́дно, — улыбнулась непритязательности подруги Полякова. — Какой у девочек настрой?              — Волнуются ужасно.              — Уверена, они справятся. Не зря же ты столько с ними возилась. Да и в костюмах своих они просто очаровательны, танцуют и поют сладко.              — Уж хоть бы...              Мария Владимировна поднялась из-за стола, следовало ехать. Сегодня назначена генеральная репетиция, с которой один бог ведает, сколько она провозится. А затем требовалось заглянуть к модистке на последнюю примерку платья, а после — подтвердить договорённость о доставке цветов и дополнительных ящиков шампанского (вчера они решили, что имеющихся запасов бутылок мало, послали поручение закупить ещё, но скряга-поставщик заломил цену; нужно было лично торговаться). Из подобных мелких обязанностей складывались все её дни, один за одним, и Мария Владимировна исполняла их по совести.              — Вернёшься поздно? — окликнула её Полякова.              — Возможно останусь на ночь в Игнашкино. Пожалуйста, не теряйте.              — В Игнашкино? Зачем? Ну да ладно, поезжай, раз торопишься. А насчёт комнаты не волнуйся, я распоряжусь, чтобы было удобно.              Обворожительно, но принужденно улыбнувшись, Третьякова вышла из столовой.       

❰ ... ❱

      Как и предполагала, день пролетел махом: в разговорах, указаниях и мельтешении. В начале восьмого вечера она ехала домой. Коляска быстро катилась по просёлочной дороге: к началу мая лужи наконец подсохли и грязь вместе с ними. Перед глазами пролетал пейзаж. Пушистые, подсвеченные нежным абрикосовым заревом облака были почти не движимы; вдоль всего пути раскинули ветви ракиты, хиленькие берёзки, трава поднялась и набирала силу, вдалеке пастух гнал стадо коров — от всей привычной русской картины у Марии Владимировны было спокойно, но и отчего-то скорбно на душе. Она чувствовала, как время неумолимо просачивалось сквозь пальцы. Неясные мысли блуждали обрывками жжёной бумаги: она думала о сыне, о том, как он растёт где-то вдалеке от неё, и какая тоска её берёт, когда представляет, сколько всего она упускает в его жизни; думала о своём имении, в котором не была ни разу после похорон выкупленной у Крещенской крепостной; думала о воспитанницах, что смотрели на неё совершенно щенячьими взглядами, и боялась представить, какое будущее ожидает этих неокрепших созданий. Потом мысль её сформировалась на губернаторше, ответа от которой на свою записку она так и не получила. Вновь и вновь она составляла предложения в голове, как следует сказать и объясниться, но все её рассуждения проходили полный круг из мольбы и отрицаний, не нападая ни на что новое. Невольно она представила себе их будущую жизнь в различных сценариях, где конец всегда сулил неминуемое несчастье. Этого она испугалась, она не хотела загадывать наперёд. Предпочла остановиться на созерцании пейзажа.              Как только ямщик повернул к воротам её имения, Мария Владимировна заметила Палашку, что гоняла курицу по двору. Ей что-то кричала старая нянечка, в шутку бранясь над её неумелыми попытками словить птицу. Картина — садись и пиши маслом, — была презабавной, что Мария Владимировна расплылась в улыбке. Вмиг почувствовала то тепло, что разливается в грудной клетке, когда после долгого отсутствия возвращаешься домой. И усталость прожитого дня как рукой сняло.              — Смотри, она тебя сейчас клюнет! — засмеялась Мария Владимировна над девчонкой. Но предостережение пришло с опозданием: пятнистая молодая курочка распушила подстриженные крылья и боевито клюнула Палашку в коленку; девочка вскрикнула, запнулась и плюхнулась навзничь. Возмущённая преследованием птица воспользовалась замешательством, выбежала из тупика снова в открытый двор. Ямщик, старая нянечка и Мария Владимировна залились смехом.              — Лауры Альбертовны ещё нет? — вопросила хозяйка, когда приступ весёлости чуть сошёл и снова могла говорить. Отчего-то она надеялась, что губернаторша прибудет раньше, избавив её от мучительного ожидания; но надежды не оправдались.              — Никак нет, барыня, — ответствовала старая нянечка. — Но все указания, как вы просили, выполнили: и ужин, и чистоту навели, и свежее постелили. Будете довольны.              Мария Владимировна улыбнулась и вновь обернулась к Палашке узнать, словила та беглую курицу али нет. Служанка была грозной и нахмуренной, а птица всё ещё на свободе.              — Оставь ты её, пусть бродит, — насмешливо обратилась к ней хозяйка.              Палашка буркнула:              — Нет, словлю, а то собаки загрызут.              Мария Владимировна переглянулась со старой нянечкой, не восприняв резкой смены настроения у Палашки, пожала плечами и вошла в переднюю. В доме всё было на своих привычках местах, убрано, чисто и тихо. В гостиной мерно тикали часы. Мария Владимировна любила своё имение, но сейчас, после роскошного убранства поместья Поляковой, обстановка показалась скромной и вышедшей из моды. Ей пришла мысль, что по возвращении возьмётся за обновление интерьера: что-то ненужное раздаст, что-то докупит, переменит цвет стен, занавески, перетянет мебель. Она прошлась по комнатам: заглянула в кухню к служанкам, в детскую Олежки, а после — к Настасьюшке, где всё оставили так, будто мать отошла с ребёнком лишь на минуточку и вскорости возвратятся. Неправильно, наверное, было хранить детскую умершего дитя запечатанным, но приказать убрать её было сравни клятвопреступлению. После Мария Владимировна заглянула в свою комнату: на стуле висело её старое платье из бледно-голубого ситца с узорчатой вышивкой на подоле. Это платье она носила до траура и сейчас хотела надеть ради Лауры Альбертовны, раз той так режет глаз чёрный.              