Дворянское гнездо

❰ ... ❱

      Вопреки ожиданиям Татьяны Алексеевны, Мария Владимировна сошла к гостям ближе к началу спектакля. Держась рукою в белой перчатке за перила, сначала осмотрела широкий украшенный холл с распахнутыми дверьми в залы, где кучковались все важные люди их губернии. Звучала ненавязчивая музыка под гул голосов и шаги, и шорох движений, как в улье; лишь иногда слышались отдельные смешки мужчин или скрип ножек стульев по паркету. Некоторых гостей она узнавала легко: вон, справа, собрав вокруг себя компанию из достопочтенных дам и чиновников, разглагольствовал генерал Йозефавичус, в чьи обязанности было вменено развлекать дребезжащую княгиню, чтобы ей ни на миг не стало скучно. Он раскраснелся, слова быстрым неудержимым потоком лились из его уст; и окружение его ему поклонялось без задней мысли и слушало, заглядывая в рот. Он легко умел командовать и всегда находил — кем.              Отвлёкшись от генерала, Мария Владимровна посмотрела в другую сторону залы: вклинившись в оркестр, m-lle Буше развлекала публику своей игрой со скромными щебетаниями и ловила бесчисленные комплименты мужчин под молчаливым укором их ревнивых жёнушек; и кокетливо хихикала им со свойственными ей ужимками. А рядом Татьяна Алексеевна с Есенией, будто та её тень, подходили к то одной чете, то к другой узнать их мнения и всем ли довольны.              Среди привычной компании приятелей, во фраке и накрахмаленной рубашке с лиловым галстуком стоял губернатор: то хмурился, то расплывался в улыбке и иногда, обернувшись вполоборота, о чём-то докладывал жене, видимо, чтобы та лучше понимала предмет их разговора, в котором почти не участвовала. Г-жа Лукина держалась за локоток супруга и сохраняла за собой ту учтивую неприкосновенность, какая всегда возникает у властных натур в окружении поклонников под протекцией мужа. Она была в чёрном шёлковом платье с чёрными лентами в корсете и безо всякой отделки по юбке. Из-за низкой посадки лифа во всей красоте открывались покатые белые плечи и шея в жемчуге и с крупным агатом, идеально подошедшим к ямочке между ключицами. На руках — короткие перчатки из чёрного гипюра в крапинку, а в поднятых и уложенных аккуратно волосах вставлены шпильки с переливающимися камушками-бриллиантами.              Встречаясь еженедельно с Лаурой Альбертовной и видя её теперь совсем иначе, Мария Владимировна удивилась, какой недосягаемой она видится издалека и всему её окружению. Если бы сейчас в залу вбежал юродивый дурачок и опрокинул на гостей ведро грязи, лишь к госпоже губернаторше эта грязь бы не прилипла, когда остальные — в своих чудесных нарядах и украшениях — от неё бы отряхивались. Держалась Лаура Альбертовна чрезвычайно прямо и находила умные короткие реплики, если к ней обращались; но всё-таки предпочитала внимательно изучать и дарить сдержанные улыбки, занятие увлекать общество разговорами без сожалений отдала супругу.              Мария Владимировна поняла, что засмотрелась на неё неприлично долго, когда случайно, тоже не глядя по сторонам, в неё влетела графиня Розенберг. К счастью, обошлось без падений. Та её сначала не узнала и принялась кудахтать-извиняться, но присмотрелась, сощурилась и открыла рот в изумлении.              — Неужели это вы, Мария Владимировна? Не снится ли мне? — графиня замотала перед собой веером, отчего перу, вставленному в её волосы, стало угрожать несуразно распушиться. — Ах, как вы хороши, даже не верится глазам! Нет, скажите, скажите же что-нибудь, чтобы привести меня в чувства, потому что не бывает таких сказочных преобразований.              — Вы мне льстите, Любовь Анатольевна, — скромно заметила Третьякова. — Однако благодарю.              — Вот чего-чего, а такого греха за собой ранее не замечала. Давайте спускаться, что стоять на лестнице? — опомнилась графиня, а затем обернулась к своим племянницам: — Идёмте, мои голу́бки, хватит вам крутиться у зеркала.              В самом деле графиня несильно преувеличила, так как Марию Владимировну без её опостылевшего траурного платья и тугого пучка на затылке было трудно узнать. Она была в одном из своих счастливых дней. Внутреннюю её прелесть, простую и много выстрадавшую, уже было ничем не скрыть, напротив, она выделялась явственно в точёных изгибах мраморных плеч и ясном взгляде. В своём кремовом тюлевом платье, с лебяжьей походкой и манерах она была очаровательна. Она проходила мимо — на неё засматривались, словно окружена световой загадочной каймой, однако никто не мог узнать ни её саму, ни тайны её притягательности. Она чувствовала, что всё вокруг неё должно быть само по себе хорошо, — и улыбалась этому естественно, но изящно.              Не успела она преодолеть и половины залы, чтобы войти в круг губернаторских знакомых — туда и только туда она стремилась, как Татьяна Алексеевна зацепила её за локоток.              — С тобой желают познакомиться, идём, пожалуйста, — безапелляционно заявила хозяйка поместья, уводя её в противоположную сторону и по-прежнему ужасно суетясь. — Это чета Мягких, недавно приехали из Москвы на дачу и пробудут здесь до осени; такая у них привычка, — сказала Полякова, указывая куда-то влево. — А вот господин Перевозчиков, банкир и не последний человек при дворе; обязательно сядешь с ним рядом, холост, состоятелен... хотя имеет не лучшую репутацию... — засомневалась она: перевешивает ли недостаток его достоинства. Банкир ни с того ни с сего поцеловал сам себе перстень на мизинце. Женщины переглянулись.              — Мне уже сделали одно предложение, Татьяна Алексеевна, запамятовали? — отозвалась Мария Владимировна еле слышно и со смешком. — Но и это неважно. Вы ведь знаете о моих предпочтениях.              — Не смей так шутить! — пригрозила ей Полякова, хотя не без улыбки, поняв весь подтекст её слов. — Слава Богу, что о ваших предпочтениях знаю лишь я и замешанная в них особа. О таком нужно помалкивать. А выглядишь, скажу без прикрас, ты великолепно сегодня, никак не угадать, что вчера с трудом на ногах держалась...              — Вы до смерти мне будете об этом напоминать?..              — И дольше... Ах, вот, пожалуйста, господа, позвольте мне представить вам создательницу сегодняшнего вечера... — проголосила Татьяна Алексеевна, вмиг изменившись и в голосе, и в лице и без угрызений совести отдав Марию Владимировну в лобызающие руки важных гостей поместья. Её вынудили вести беседу, отвечать на расспросы и премило улыбаться так, что никто бы не догадался, куда в самом деле тянется всё её существо. Она не решалась оглянуться на губернаторшу и не решалась покинуть тот кружок обожателей, в который её затолкнула Татьяна Алексеевна. Всё же принимать похвалу было приятно, а когда к ней обращались по всякой теме, она чувствовала лестное желание ей угодить и оплачивала это внимание щедро, оттого то пуще возрастало. Невозможным было просто извиниться и уйти, потому принуждённая улыбка счастья то и дело играла на её розовых губах.              — Мария Владимировна? — её окликнули строго и учтиво. Женщина обернулась рефлекторно, даже не успев узнать по голосу.              Перед ней возник Алексей Сухарев в застёгнутом на все позолоченные пуговицы красном чиновничьем мундире. Отвесив поклон, он наклонился поцеловать ей кончики пальцев; а когда поравнялся, Третьякова чувствовала, что он не сводит с неё глаз. Ей сделалось неловко.              Чиновник действительно был заворожён. Он изумлялся, как сильно Мария Владимировна, которая сначала показалась ему совершенно невзрачной и чуть ли не слабой умом, теперь расцвела во всей своей силе женского молодого тела. Ни румян, ни белил, ни сурьмы — никакой фальши не разглядел в её миловидном лице; а все улыбки, которые озаряли её, исходили, казалось, из внутреннего источника благоденствия. От неё благоухало чем-то сладким, он придвинулся ближе, чтобы чувствовать. Повернувшись, чтобы пропустить мимо себя гостя, она случайно кончиками пальцев задела его раскрытую ладонь и спиной прислонилась к его груди. Их близости никто даже не заметил, но Мария Владимировна повернулась — в робости и в извинении, что сильнее упрочило в чиновнике желание заполучить её.              