Платье, вероятно, было бы ей впору или чуть великовато в груди, но если затянуть завязки, то несильно было бы заметно. Мария Владимировна провела рукою по ткани: совсем нежное по сравнению с тем монашеским облачением, что носит сейчас. Однако оно было частью прошлого и тех невозвратимых воспоминаний, что никогда не повторятся вновь. Вот, на левом манжете, с внутренней стороны, заметно маленькое пятнышко от малины — это Олежка запачкал в свой восьмой день рождения; а лиф сколько раз отстирывали, когда Настасьюшка вновь на неё срыгнула? Да и рюша пришита другая, хотя похожая, так как прошлую оторвали в игре. Мария Владимировна отняла руку от платья. Поняла: не сможет его надеть, оно ей более не к лицу. Потому снова затолкала в сундук, чтобы не мозолило глаза.              Третьякова посмотрела на постель, вспомнив, что в последний раз спала на ней не одна. Улыбнулась тем невинным помыслам, что тогда обитали в её рассуждениях, и как она поддавалась им, легко и беспечно, как подсолнух поворачивается вслед за солнцем. Постель была расправлена в соответствии с хозяйским распоряжением и пахла свежестью, душистыми травами.              На часах было почти восемь.              Направившись в столовую, Мария Владимировна была в нервозности, но предвкушении, какое возникает из-за ожидания дорогого гостя. Свечи зажигать было ещё рано: хотя солнце и село, догорающее зарево освещало. На столе уже расставили посуду, гранёный графин с домашним вином, хлеб и сладости. Когда удостоверилась, что всё прилично, подошла к окну. От ожидания и предчувствия встречи сердце её замирало от счастия. Их взгляды друг другу, касания, шёпот, тяжёлое дыхание, тонкие сильные пальцы, поцелуи, объятия, стоны и ядовитые, пьянящие чувства, мысли, надежды нахлынули на неё... Мария Владимировна потонула в них. Отчего-то ей казалось, что следует лишь высказать всё без утайки и без раздумий и тогда легко сумеют преодолеть неловкость, разжать звенья цепи условностей. Вновь попытаются любить друг друга, но не преступно или впопыхах, а напротив — вязко, томно и медленно.              Всё-таки в её имении им не нужно будет прятаться или торопиться. В этот раз получится правильно.              Стрелка часов минула отметку времени их встречи, но г-жи Лукиной не было.              Мария Владимировна не могла отойти от окна и перестать взирать вдаль с уверенностью, что вскоре увидит экипаж в дороге. В столовую зашла старая нянечка, спросила, подавать ли ужин, но хозяйка попросила обождать ещё недолго. Она была голодной, а голову переполняли слова — но решительно нельзя было сесть за кушанья одной, также как и высказать накопившееся напряжение пустоте комнаты.              Ею овладело беспокойство.              Посмотрев на время, Третьякова с болью заметила, что уже половина девятого.              За всю неделю она послала губернаторше пять записок, не считая сегодняшней. Но не получила ни одного ответа. Мария Владимировна рассуждала, разве возможно, чтобы из-за её поступка — гадкого, несомненно, — Лаура Альбертовна вовсе пресекла их общение. Неужели это могло всё разрушить?              Страх овладевал ею, и она досадовала на своё малодушие. Беда только начиналась, а уж она теряла терпение...              То ли она обещала?              Позвонив в колокольчик, Третьякова просила позвать в столовую Палашку. Девчонка относила записки, и хотя её уже расспрашивала, за неимением другого источника, Мария Владимировна хотела задать те же самые вопросы ещё раз.              — Просили, барыня? Какое-то поручение? — робко поинтересовалась девчонка с порога.              — Подойди, встань передо мною.              Служанка повиновалась.              — Скажи, ты отдала Лауре Альбертовне записку прямо в руки, как я тебе приказывала? Она взяла и даже не сказала тебе ни слова?              Чуть дёрнувшись и с трудом проглотив слюну, будто комок шерсти, Палашка замотала головой в подтверждении.              — Всё, как вы сказали. Госпожа Лукина взяла вашу записку, прочла и ничего даже не вымолвила. Вот вам крест, барыня.              — Ладно, если так. Ступай.              Мария Владимировна поникла, вновь бросила взгляд на пустую дорогу и решила зажечь свечи, а то становилось темновато. Она всем сердцем ненавидела ожидание. Ещё со смерти мужа не выносит ждать, потому что тогда считала минуты, когда Господь избавит его от страданий: тело боролось, но рассудок уже был затуманен. Хотя бы сумели попрощаться. А затем случилась болезнь Настасьюшки...              Мария Владимировна себя одёрнула. Не время сейчас скорбеть. Так уж сложилась её жизнь.              Всё разорвано.              Между умершими и уехавшими она чувствует себя бесконечно от них далёкой. И одинокой.              Позвонила в колокольчик, просила подать ей ужин. Лаура Альбертовна не приедет, напрасно она себя обманывала и позволила себя истязать. Со злости Третьякова подумала, что нужно иметь гордость не любить ту, которая не любит в ответ; и прекратить мучиться понапрасну пустыми ожиданиями.              «Нужно прекратить...» — прочно убедила себя она.              Третьякова села за трапезу в одиночестве и в гордости, глядя заворожённо, как стекает воск со свечей, как трепещет пламя. Она чувствовала, что приготовленная для их свидания еда пальчики оближешь, а домашнее вино терпкое и уже согрелось, но не стала просить другое. Признаться, ей было всё равно. Она с трудом ощущала вкуса, поскольку злилась, глубоко и жестоко, на себя. Не оттого, что полюбила преступной любовью женщину, которая забавлялась ею, а оттого, что при всём отчаянии не может вырвать из себя эту любовь. Не может прекратить ждать, что г-жа Лукина приедет в Игнашкино, несмотря на то, что уже без четверти десять.              Она отставила посуду, напоследок выпив восьмой бокал вина залпом. Завтра предстоял тяжёлый день, ради которого она столько трудилась, потому следовало лечь спать пораньше и как следует отдохнуть. Но делать это в своей постели, на которую возлагала так много ожиданий, ей показалось гадким. Приказала закладывать экипаж в поместье Поляковой.              — Барыня, вы едете?.. — захлопотала над ней Палашка, что по привычке таскалась за нею всюду, как хвостик. Девчонка видела, что хозяйка расстроена и даже зла, а ещё то, что выпила лишнего — на щеках расцвёл мак. — Ведь ночь на дворе, а завтра день спектакля... Не лучше ли остаться дома?..              — Пелагея, ты забываешься.              — Вы хотите ехать к ней, да? Я права? Барыня, вам никто не скажет честно, но я сумею. Я скажу. Потому что никто не любит вас, как я... даже если вы не замечаете... — девчонка запнулась, но быстро собралась с духом. — Барыня, вам нужно признать наконец, что вы ей не нужны, что она тешится над вами. А сейчас... поехав самой... вы просто унижаетесь!              — Замолчи.              — Нет, нет, я не могу замолчать, потому что хоть кто-то должен вам сказать! Она смеётся над вами и водит с вами знакомство ради ваших умений поставить спектакль! А завтра, когда постановку увидит губерния, вы станете ей больше не нужны! Вы должны признать это: она не любит вас, вы ей удобны.              — Замолчи живо!              — А всё, что она может, я тоже умею! Вы воспринимаете меня за ребёнка, но это не так совсем. Всё, что вы захочите, я всё сделаю. По-всякому... я научилась...              — Ты что несёшь? Совсем сдурела? — ошарашенно глядя на Палашку, оборвала её Третьякова. Она раскраснелась от гнева, вина и негодования, что на мгновения утратила дар речи. Чесались руки залепить служанке пощёчину или вовсе выпустить на ней свою злость, хорошенько поколотить за высказанные, ударившие точно в цель вольности, но она сдержалась. Лишь сверкнула чёрным взглядом и вышла из дома. Даже слов отсчитать наглую девицу у ней не было.              Коляска уже ожидала. Она села и дала распоряжение ехать к Поляковой; Палашка, уж конечно, увязалась за ней.       

❰ ... ❱

      Путь преодолели быстро. Мария Владимировна кусала губы, выворачивала пальцы, но не произнесла ни звука. Видеть Палашку, будто некий источник правды и боли, она не хотела и уже думала ссадить её посреди поля, приказав возвращаться домой по темноте одной, но не осмелилась на такую суровость — чёрти что с девицей может случиться, потом будет себя винить.              В поместье Поляковой в половине комнат ещё был зажжён свет: слуги заканчивали с приготовлениями к завтрашнему приезду гостей. Мария Владимировна привычно взбежала по ступенькам, обогнув переднюю, и чуть ли не врезалась в Полякову, которая беседовала с домоуправительницей по поводу дополнительных одеял и подачи блюд.              — Вернулась, что ли? Думала, ты сегодня ночуешь в Игнашкино, — удивилась Татьяна Алексеевна при виде гостьи. — Только вот по ночам одной шляться не стоит, о чём думаешь только? Дураков хватает.              — Перестаньте с нотациями... — отмахнулась Третьякова капризно. — Принесите мне вина в спальню или где я там сейчас ночую и оставьте наконец в покое!              — Маша, что случилось? Ты пьяна?.. — встревожилась Татьяна Алексеевна, приблизилась к ней заглянуть в лицо, а после обратилась к женщине, что стояла позади Третьяковой. Пожала плечом: — Вроде бы под алкогольными парами, проверь сама.              «С кем это она?»              Мария Владимировна непонимающе обернулась и узнала в фигуре, стоявшей в отдалении и в тени коридора, губернаторшу. Третьякова открыла-закрыла рот, будто рыба. Из-за выпитого она слабо держалась на ногах и даже схватилась за колонну.              — Имеете повод праздновать, но с другими не делитесь?.. — обратилась к ней Лаура Альбертовна озабоченно, даже без толики шутки или претензии. — Мария Владимировна, смóтрите на меня сейчас, словно привидение увидели. Что с вами?..              — Вы?.. — задохнулась Третьякова. — Вы здесь, когда я ждала вас сколько времени там! И обращаетесь как ни в чём ни бывало!.. Скажите, Лаура Альбертовна, если не собирались принимать приглашения, зачем же было меня понапрасну обнадёживать?.. Или это тоже своеобразная форма глумления?!              Язык страшно заплетался, будто ужаленный пчелой. Губернаторша с трудом разобрала её путанную речь.              — Маша, о чём ты...              — Не притворяйтесь, что не понимаете! Вы же получали мои записки, а сейчас разыгрываете комедию!.. Боже мой, и как у вас достаёт совести!              — Маша, какие записки? Я ничего не получала. Между прочим, это ты не отвечала на мои.              Мария Владимировна уставилась на неё в ступоре. Из-за выпитого она не могла скоро соображать и даже собиралась наброситься вновь с обвинениями, когда осознание неожиданно её застигло. Она резко обернулась на Палашку, чуть ли не потеряв равновесия, но устояла. Бедная девочка сжалась, словно перед расстрелом, и под разъярённым взглядом барыни боялась шевельнуться.              — Подойди ближе, — стальным голосом приказала ей хозяйка. — Я сказала: подойди ко мне. — Служанка на трясущихся ногах проделала два шага, но более не сумела. Знала, чтобы была кругом виноватой, а её обман сейчас раскрыли. — Ты, маленькая дрянь, заверила, что передала послания, а сама что?.. Куда ты их дела? Выбросила? Отвечай!              — Н-нет... — девочка засуетилась, достала из кармана платья сложенные в несколько раз записки: и от хозяйки, которые должна была доставить, и от губернаторши. — Я просто... я просто...              — Что «ты просто»? — налетела на неё Третьякова и вырвала бумажки из рук, что тут же рассыпались на полу. — Что ты о себе возомнила, что перечишь мне и не повинуешься мне? Невоспитанная, обнаглевшая, дурная девчонка. Сначала: двадцать ударов, а потом — иди куда глаза глядят, видеть тебя больше не желаю.              Бедная девочка свалилась на колени и стала рыдать, и целовать барыне туфли, чтобы не отсылала, молила о прощении, но той было противно.              Совершенно тошная сцена.              Татьяна Алексеевна шепнула домоправительнице: «Уведите её».              — Стойте, я хочу видеть наказание.              — Маша, перестань... — приблизилась к Третьяковой губернаторша, видя, что рассудок ей застилает гнев и выпитое. Ведь Мария Владимировна никогда не была ни к кому по-настоящему жестокой, а желание увидеть наказание — лишь следствие усталости и расстроенных нервов.              Палашку поднял, как лёгкую куколку, прибежавший на шум лакей и выкручивающуюся и шипящую утащил из коридора; Мария Владимировна тоже была против, она негодовала, почему её служанкой распоряжаются, будто своею собственностью. Ей одной решать её судьбу, яро настаивала она.              Не имея лучшей кандидатуры, она набросилась на Татьяну Алексеевну, ни с того ни сего углядев в ней главного своего врага. Вознамерилась высказать ей все претензии за раз, да чтобы задеть побольнее.              Полякова опешила.              — Обдумаешь Палашкино наказание завтра, но не сейчас... Я прошу тебя, перестань... — увещевала пьяную женщину Лаура Альбертовна, но та была непреклонной. — Прекрати, пожалуйста, так убиваться... Татьяна Алексеевна в чём перед тобой виновата? Маша, душа моя, возьми себя в руки, ты саму себя не слышишь...              Поначалу Мария Владимировна тоже начала вырываться и отходить, как дикий зверь, при попытках схватить, но случайно наткнулась на глухую стену за своей спиной. Тогда г-жа Лукина прочно схватила её за запястье и сразу за талию, прижала к себе в попытке успокоить. Женщина твердила Татьяне Алексеевне, чтобы вернули Палашку обратно сию же минуту и применили к крепостной наказание, какое ей вменила помещица. Но ни Полякова, ни губернаторша не могли позволить ей это сделать — за время управления школой вдоволь насмотрелись на издевательства над крепостными даже за мелкие проступки; ни за что не дали бы возможности Марии Владимировне из-за гнева поступать сообразно худшим человеческим качествам.              — Лар, уложи её, иначе не успокоить истерики, — заметила Полякова вполголоса, чтобы услышала лишь та, которой предназначалось.              Губернаторша согласно кивнула. Наклонившись к шее Марии Владимировны, обдав дыханием, зашептала:              — Идём, пожалуйста, я тебя провожу. Ты устала и выпила лишнего, назавтра всё будет видеться совсем иначе, уверяю тебя. Идём, поднимайся по ступеням. Осторожно, вот так... Господи боже мой, как ты только с Игнашкино в таком состоянии доехала?.. Хорошо, хоть не расшиблась нигде...              Мария Владимировна сопротивлялась, но слабо. Сила, которая зачастую проявляется у пьяных, у неё, к счастью, быстро исчерпалась; и она послушно шла под уговорами, куда вела её губернаторша, хотя продолжила разносить проклятия на всё, что попадалось под руку. В какой-то момент Лауре Альбертовне стало даже смешно: Третьякова тот ещё бес, хотя в речах, в лице, в манерах — святоша. Каждому новому оригинальному проклятию губернаторша поддакивала и внутренне посмеивалась. Однако не могла уразуметь, что её голос, низкий и ласкающий, огонь дыхания, от которого бежали мурашки по спине, плотное кольцо рук, теснота, ходьба шаг в шаг возбудили в Марии Владимировны желание. Потому, как только дверь спальни за ними закрылась, она набросилась на свою спутницу — ей-богу, как дикий абориген.              Губернаторша совсем не ожидала страстного натиска от спотыкающейся о свои же ноги, и, когда попыталась отстраниться, больно прикусили за губу. Если уж там не пожелали исполнять её волю, Мария Владимировна решилась применить свои права командовать в своей спальне и в отношении своей любовницы. Надумала взять сполна то, что так отчаянно надеялась заполучить в Игнашкино, но из-за глупых интриг служанки ей не позволили. Она целовала дико, безумно, отчаянно, не позволяя ни вдохнуть, ни вырваться. Без лишних церемоний наседала, умело расправляясь с завязками её платья, и подталкивая к постели; в темноте Третьякова прекрасно сориентировалась, когда как Лаура Альбертовна совсем растерялась и, не ожидавши, повалилась на кровать. Женщина умело её оседлала, поёрзав и прижав, чтобы не могла вырваться. Завязалась борьба: губернаторша пыталась сбросить с себя ошалевшую женщину, когда как Мария Владимировна находила её сопротивления лишь забавными. Она впилась ей в шею в полупоцелуе-полуукусе. От удовольствия Лаура Альбертовна застонала и даже перестала брыкаться, после чего Мария Владимировна, подумав, что усмирила, спустилась ниже: к ключицам, к груди...              — Маша, я тебя умоляю, сейчас же перестань... — с придыханием, вовсе нетребовательно заявила Лукина, будто рассудок твердил ей одно, но тело жаждало другого. — Ты пьяна и наутро пожалеешь о своих решениях...              — Я пожалею, если остановлюсь... — поддразнила Третьякова, неохотно прерывая свою пытку страстью. Пальцами она возилась с завязками, в темноте не понимая, что к чему. — Дьявол бы побрал твои платья. Если шнуровка здесь, почему не снимается?..              — Это обманка... от подобных негодяев... вроде вас... Мария Вла... Ах! — не смогла закончить губернаторша, так как в губы ей вновь впились с властным поцелуем.              Кончиком языка протянули линию по верхнему нёбу — после этого Лукина совсем растеряла способности сопротивляться. Даже мнимо.              Уперевшись на руки, Третьякова легла рядом, по-прежнему прижимая свою пленницу бедром к кровати, чтобы иметь возможность подтягивать длинные юбки наверх, к животу. Положение из-за смены позы стало менее устойчивым, и губернаторша без раздумий этим воспользовалась: перекатилась и оказалась сверху, привычно доминирующей. Третьякова сладко застонала, вмиг оставив оборону, когда коленка упёрлась ей в промежность, но чудовищно-прекрасней стало тогда, когда после первого прилива удовольствия Лукина наклонилась к ней прошептать очередное благоразумное замечание о надобности прекратить это сумасбродство и сильнее надавила на оплот женской энергии. Третьякова набрала воздух в лёгкие, тело свело судорогой. Стало так хорошо...              Положив руки на бёдра любовнице, то ли в мольбе, то ли в приказе она прошептала пленительно:              — Ещё...              