Такая женщина — статная и в меру сдержанная — была нужна в его карьерных притязаниях; она была ему выгодной, как скупщику ювелирных побрякушек для коллекции — крупный индийский агат. Он умело вклинивался в разговор и каждый раз сгибал шею к ней в жесте мнимой покорности, но с прочным намерением обладать.              Мария Владимировна делала вид, что не замечала его ухаживаний. Ей не хотелось портить вечер сложными объяснениями с чиновником, почему их брак в её понимании дело совершенно немыслимое. Чем сильнее он наседал на неё — причём совсем незаметно для окружающих! (лишь Татьяна Алексеевна, будучи в курсе дела, вопросительно на них поглядывала) — тем сильнее возникало желание отодвинуться. Навязчивое поклонение ей было малоприятным, однако она терпела его, как терпят тупую боль в ребре из-за корсета.              — Ба, ну красавица! Сильфида, иначе слов не подобрать! Мария Владимировна, дайте пожать ваши пальчики, — проголосил губернатор за их спинами, что весь кружок на него обернулся.              Вместе с собой он привёл и супругу; на таких мероприятиях они почти не расставались — так уж было принято с начала их брака.              — Всё-таки поражаюсь, до чего вы большие оригиналки: устроили вечер умно и со вкусом. Поручите мне, да любому мужу здесь — опростоволосимся! А вы вон как... Гордость за женскую деятельность меня берёт.              — Александр Семёнович, подождите распинаться, вы ещё не видели представления, — огорошила его Полякова.              — Ну, тут у меня нет вкуса никакого, сознаюсь. Что мне Ларушка шепнёт, то и станет моим мнением, то я и разнесу всем остальным на всю губернию.              — А я не знал, что вы подкаблучник, — посмеялся над губернатором господин Сухарев. Тот сверкнув на него многозначительным взглядом и заметил с лукавой улыбкой:              — Когда убеждён в качествах жены, им легко стать, — он закивал и достал из сгиба своего локтя запястье жены, смачно чмокнул в перчатку. Шепнул, но все слышали: — Ну, не дуйся, что раскрываю всем наши секреты. Нужно же учить уму-разуму молодёжь.              Лаура Альбертовна с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Ответила:              — А неужто вы уже дряхлый старик, что взяли на себя эту роль?              Тот сконфузился театрально, и вся компания рассмеялась.              В их кружке сгруппировался весь цвет их губернии и главные гости, что приехали по приглашению Татьяны Алексеевны из столиц весело провести время. На них заглядывались небогатые помещики, зелёные юноши, средней величины чиновники, что не смели подойти из-за условностей.              Беседа протекала оживлённо.              Мария Владимировна глядела на губернатора: на его полноватую фигуру во фраке, бакенбарды и рябые щёки. Во всех его речах была весёлость и раскованность: что бы он ни сказал, что бы ни выдал, ему всё простят из-за тех заслуг, которые имеет. Он был добродушен и легко становился центром компании; внутреннее его довольство гармонизировало с довольством внешним. Мужская сила охотника-завсегдатая, что без страха ходит на медведей, вместе с характером преданного семьянина выделялись просто и внушительно, что заслуживало почёта. С особенной лаской он обращался с женой, даже хвастался ей, но Марии Владимировне вдруг открылось, что для него она — это такой же трофей, как и шкура убитого зверя, лежащего в его бильярдной.              «Он не подозревает... — с ужасом, но торжеством думала Третьякова. — Даже не подозревает о нашей связи».              Ей сделалось очень нервно так открыто и невинно смотреть в лицо губернатора, зная, какие пошлости она вытворяла с его женой. Однако одновременно с этим испытала азарт сокрытого ото всех прелюбодеяния.              Ей не было стыдно.              