Прерогатива остаться и довести её исступления была заманчивой, тем более когда от прошлой нервозности в Маше не осталось и следа — сейчас её попросту подменило растворённое в крови домашнее вино. Лукина хотела изучить её расслабленные после испытанного оргазма черты лица, услышать стоны и мольбы, срывающееся в отчаянье своё имя с искусанных губ, почувствовать её гибкое тело в связке со своим. Полжизни бы продала за одну минуту её удовольствия. Однако теперь ей рассудок твердил, что Маша не вполне осознаёт, что творит; и нельзя, нет, нельзя воспользоваться этой её слабостью.              Лукина отстранилась.              Решительно и резко, чтобы сразу обрубить любое искушение поддаться. Мария вцепилась ей в платье, но с шёлка хватка соскользнула. Она её не удержала. Без прочих объяснений поняла, что на этом Лукина ставит точку в их нынешней любовной схватке. Однако её мучило одно: почему? почему?..              — Почему?.. — захныкала она, будто балованное дитя, даже больше не губернаторше, а потолку, всей комнате, всему поместью.              — Милая, ты сильно пьяна, — объяснила свои резоны г-жа Лукина, обратно завязывая все бантики на платье, которые успели с неё стянуть. — И не хочу, чтобы нахлынувшую злость на служанку ты выплёскивала здесь, со мной, не совсем осознавая своих действий.              Мария Владимировна не хотела её слушать; эти пустые, чертовски благоразумные объяснения, отчего вновь идёт на попятную, ей надоели. Третьякова пассивно, но лихорадочно сжимала в кулаках покрывало, боясь из-за ярости вовсе выйти из берегов и опять наговорить лишнего. Уж в этом самоконтроль работал на удивление прилежно.              Все её члены враз окаменели, она не могла подняться и высказать свою ядовитую обиду с достоинством.              — Вы снова сбегаете! — сквозь зубы промычала она, распластавшись на постели и дрыгая ножкой. — Почему? Я вам настолько противна?.. Или вы хотите таким способом привязать к себе?.. Ох, как глупо, Лаура Альбертовна! Как мерзко так насмехаться!.. Просто истязаете меня, как вы не можете осознать...              Если для Марии Владимировны негодование было вполне отчётливо обращено в слова, то Лаура Альбертовна услышала лишь сдавленный бубнёж и звуки. Будто женщина говорила с ней на каком-то своём, выдуманном языке. Лукина укрыла женщину шерстяным пледом с софы, так как Маша лежала поперёк кровати, и достать из-под неё одеяла представлялось мало возможным. Сняла туфли. Та даже не обратила внимания на её заботу; сама с собой она развивала какую-то важную мысль, о которой даже не вспомнит утром. А когда повернулась на бок и подтянула к груди коленки, Лукина вытащила из её причёски шпильки, распустила волосы. Ушла вскорости, но уже после того, как Мария Владимировна впала в хмельной тягучий сон, что-то про себя бормоча.       

❰ ... ❱

      Наконец, настал день спектакля. День торжественный, значимый для многих юных судеб, день праздника и перелома устоев. В поместье все будто разом посходили с ума: беготня, хаотичные мельтешения, хлопанье дверьми, гам, взрывы хохота, капризные возгласы, брань и галдёж — всё смешалось в единый балаган, в котором с трудом хозяйка и некоторые посвящённые лица улавливали толк и даже пытались худо-бедно им руководить. Лишь генерал, приехавший с утра пораньше, бродил по коридорам без дела, но с таким важным видом, будто на поле сражения даже пули ему нипочём. Остальные же суетились.              — Племянницам Розенберг положили дополнительные одеяла в комнату? Они мерзлявы ужасно, — наставляла хозяйка поместья, держа прихоти каждого гостя в памяти, но выдавая их бессистемно, невпопад, будто экзаменовала свою домоуправительницу.              — Одеяла положили, госпожа, сама проверила.              — Запомнили, что княгине нашей достопочтенной нужно мясо с кровью? Иначе отодвинет и даже не притронется, да и картошку ей не кладите, всё равно не ест, — продолжала Полякова, вышагивая поспешно, что за ней с трудом успевали. — А вот губернатор предпочитает говядину полной прожарки и чтобы таяло во рту, а то вновь развыступается, что не может прожевать.              — Это тоже предусмотрели, госпожа.              — Не вздумайте перепутать. Насчёт учениц. Их надо покормить сразу, как приедут в поместье, а то потом заляпают все костюмы. И обязательно пошлите Есению за ними следить, а не Буше, а то вдруг опять начнут драться, — напомнила Полякова, а потом вздохнула раздражённо: — Господи, и когда они уже перестанут друг друга колотить? Уже как с ними не разговаривали, как не объясняли, а воз и ныне там.              — Есении передам поручение, госпожа.              — Ящики с шампанским все перенесли в подвал? Нехорошо если будут тёплыми. А апельсины разрежьте кольцами, а не дольками, как в прошлый раз. И не позволяйте генералу Йозефавичусу опять налегать на настойки, я ведь могу и не уследить, он снова чего учудит. Господи прости! Вообще сообщайте, что в поместье они кончились — всё, что было, вылакал в прошлый раз.              — Ящики сейчас перетаскивают. Апельсины нарежут кольцами, а генералу настойки приносить не будут. Мы всё учли, госпожа.              — А это что? — накинулась хозяйка на лакеев, чинно несущих дюжину цветных коробок, чтобы ничто не свалилось. Полякова не помнила, чтобы что-то покупала.              — Наряды Марии Владимировны привезли, здесь карточки от модистки. Их куда сложить прикажете?              — Несите пока в мою гардеробную. Кстати, а комнату Третьяковой подготовили? Туда чету Лебедевых заселим, если не ошибаюсь... или судью всё-таки решили? Голова кругом, уже и не помню ничего!              — Комната пока не готова, госпожа.              — А что так? — нахмурилась Полякова.              — Мария Владимировна ещё не вставала.              — Как не вставала? Время давно перевалило за полдень... Сходите разбудите, поднимите её, хотя, впрочем, лучше я сама. Наполните живо ванную и позовите Палашку. День такой ответственный, все с ног сбились, а она нежится. Вот даёт!..       