Если бы сейчас ей бросили в лицо все обвинения, она бы вскинула подбородок и ни за что не отказалась бы от своих поступков.              Однако Мария Владимировна глядела лишь на губернатора, но улавливала всякое движение, всякий жест, грацию и безучастное молчание его супруги, что стояла рядом и держала Александра Семёновича за локоток. Каждый раз Третьякова делала усилие над собой, чтобы не скользнуть по ней взглядом и не вспыхнуть. Её мучило, что г-жа Лукина перед ликом Бога и в глазах их кружка принадлежала супругу и была за ним, как за каменной стеной, а для неё оставалась лишь управительницей их губернии и учредительницей школы для крепостных крестьянок.              — Нет, все идеи, которые вы увидите принадлежат лишь Марии Владимировне. Я не вправе отбирать её хлеб, — проговорила г-жа Лукина и тотчас же с нежной улыбкой посмотрела на предмет своего замечания. Лукина чуть повела бровью и не разорвала взгляда, как бы интересуясь: «Милая, что с тобой? Почему молчишь?» — на что Мария Владимировна сподобилась сделать ответный комплимент.              Прозвучал первый звоночек — как в театре, и публика неторопливо направилась к залу, где будет даваться представление.              — Позвольте? — предложил свой локоть г-н Сухарев, и Мария Владимировна не нашла учтивого предлога отказаться.              Смешение из лиц о чём-то болтающих, смеющихся, напряжённых, расслабленных, весёлых и предвкушающих сливалось в одно прочное впечатление. Однако одно лицо — змеиное и злое с презрительной усмешкой — мелькнуло, но запечатлелось в памяти будто искра во тьме; сердце Марии Владимировны пропустило удар. Она высвободила руку из локтя Сухарева и схватилась за предплечье губернаторши, кого-то по пути толкнув, кому-то наступив на ногу. Лаура Альбертовна не ожидала и растерялась, когда Третьякова обожгла дыханием её ухо.              «Она здесь», — шепнула Третьякова, будто губернаторша должна была сразу понять, о ком речь. Но Лаура Альбертовна лишь непонимающе нахмурилась.              «Крещенская, — твёрдо проговорила Мария Владимировна. — Зачем вы её пригласили?»              — Переставайте шептаться, а то займут самые выгодные места, — прервал их диалог губернатор. — Идёмте, идёмте, дамы. Мы задерживаем поток.              Женщины в самом деле выпрямились. Лаура Альбертовна вошла в залу направляемая супругом и заняла своё место в центре. Перед ними, чуть левее, сели г-н Сухарев с Марией Владимировной. Чиновник постарался поддерживать их беседу, но каждый раз натыкался на откровенное равнодушие своей спутницы. Она оборачивалась и окидывала взглядом всю публику, и своей вертлявостью и напряжённостью смущала Алексея.              — Мария Владимировна, у вас что-то случилось? Вы кого-то потеряли? — не выдержал он и задал вопрос прямо, устав бороться за её внимание.              — Простите, вы что-то сказали?              — Я спросил, — сухо повторил чиновник, — вы кого-то потеряли?              — Да, да... Я заметила давнишнюю знакомую в толпе, я не знала, что она тоже будет. Мы столько не виделись, — прощебетала Мария Владимировна, переходя от одного лица на другое; ведь не могло же ей показаться?              — Уверен, мы сможем вместе отыскать её после спектакля, — проговорил чиновник, досадуя, что она его не слушается и по-прежнему смотрит на всех, но никак не на него. Взял за руку, а когда Мария Владимировна постаралась отнять, он стиснул сильнее и не позволил. Решил, что их отношения почти решены, и он может позволить себе эту вольность.              Дали второй звонок.              — Скоро погасят свет. Бессмысленно сейчас её выискивать, вы согласны? Мы обязательно встретим её после.              Мария Владимировна была вынуждена кивнуть и сесть прямо. Лакеи проходились гасильниками по свечам, в зале стало сумрачно, повсюду каскадами пролетали шепотки и шелест одежд. Дали третий звонок, заперли двери. Рука Марии Владимировны была зажата по-прежнему в руке чиновника, она попыталась незаметно её высвободить, но ей не дали. Смирилась и оставила, как есть.       

❰ ... ❱

      Заиграла быстрой трелью музыка. Затем — оборвалась, резко и неожиданно; медленно пополз занавес, открывая декорации и начало действия спектакля.              С первой минуты Мария Владимировна почувствовала трепет — она боялась, что кто-то из учениц испугается толпы, запутается в словах, расплачется прямо на сцене и убежит; или сюжетные повороты окажутся слишком мудрёными, и публика просто-напросто не воспримет; или в актёрские таланты крепостных никто не поверит и, хотя одобрят их затею со спектаклем, школа не получит нужного ей финансирования. Однако всем этим страхам не суждено было сбыться. Постановка для непритязательных помещиков российской глубинки и столичных гостей одинаково показалась изобретательной, со смелыми и забавными ходами, философской и с чудными костюмами, песнями, танцами и музыкой. Путаная история метаморфоз в лесном лабиринте исканий во многом смешила, и по залу то и дело прокатывался гром хохота. Самые юные воспитанницы играли фей и эльфов, что сначала восприняли вторжение возлюбленных в их лес опасливо и подбрасывали им неприятностей — одну за одной; их звонкие детские голоса заводили умилительные простые песенки, что публика легко запоминала мотив и даже стала подпевать. Возлюбленным из-за проделок лесных жителей поначалу было несладко, и за их завуалированным путешествием все догадались о смысле: переход леса означал их духовное перерождение из крепостных крестьянок в милых образованных барышень, а бежали они самоотверженно из афин через лес — к свободе от угнетателей, от трусости, от крепостного ярма.              Более всего всем понравился лесной дух Пак, которого играла особенно бойкая, со звонким голоском и плотным тельцем воспитанница. Она без страха кружилась по сцене, общалась с публикой, смешила, кричала, топала ножками, прыгала и бегала — словом, очаровала всех!              Когда актрисы вышли на поклон, все разом и держась за руки, зал встретил их грохотом аплодисментов, и овации не прекращались до закрытия занавеса. Девочка, игравшая Пака, особенно выделилась даже без игры: исполнила книксен, — ей засвистели одобрительно. Под несмолкающие аплодисменты лакеи поднесли актрисам по корзинке цветов, а затем ещё премьершам пышные букеты. Мария Владимировна не ожидала. Она даже не задумалась над тем, что публика сочтёт важным сохранить традиции — поднести актрисам цветы. Она обернулась на Лауру Альбертовну узнать, её ли это проделки, но губернаторша тоже ни о чём не подозревала и тоже улыбалась ошеломленно.              Маленькая актриса, исполнительница роли Пака, тоже схватила свой букет — несомненно, один из самых роскошных. Картинно опустив свою головку к бутонам вздохнуть аромат, она застыла с округлёнными глазами. В её лице, доселе торжествующем, застыла маска ужаса, с губ так и не сорвался пронзительный крик.              Мария Владимировна, глядя на неё, подалась вперёд.              «Что такое, крошка?»              Она хотела выйти из ряда, схватить ребёнка, но не дали. Затем Третьякова увидела, что один из бутонов будто бы двигается сам по себе и плавными движениями тянется вверх.              Господи!              То был не цветок вовсе!              Среди бутонов проявилась ромбическая головка змеи, она вытянулась и, высовывая длинный язычок, глядела в искажённое ужасом личико ребёнка.              — Змея! В букете змея! — визгливо закричала какая-то дама с первого ряда, что тоже не могла свести глаз с юной примы.              Дети завопили вмиг оглушительно, и это удивительным образом подействовало на малышку — она оттолкнула от себя букет, что тот вместе со змеёй упал прямо перед первым рядом зрителей. Дамы заверещали враз и повскакивали на стулья, замахали руками, кто-то упал навзничь. Последние ряды ничего не сообразили и пуще прежнего взвыли в овациях. Мария Владимировна рвалась выйти из ряда, но толкотня не позволила ей пройти и два кресла.              Всё случилось за мгновения.              Какой-то гусар перескочил через стулья, вмиг оказался перед злосчастным букетом; змея из него уже выползла и испуганная шумом и толкотнёй, бросалась на всё, что двигалось. Гусар схватил её за хвост и откинул в сторону от зрителей, прямо над головами детей, на сцену; тварь хлопнулась о декорацию, перевернулась и поползла. Какая-то малютка, не заметившая, случайно наступила ей на хвост. Гадина её укусила за щиколотку. К действу подскочил неравнодушный, закинул ребёнка на плечо и стал топтать змею ногами.              Теперь все зрители наконец поняли происходящее.              Зал наполнился визгами дам, грохотом стульев, скрипом и топотом.              Марию Владимировну понесло толпой. Чтобы оставалась невредимой, г-н Сухарев прижал её со спины и подталкивал к выходу, но она вырывалась из его хватки, пытаясь добраться до детей. Невообразимая сила открылась в ней — сила, доступная только матери в минуту, когда её чаду угрожает опасность, и Мария Владимировна освободилась от душащего объятия, растолкала локтями себе дорогу к сцене.              К счастью, змея уже была задавлена.              Женщина переняла рыдающего навзрыд ребёнка, посмотрела в лицо спасителю. Тот отбросил чёлку, перевёл встревоженный взгляд с умерщвлённой твари на Марию Владимировну, произнёс: «Это гадюка, госпожа».              

Комментарии

      В название главы вынесена строка из стихотворения Эмили Дикинсон:              Лишь маленькая тварь       Спешит родиться —       Чтоб показать себя       И удалиться.