❰ ... ❱

      Действительно, Мария Владимировна была единственной во всём поместье, кто мирно отдыхал в постели и ни о чём не волновался. Заснув поперёк кровати, во сне она всё-таки перевернулась, однако перепутала стороны и теперь ступнями мяла подушки. В одеялах, своих одеждах и пледе запуталась страшно и изнывала от духоты, хотя по-прежнему безмятежно и сладко посапывала. Стоит признать, сдобренный двумя графинами домашнего вина сон поразительно крепок, иначе бы женщина ни за что не позволила бы себе отсыпаться в столь значимый для неё день.              Когда Татьяна Алексеевна нарушила её покой, она лишь повернулась на другой бок и пожевала губами.              — Мария Владимировна, поднимайся, пожалуйста, а то так и спектакль свой проспишь... — проговорила Полякова с добродушной усмешкой и так браво, будто скандировала стих перед толпой. Гостья недовольно завозилась в путаном клубке из одеял.              — Доброе утро... а который час? — хрипло и тихо отозвалась Третьякова, совершенно растерянная льющимся из окон светом и своим непривычным положением в кровати. Она задумала выпутаться, чтобы хотя бы протереть веки, но лишь напыжилась, запуталась сильнее и по итогу заскулила.              — Ну и пьянчужка, похуже генерала будешь, — засмеялась над подругой Полякова, помогая ей освободиться из душащих оков-одеял. А после поднялась открыть форточку: комнату непременно следовало проветрить.              — Татьяна Алексеевна, я вчера вам наговорила много лишнего и сделала то, чего не стоило...              — Да уж... Кто б мог подумать, а? В тихом омуте, как говорится... — поддела её хозяйка поместья. — Не мучь себя, ладно; что было, то прошло. Я не в обиде нисколько. Но ты поднимайся живее, приходи в себя, после будешь нежиться. Приказала набрать тебе ванну, а то в таком виде показаться гостям даже стыдно. Всё-всё, Маша, давай, не время прохлаждаться.              Мария Владимировна спрятала лицо в ладонях: ей стало одновременно и смешно, и совестно за своё поведение. Всё ж таки не девица вовсе, а вчера такой спектакль в пьяном угаре им устроила. И ведь век будут помнить! И попрекать при всяком удобном случае!              — Вставай, кому сказала, — шуточно-грозно бросила ей в дверях Полякова. — Смотри, отправлю сюда генерала, а он и мёртвого из могилы подымет. Скольких в полку растормошил после попоек, будет ему воля вспомнить молодость! Хоть делом займётся, а то путается под ногами. Маша! Всё, я ушла, а ты живо вставай... Срам-то какой, а с виду приличная барышня...              Третьякова рассмеялась колокольчиками.              «Вот шельма! Точно теперь проходу не даст своими шуточками...»              Потянувшись и сладко кряхтя, она откинула от себя одеяла и поднялась. Разум был чуть мутным, будто внутрь налили кислого молока, чуть-чуть покачивало и взгляд трудно фокусировался, но женщина понадеялась, что вскорости само пройдёт. На душе, несмотря на вчерашние происшествия и ожидаемый час спектакля, было совсем покойно. Она решила не торопиться и не поддаваться суете: всё, что от неё требовалось, она выполнила за прошедшие два месяца, теперь оставалось лишь пожинать плоды. Почти что уверенная в успехе, она глубоко вздохнула, чтобы стрясти с себя остатки нервозности. Вышла из спальни принять ванну.              Среди устроенной беготни в коридоре она казалась праздношатающейся; с ней здоровались впопыхах, кто-то, не заметив, проскакивал мимо, кто-то о чём-то ей докладывал. Мария Владимировна всем лучезарно улыбалась.              «Надо же, устроила... — посмеялась она про себя творившейся суматохе. — Сначала Татьяна Алексеевна сама заведётся, а потом доведёт до ручки и всех остальных».              В ванной копошились служанки, наливали до того горячую воду, что от неё исходил беловатый пар. Положили внутрь простынь, чтобы случайно не обжечься, капнули масел, на табуретку сложили полотенца; а после обернулись к госпоже помочь ей раздеться.              — Не надо, я справлюсь сама.              Как мыши, служанки шмыгнули за порог; Мария Владимировна осталась одна, в тишине и покое. Она чувствовала, что с сегодняшнего дня станет совсем иной, что пришло время содрать старую кожу — отныне она ей лишь мешалась, и вздохнуть полной грудью. Подойдя к этой минуте через всеобъемлющее смиренье, она ощущала в себе мягкость, но гибкость и изящество. Будто бутон лилии, не ломающийся под порывом ветра, а принимающий всё своё несчастье и всё счастье, она вновь расцвела. Взглянула в овальное зеркало открыто и честно и наконец узнала себя: за чёрным траурным платьем, привычным и уже полинявшем, в разорванных чулках, скверном нижнем белье скрывалась любящая женщина с живым бьющимся сердцем, и никакой наряд не способен был отнять её внутренней красоты.              Мария Владимировна обнажилась, одежду бросив в углу, зная, что больше никогда её не наденет. Слишком долго пряталась за чёрным нарядом, как за уродливым щитом; довольно самоунижений.              Погрузилась в воду, сначала по плечи, а затем вовсе с головой. Ей приятно было ухаживать за собой: душистым мылом она натирала голени и живот, и плечи; аккуратно промыла свои длинные, почти достающие до локтей, волосы; водила пальцами по бархату кожи, медленно и изучающе, будто только-только знакомилась с новой собой.              В воде, тёплой, благоухающей и обволакивающей, ощущала себя как в неге; и растягивала минуты ласковости к себе. Осознавала, что лишилась всех шипов и более не сможет никого ранить; а все действия её впредь — не из боли, не из желания защититься, а лишь из любви, единственного залога душевного благоденствия.              Нежная улыбка запечатлелась на её губах.              В ванную комнату вошла губернаторша, и Мария Владимировна, обернувшись, встретилась с ней взглядом. Она не дёрнулась, не испугалась ни на миг её вторжению, не поспешила прикрыться, хотя из-за мыла вода приобрела мутный беловатый оттенок, оттого надёжно прятала её тело. Лишь непокрытыми плечами и острыми коленками можно было любоваться.              — Я не помешаю вам? — осторожно спросила г-жа Лукина, остановившись у порога, ожидая сразу уйти, если ей откажут.              Мария Владимировна чуть качнула головой.              — Вовсе нет. Проходите, пожалуйста.              С первого взгляда Лаура Альбертовна заметила, что в Марии Владимировне что-то изменилось; она смутно восприняла и не смогла бы описать словами, но ощутила хотя бы в выражении её глаз. Женщина посмотрела на неё кротко и правдиво; как смотрят с картин.              — Я без порученья, лишь хочу знать, как ваше самочувствие.              Мария Владимировна не торопилась с ответом, лишь глядела на неё вопросительно и томно из-под длинных ресниц. Затем улыбнулась — и эта улыбка, мягкая, внеземная, стала ответом. Лукина засомневалась: она никогда не видела её такой умиротворённой и одновременно пленительной, будто ранее, даже во сне, Мария Владимировна была охвачена цепями, а теперь как-то сумела снять с себя их. Ничего в ней не осталось от той женщины, что болезненно и измождённо взирала на неё с порога собственной гостиной, когда они встретились зимой. Теперь в ней светилось тихое умиление благородных чувств; она была прекрасна и нежна, без стыда сводила на ней звёздный взгляд, как бы раскрывавший главную тайну её души. Тайну простую и справедливую. Лукина поняла, что она говорила ей.              «Вот я вся перед вами, открыта и нага, и в вашей воле, судить ли меня, отвергнуть или обласкать. Лаура Альбертовна, я люблю вас».              «Люблю».              Лукина взяла её руку, покоившуюся на краю ванной, и поцеловала костяшки. А затем потянулась к губам и на них оставила невесомый, кроткий отпечаток.              На немой вопрос Мария Владимировна получила немой ответ. Почувствовала сладость в сердце, будто украдкой ей туда мёда налили.              — Ладно, я пойду, пожалуй, а то Татьяна Алексеевна там ног под собой не чует, а если узнает, что я тут от неё прячусь, мне точно не поздоровится.              — Ладно...              Однако помяни беса, он тотчас появится. Полякова влетела в ванную комнату без стука и без всякого смущения; взглянув на женщин, спесиво закатила глаза.              — Вас и на минуту нельзя оставить, погляжу! Ты, моя дорогая, придумала, что будешь делать с отметиной на шее? Не дай бог, кто разглядит! — Полякова указала на кровоподтёк около ключицы: следы вчерашнего хмельного любовного порыва Третьяковой.              Создательница творенья протянула руку к губернаторше, чтобы показала. Подавила смешок: «Извольте, но за это я извиняться не стану, этим я горда».              — Аккуратнее же надо! Хорошо, что я глазастая. Лаур, на вот, примерь-ка эти ожерелья; вдруг подойдут.              Полякова раскрыла первую бархатную коробочку, где покоилось широкое серебряное украшение с крупными гранёнными изумрудами. Лукина взяла, приложила к себе и посмотрелась в зеркало. Однако несмотря на красоту, для их целей ожерелье не подходило: сидело слишком низко и открывало темноватое пятнышко во всей красе.              — Давай другое. Шустрее, Лукина; не будем же полдня тут сидеть.              Лаура Альбертовна взяла другое украшение: мелкие гранаты в серебре, будто капельки крови, на тонких цепочках стекали с шеи и переливались в лучах.              — А что здесь? — спросила Третьякова, указывая на третий футляр. Полякова подала ей. Самое широкое, но никак не отяжелявшее ожерелье из прочих: пять ниток белого жемчуга сходились к крупному овальному агату в обрамлении россыпи бриллиантов.              Лаура Альбертовна померила и его тоже.              — Ну, с гранатами или это? — нетерпеливо вопросила Полякова.              — Мне нравится третье, — заметила Мария Владимировна.              Лукина пожала плечами: «Значит, будет третье».              Полякова наспех уложила прочие два в футляры обратно и что-то собиралась подругам заявить, когда в ванную вошла m-lle Буше с лучезарной улыбкой и заискивающим: «Bonjour!»              Мария Владимировна неуютно поёрзала: отчего вдруг решили устроить консилиум прямо тогда, когда она принимает ванну. Однако, кроме неё, сей факт никого не смущал.              — Обожаю празднества! Это всегда так волнительно, так животрепательно!.. — чуть ли не пропела француженка внимательно глядящим за нею дамам.              — Животрепещуще... — поправила Третьякова, однако женщина не обратила на неё внимания.              — Девочки уже готовы, им прямо не терпится, — продолжала она. — Вчера с трудом улеглись, а утром встали ни свет ни заря. А поведение — не придраться, прямо шокирует. А я зашла узнать, можно ли нам выйти прогуляться вокруг поместья, а то, думается, им нужно чуть выпустить энергию — надолго их смиренности не хватит.              — Прогуляйтесь, но только Есения согласится сопровождать, — ответила Полякова.              — Merveilleux! Тогда нас не теряйте, мы думаем исследовать весь ваш сад! — расплылась в улыбке m-lle Буше, ни словом не упомянув, что план её заключался в том, чтобы сбагрить детей Есении, а самой гулять с генералом. Что-что, а женщиной она была одинокой и небогатой, а генерала порядком измотали его безответные чувства и ему хотелось уже... хоть чего-нибудь. Прежде чем выйти, француженка легковесно заметила: — Мария Владимировна, вы сегодня просто очаровательны! Пьёте какую-то микстуру?              Женщина сконфузилась. Если не считать её вчерашней дегустации домашнего вина, она более ничем не злоупотребляла.              — Ну, секретничайте! Au revoir! — и унеслась, утянув за собой шлейф из насыщенного запаха пачули, от которого, при долгом вдыхании, начинала болеть голова.              Оставшиеся дамы многозначительно переглянулись, будто бы выискивая виноватую: кто из них троих додумался нанять эту заграничное несуразное существо работать в их школе?              — Так, Мария Владимировна, вылазьте уже, вода давно остыла. И одевайтесь, мне будет нужна ваша помощь в развлечении гостей, вскоре ведь прибудут. Вы же изучили все темы, что я писала вам в листке? Учтите, я на вас рассчитываю. — И тоже собиралась уйти, прихватив с собой губернаторшу. Уже в коридоре кому-то приказала: — Подлей ей воды, околеет! И принеси одежду, она в моей гардеробной. Шустрее! Шустрее!              Мария Владимировна улыбнулась этой суматохе, так как смотрела на неё со стороны, но не была её частью.       

❰ ... ❱

      Сразу после ухода хозяйки поместья с г-жой Лукиной в ванную комнату вошла последняя посетительница, Палашка. Не решаясь поднять на барыню глаза, она шмыгала туда-сюда в ожидании, когда ей позволят говорить и принести извинения. За бессонную ночь осознала, что поступок её не имеет оправдания, что она дурная, скверная девчонка, но лишь скромно надеется, что Мария Владимировна простит её.              Гнев на служанку у Марии Владимировны в самом деле сошёл на нет, и применять к ней телесного наказания она более не мыслила (и даже ужаснулась себе, что имела когда-то такую идею); однако окончательного решения, что делать в подобной неприятной ситуации, пока не приняла. Оставить всё, как устоялось прежде между ними, было бы ошибкой: служанка слишком далеко зашла в своих кознях, лгала прямо в лицо и совсем потеряла почву под ногами.              Тянуть тоже не следовало: зачем напрасно её истязать ожиданием? Милосерднее высказать всё сразу. Третьякова выделила себе несколько минут на раздумья, попросив служанку сходить за её одеждами. Тем временем сама выбралась из ванны, укуталась в полотенце и обернула полотенцем волосы.              На самом деле, Мария Владимировна знала, как подобает поступить, но тешила себя надеждой отыскать другой, щадящий вариант. Напрасно. Палашка вернулась с коробками от модистки, но иной вариант так и не пришёл на ум.              Мария Владимировна села на стул, позволяя девчонке возиться с её волосами, потом растереть ей колени и локти маслом, надушить ей шею и область декольте. Долго они молчали. Третьякова хмурилась, служанка прятала стыдливый взгляд, сильно горбилась. Наконец, помещица заговорила:              — Ты ведь понимаешь, что я не могу оставить тебя при себе после открывшейся вчера правды, Палашка. Твоя нелюбовь к Лауре Альбертовне толкнула тебя в череду безобразных поступков, и я не смогу довериться тебе опять. Ты сделала мне очень больно в угоду собственных мечтаний. Вижу, тебе совестно, но это не перекрывает твоих злодеяний. Завтра я отошлю тебя к своим родственникам, будешь к их людям приписана. Если поладишь с ними, отнесутся с добротой; и надеюсь, их ты не разочаруешь.              — Да, барыня... — выдавила из себя девочка через силу. Худшего наказания она и представить не могла — быть отосланной прочь, навсегда лишиться возможности прислуживать той, которую обожала до умопомрачения. Это разрывало сердце, и от боли слёзы текли градом, как бы Палашка ни старалась их спрятать.              — Ступай. Я распоряжусь о тебе завтра, когда вернёмся в Игнашкино. Можешь начать собирать вещи.              — Да, барыня... — пролепетала она и в отчаянье выбежала из комнаты, ничего не видя перед собой из-за скопившихся солёных алмазов в глазах.              Марии Владимировне было жаль, но решение оставила неизменным.              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Гордись моим сломанным сердцем, сломавший его,       Гордись моей болью, неведомой мне до того,              Гордись моей ночью, чью тьму погасил ты луной,       Смиреньем моим перед страстью твоей, но не мной,              Не полною чашей девичьих страданий и слез,       Которой ты мог бы хвалиться, хмельной, как Христос,              Раскрыв мне манящие новым мученьем объятия.       Смотри! Я краду у тебя распятье!